Текст книги "Потерявшая сердце"

Автор книги: Анна Малышева

Соавторы: Анатолий Ковалев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Ведь это капитан, братцы! – восторженно воскликнул кто-то.

– Я слыхал, он не англичанин, а из хфранцузов, – сообщил второй.

– Виконт Арман де Гранси, вот как его звать! – авторитетно уточнил третий. – Я знаю, что говорю, хоть в газете завтра проверьте!

По мере того как виконт медленно спускался по трапу, Елене удалось рассмотреть его лучше. Грудь капитана была увешана орденами, как во время парада. По всей видимости, он прямо с корабля отправлялся на какой-то официальный прием. Его бледное лицо, высокий лоб и впалые щеки бороздили многочисленные морщины. Длинные седые волосы были припудрены, закручены в локоны и стянуты черной лентой на затылке. Горбатый нос, близко посаженные глаза, узкие губы делали капитана похожим на какую-то хищную птицу. Внешность его была бы в целом отталкивающей, если бы не живой взгляд, полный доброты и печали. Печать страдания, глубоко отобразившаяся на его лице, говорила о мучительных воспоминаниях и тяжелых годах, проведенных на чужбине.

Ступив на землю, де Гранси приподнял шляпу и широким жестом поприветствовал сборище любопытных горожан. Толпа ответила ему дружным доброжелательным гудением. По всему было видно, что капитан пришелся по душе взыскательной столичной публике. Сопровождавшие виконта молодые английские офицеры делали знаки зевакам расступиться, но люди и без того уступали дорогу величественному капитану.

Де Гранси сделал несколько шагов, оглядывая публику с добродушной улыбкой, и остановился в трех саженях от Елены. Внезапно он замер, глядя на юную графиню с нескрываемым изумлением. Офицеры тоже остановились, недоуменно переглядываясь друг с другом. Глаза капитана были полны скорбной печали, смешанной с неким мистическим страхом. Елена не знала, что и подумать. Он вдруг наклонил голову, адресуя ей почтительное приветствие. Она машинально ответила ему тем же. Наконец, очнувшись, капитан отвел взгляд от девушки, прерывисто вздохнул и продолжил свой путь.

Елена выскользнула из толпы и, будто влекомая неведомой силой, двинулась вслед за свитой капитана. Девушка видела, как тот уселся в роскошную карету, запряженную шестеркой лошадей, и те понесли его в сторону Дворцового моста.

– Капитан к матушке-императрице в гости поехал. – Хрипловатый женский голос раздался над самым ее ухом, так что Елена вздрогнула.

Она и не заметила, как очутилась возле распахнутых дверей трактира, рядом с двумя размалеванными девицами. Женщине, чей голос привлек ее внимание, на вид было лет сорок пять, а то и больше. Широко расставленные тусклые глаза, плоское лицо и бледная, веснушчатая кожа выдавали в ней чухонку. На скулах лежали пятна румян, губы также были накрашены. Шелковое, невероятно засаленное платье давно потеряло лоск и цвет, его отрепанные оборки сгнили от грязи. Лицо проститутки хранило мертвенное и наглое выражение, синяки, замазанные белилами, казались трупными пятнами. Это было существо, обитающее на самом дне общества, не имеющее никаких шансов подняться из грязи, его окружающей. Так некоторые глубоководные рыбы обречены никогда не видеть солнца, потому что подъем на поверхность воды убил бы их, превратив в комок расплющенного мяса.

– Капитан знаком с императрицей? – спросила Елена, решив про себя, что заговорит именно с этой женщиной. «Она может знать не меньше других, если на то пошло!»

– Уж, наверное, знаком, раз она принимает его у себя, – с раздражением ответила та.

– Откуда вы это знаете? – удивилась графиня.

– «Петербургские ведомости» читаю! – рассмеялась проститутка, продемонстрировав наполовину беззубый рот.

Ее товарка выглядела помоложе и посвежее, но была так же грязна. Она не вступала в разговор, стреляя глазами по сторонам в поисках клиентов.

Елена не знала, как завести разговор об Афанасии. К тому же ее начинало тошнить от резкого запаха дешевых духов, исходившего от обеих женщин. Она уже решилась уйти, но чухонка вдруг вцепилась в край ее накидки и буквально притянула девушку к себе. Изо рта проститутки несло гнилью и перегаром, Елена едва не лишилась сознания от омерзения.

– Слышь, барышня! – фыркнула чухонка, которой явно хотелось завести скандал. – Ты такая чистенькая, такая беленькая. Вроде не гулящая, а то оделась бы повиднее. Что тебе нужно от нас? Чего пристала?

– Я брата ищу… – едва вымолвила Елена. Кровь вдруг отхлынула от ее лица, она с трудом устояла на ногах.

– Пусти ее! – вмешалась наконец вторая проститутка. – Видишь, она какая-то больная.

По выговору своей заступницы Елена поняла, что та полька. Этой женщине едва ли было больше тридцати, у нее оказалось довольно миловидное лицо. Она явно старалась одеваться по последней моде, но платье с рукавами «а-ля мамелюк» и высокий чепец не шли к ее располневшей фигуре, делая женщину похожей на кубышку.

– Да отпусти ж ты ее, холера! – закричала она, увидев, что Елена валится на бок.

Полька едва успела подхватить падающую девушку и усадить ее на тумбу, красовавшуюся возле трактира.

– Что это с ней, Терезка? – спросила испуганная чухонка.

– Что, что? По ней не видишь? – зло ответила та.

– Да неужели?! – всплеснула руками чухонка и тут же прониклась сочувствием к девушке: – Вот доля наша бабья, проклятущая!

К ним постепенно подходили любопытствующие девицы, также гулявшие по панели в одиночку или парами. Одна из них, самая молодая и красивая, с черными, как смоль, косами, уложенными в замысловатую прическу, взглянула на сомлевшую Елену и воскликнула:

– Ой, да я ведь ее знаю!

– Откуда, Стешка?

– Она только что была на пристани, встречала английский фрегат, – сообщила та и уважительно добавила: – Сам капитан ей поклонился.

– Не выдумывай! – замахали на нее руками девицы.

– Правда! Истинная правда! Вот вам крест! – Степанида перекрестила грудь и вдруг жестоко, надрывно закашлялась.

В это время Елена открыла глаза.

– Это правда, что капитан английского фрегата тебе поклонился? – сразу же набросилась на нее чухонка.

– Да, – шевельнула она бледными губами.

– Знакомы вы, что ли? – спросила другая девица с завистью.

Было ясно, что виконт де Гранси является неким недосягаемым существом для этих женщин, обреченных пачкаться среди отбросов общества.

– Нет, – пробормотала Елена, осторожно поднимаясь с тумбы. Голова у нее все еще слегка кружилась. – Наверное, он перепутал меня с кем-то…

Силы постепенно возвращались к ней. Она уже без страха смотрела на сочувствующих ей уличных девиц. «И что я находила в них опасного? Они все несчастные какие-то…»

– Что ж ты по ночам по улицам бегаешь, когда у тебя дитя под сердцем? – укоризненно спросила полька Тереза.

– Нет! – Глаза Елены испуганно расширились.

– Какое «нет»! Мне-то уж голову не морочь! Моя матушка повитухой была, меня не обманешь, – продолжала Тереза. – Или скажешь, что и с мужчиной никогда не бывала?

– Небось обманул тебя какой-нибудь прохвост? – спросила Стешка.

«Вот, значит, в чем причина моих недомоганий! – Истина, открывшаяся так внезапно, ослепила и оглушила Елену. – Как я ни разу об этом не подумала?!» Девицы тем временем хором возмущались.

– Все мужчины одним миром мазаны!

– Им лишь бы своего достичь, а там – хоть сдохни у них на глазах, и с ребенком вместе!

– Обрюхатили, слышь, такую, что ничего и не поняла! Смотрите, она же девчонка совсем!

– Ладно, не очень-то убивайся, – подвела итог Стешка. – От плода завсегда избавиться можно. Мы тут все это не по разу делали.

– Слушайте, девицы! – обратилась к своим товаркам чухонка. – Что мы тут проклажаемся? Ночи еще холодные, простудиться недолго. Айда в трактир! Угостимся винцом!

– Лушка еще не заработала, а выпить захотела! – прыснул кто-то.

– Не рановато ли отдыхать? – рассудительно спросила другая подруга. – Может, сначала кавалера дождешься?

– Да где они, эти кавалеры? – отмахнулась Лукерья. – Что-то как провалились, не ловятся…

– Сейчас англичане коней разгрузят и сюда пришвартуются, – загалдели девицы.

– Шиллинги в кармане зазвенят, Луш! Разбогатеешь!

– Да, как же! – смеялась вместе со всеми чухонка, беззаботно показывая свой беззубый рот. – Разбогатеешь от мужчин, жди! Каждый за гривенник проехаться норовит, дешевле, чем на извозчике!

– А и вправду, девки, дворяночку в трактир свести надо, – внезапно поддержала Лушкино предложение Степанида. – Пусть хоть чаю напьется. Вон как глазами водит, не понимает, на каком свете оказалась!

В трактире было тепло и неожиданно чисто. Елену поразили выскобленные до белизны столы, тщательно промытые маленькие окна, начищенный до яростного блеска самовар, венчавший стойку с закусками. Проворный мальчик с остриженными в кружок волосами принес за их стол бутылку сладкого вина и чайник, поставил блюдце с колотым сахаром, плетеную корзинку с сухарями. Когда девицы, выпив по рюмочке, схлынули, снова отправившись искать клиентов, с Еленой за столом остались только Лукерья и Степанида.

– Ты вроде бы брата искала? – напомнила Лушка. – Правду сказала иль нет?

Ошеломленная новостью о своей беременности, юная графиня совсем позабыла об Афанасии. Она поторопилась кивнуть.

– А что случилось с твоим братом? – заинтересовалась Стешка.

– Пропал третьего дня и вестей о себе не подает, – призналась Елена.

– В Гавани пропал?

– Кто знает, – пожала плечами девушка.

– Он из местных? Наш, с острова?

– Нет, приезжий. Снял здесь флигель…

– Опиши-ка мне его, – попросила Степанида.

Елена не только описала Афанасия, но и назвала адрес, по которому он должен был обитать.

– А есть у него примета какая-нибудь? Может, шрам или родимое пятно? – продолжала допрашивать Стешка. – Девицы такие штуки запоминают лучше, чем лица.

Этот вопрос неожиданно вогнал Елену в краску.

– Ты что, никогда не видела своего брата голым? – расширила от удивления глаза чухонка, которой такое предположение явно показалось невероятным.

Елена неопределенно покачала головой. Она вдруг вспомнила рассказ Афанасия о каторге. «Он целых пять лет ходил в колодках…»

– У него на щиколотках, должно быть, есть шрамы, – неуверенно сказала она.

– От колодок, что ль? – сразу догадалась Лукерья.

– Твой брат был на каторге? – шепотом спросила окончательно заинтригованная Стешка.

Елена смущенно кивнула в ответ.

– Вот это дело! – почему-то обрадовалась Степанида. – Колодника мы быстро отыщем.

Девушка встала из-за стола и едва не бегом поспешила на улицу.

– Куда это она? – тревожно посмотрела ей вслед Елена.

– Сейчас расскажет нашим девицам о твоем брате, те передадут другим, и так дальше, по цепочке, пока не найдем его! – пояснила Лушка. – У нас тут свой сыск, почище, чем в полиции.

– Как Стеша оказалась здесь, такая молодая и красивая? – вырвался у Елены вопрос, адресованный скорее самой себе, нежели собеседнице.

– Все мы здесь молодые да красивые, – проворчала чухонка. – И у Стешки судьба самая обыкновенная. Увлеклась офицером, забрюхатела. Он, известно, в кусты. Родители узнали, вышвырнули ее из дома, подальше от позора.

– А ребенок? – испуганно спросила Елена.

– А что ребенок? Ребеночек помер, недолго промучился. Какая тут может быть жизнь для него? Оттого мы все и бегаем к старухе Федоре, к ведьме проклятой, оставляем у нее наших ребятишек.

– То есть как оставляете?

– Выкидываем, милая. Я уже двенадцать или тринадцать выкинула, сбилась считать… – Лукерья налила полный стакан вина и залпом его опорожнила. Язык у нее стал сильно заплетаться, глаза осоловели. – Порой лежишь ночью в какой-нибудь дыре. Рядом упырь пьяный храпит. И вдруг в окошко тихохонько-тихохонько, едва слышно – тук-тук, тук-тук. Выглянешь – а там мои деточки мертвенькие стоят, все двенадцать или тринадцать… стоят и песенку поют, жалобную такую: «Маменька, маменька, дайте нам хлебушка, дайте хотя бы черственького, кусочек…» И эдак становится жутко, что хоть иди в нужник да удавись… Да я уж и вешалась два раза, меня подруги снимали! – По ярко нарумяненным щекам чухонки катились крупные слезы, нижняя губа дрожала, глаза помутнели. Неожиданно она уронила голову на стол и громко захрапела. Хозяин трактира, толстый рыжий мужик с хитрой кошачьей физиономией, неодобрительно взглянул на Лушку из-за кипящего самовара, но выгонять ее не стал. Его, по-видимому, озадачивала сидевшая рядом Елена, он чутьем угадывал в ней госпожу.

Уже перевалило за полночь, когда знакомые девицы с громким хохотом ввалились в кабак в компании разудалых английских матросов. Моряки громко переговаривались на своем языке, галантно держа за талии временных подруг. Половые забегали, как ошпаренные кипятком тараканы, хозяин засуетился, все заходило ходуном. На столах в мгновение ока явились джин и водка, свежие закуски, зазвенели кружки, наполненные пивом. С улицы на шум забрели цыгане с гитарами и скрипками. Они запели нечто заунывное дурными голосами, невзыскательные матросы захлопали в ладоши, издавая одобрительные возгласы.

К Елене подсела Тереза со своим клиентом, и с ними плешивый мужичонка лет пятидесяти, с окладистой бородой и бельмом на глазу. Ему, видимо, не досталось девицы, и он сразу же придвинулся к Елене, попытавшись обнять ее за талию.

– Ноу! Ноу, сэр! – закричала ему Тереза и тут же принялась расталкивать спящую Лукерью.

Графиня вскочила и собралась было уйти, но полька схватила ее за руку.

– Погоди, не спеши! – ласково сказала она. – Никто тебя не тронет. Стешка просила, чтобы ты ее дождалась.

– А где она сама?

– По твоему делу бегает. Видишь, заработка сегодня лишилась, а до нее всегда много охотников, не то что до этой коровы, – кивнула она на чухонку и принялась ее хлестать по щекам: – Вставай, холера, стерва, шкура! Кавалер заждался!

В конце концов ей удалось привести Лукерью в чувства и вручить ее плешивому мужичонке. Тот был несказанно рад, что наконец заполучил девицу, и сразу принялся тискать Лушку за бока, что-то одобрительно приговаривая по-английски.

– Ишь, какой прыткий! – вяло удивлялась та. – С виду сморчок сморчком, а туда же! Помню, у меня такой датский шкипер был – ох и мужик, просто яд! Он даже жениться на мне хотел и женился бы, если бы ему в драке голову крюком не пробили. Кажись, в Индии где-то. Поперек горла мне с тех пор эта Индия… Слышать не могу о ней!

После двух кружек пива она взбодрилась, забыла о датском шкипере, Индии и повисла на своем плешивом кавалере, как тряпка. Вскоре он увел ее. Тереза же еще долго кокетничала со своим клиентом и щебетала с ним на чудовищном ломаном английском, диалекте портовых грузчиков и проституток.

Елена поймала себя на шокирующей мысли, что ей почти уютно в этом трактире, среди девиц, которые отнеслись к ней так сердечно. Даже пьяные матросы оказались вполне миролюбивы. Они от души веселились со своими подругами и больше не приставали к ней. Незнакомый мир подонков общества, считавшийся в ее среде низким и презренным, оказался куда более дружелюбным, чем ее прежнее окружение.

Девушку разморило от густого трактирного тепла и выпитого чая. Прижавшись в углу к стене, она незаметно задремала.

Разбудил ее знакомый Стешкин голос:

– Эй, дворяночка, проснись! Слышь, проснись!

Елена открыла глаза и увидела, что трактир опустел. В зале уже не было ни девиц, ни матросов, из-за стойки с потухшим самоваром исчез хозяин. В окошки светило поднимающееся солнце, двое мальчишек лет двенадцати, живописно освещенные его косыми лучами, мыли полы, обсуждая достоинства и недостатки английских фрегатов в сравнении с русскими. Окна были раскрыты настежь, и хмельной дух совершенно выветрился из зала. Утренняя свежесть с залива необычайно бодрила. Сидевшая рядом Степанида смотрела на Елену с сочувствием.

– Стеша, – девушка сонно улыбнулась проститутке, как старой хорошей знакомой, – а я тебя жду-жду! Неужели ты все искала Афанасия?

– Ох, и задала же ты мне работу, дворяночка, – со вздохом пожаловалась та.

Лицо ее было очень печально, и Елена, окончательно придя в себя, заволновалась:

– Ты его нашла? Узнала, что с ним?

– Не знаю, как сказать… – замешкалась Степанида.

– Боже мой!

У юной графини в этот миг так сжалось сердце, словно Афанасий и впрямь был ее родным братом.

– Да говори же! – вскричала она, так что мальчишки разом обернулись в их сторону.

– Узнать-то я узнала, где он, – наконец выдавила Стеша, – но не знаю, жив ли еще…

Глава восьмая

Молодой разбойник на пороге смерти. – Покаяние. – Чем не стоит клясться мужчине, когда он влюблен

Три дня тому назад, едва успокоив свою подопечную после ее неудачного визита к Протасовой и оставив Елену в доме Зинаиды, Афанасий отправился в Гавань уже в сумерках. Свернув на указанную в записке улицу, Афанасий искал взглядом свой флигелек и невольно думал, как, должно быть, хорошо жить в собственном доме. Не в разбойничьей избушке, не в землянке, в которой он хоронился два года после побега с каторги. Еще лучше, когда в своем доме тебя кто-нибудь ждет и встречает радостным возгласом: «Наконец-то пришел, я так соскучилась!» Ему уже двадцать пять, а любовь свою он так и не встретил. До любви ли ему было все эти годы? Хорошо бы найти добрую, честную девушку… Ни за красотой, ни за деньгами он не погонится, счастья они не приносят. Что касается юной графини, в отношении нее Афанасий давно уже все решил. Как только она выиграет дело, получит наследство своих родителей, он расстанется с Еленой навсегда и не возьмет от нее ни копейки. Довезет ее до Москвы, а там подастся к «федосеевцам». К ним-то он и пробирался из Сибири, да вот угодил в тюрьму. Братья примут его, как родного. С одним из «федосеевцев» он бежал с каторги, но тот захворал в тайге, помер у него на руках. «Федосеевцы» были одной из самых суровых раскольничьих сект, умерщвлявших плоть упорным самоистязанием, но это – удел праведников, «кормчих», а простым членам общества разрешено даже вступать в брак. Братья найдут ему подходящую невесту, жизнь пойдет на лад. Но это все потом, а сейчас ему надо бы справить документы понадежнее. Те, что какими-то темными путями достала Зинаида на имя некоего немца, гробовых дел мастера, не внушали доверия даже самому Афанасию. Ну какой из него немец-гробовщик? Первый же будочник заподозрит неладное и потащит его в участок.

Отыскав наконец свою новую квартиру, он забросил в комнату узел с вещами и отправился купить что-нибудь себе на ужин. Под крышей у сестры он за день не сделал ни глотка воды, как и обещал, и теперь его терзал сильный голод. В Гавани многие лавочки со съестными припасами были открыты по ночам, так что затруднений Афанасий не встретил. Ночь выдалась удивительно теплой, домой идти не хотелось, и парень, глубоко задумавшись, блуждал по улицам, жуя на ходу хлеб с жареной колбасой. Наконец он решил вернуться. До флигелька было рукой подать, когда его окружила банда головорезов из восьми человек. Двое здоровенных парней с дубинками пошли прямо на него, по двое подступали с обоих боков, еще двое приближались сзади. Афанасий напрасно вглядывался в их лица, скрытые темнотой.

– Ну, здравствуй, что ли, Афоня! – вдруг раздался у него за спиной знакомый хрипловатый голос. – Не чаял небось уже встретиться со мной?

– Зря ты так думаешь, Касьяныч, – усмехнулся Афанасий, не оборачиваясь. – Разве в аду нам не вместе гореть?

– Ну, я покамест на тот свет не собираюсь, – отвечал ему разбойник. – А вот тебя мы как раз туда отправим…

– Как-то это не по-людски, Касьяныч, восемь на одного, – спокойно возразил парень. – Выходи и бейся честно, если знаешь, что такое честь.

– Ишь, заговорил по-благородному! – засмеялся тот. – Можно подумать, ты дворянин, а не я.

– Какой ты дворянин! – не смутился Афанасий. – Посмотри на себя! Ты уже вроде зверя стал. Бродишь по лесам, людей боишься, падалью питаешься…

– Ну и дурак же ты, Афоня! Вместо того чтобы на коленях просить меня о пощаде, изображаешь из себя храбреца. Иль помучиться хочешь? У вас ведь, у раскольников, это, кажется, поощряемо?

– Я в святые не мечу и драться с вами буду насмерть. – Афанасий говорил хладнокровно и не скрывал презрения.

– Скажи, зачем ты деревню мою спалил, умник? – раздраженно спросил Касьяныч, видя, что угрозы на парня не действуют. – Я ведь отдал тебе девку, хотя не поверил, что она твоя сестра.

– Отдать-то ты ее отдал, а ночью подослал ко мне своего товарища с ножом.

– Никого я к тебе не подсылал, – бросил тот. – Кремень сам за девкой пошел, по своей прихоти…

– И что я, по-твоему, должен был делать? Отдать ему сестру на поругание?

– Да зачем тебе понадобилось избу жечь? – стоял на своем разбойник.

– А это товарищ твой во время драки угодил ногой в топку. Валенок загорелся, а он, дурья башка, вместо того чтобы высунуть его в окошко да остудить, сунул ногу в солому… – Афанасий произносил эту издевательскую речь, не моргнув глазом.

Парни, внимательно слушавшие их перепалку, так и грохнули. Раскольник не замедлил этим воспользоваться. Он резко развернулся и со всего размаху дал Касьянычу кулаком под дых, так что тот, не издав ни звука, повалился на руки своему ошеломленному товарищу. Началась свалка. Все разом бросились на Афанасия, но больше мешали друг другу, чем били его. На узкой дорожке, ведущей к флигельку, образовалась живая куча. Афанасий пустился было наутек, но тут же остановился и повернул обратно.

Он надеялся, воспользовавшись темнотой и всеобщим замешательством, проскользнуть в свое жилище и захватить документы и деньги. Без них он не решился бы показаться в городе. Парень уже почти достиг крыльца, когда кто-то из головорезов схватил его за ногу. Он кубарем полетел наземь, но тут же вскочил и выбросил вперед руку с ножом. Первый же разбойник, кинувшийся к Афанасию, наткнулся на лезвие. Его крик эхом отразился во всех закоулках Гавани. Дальнейшие события развивались молниеносно. Шестеро парней разом набросились на Афанасия с дубинками. Страшные удары сыпались на парня со всех сторон. Он размахивал ножом, сумел задеть еще одного или двоих, прежде чем удар по голове повалил его на землю. Разбойники с минуту продолжали его избивать, потом раздался протяжный свист, говорящий о приближении полиции, и удаляющийся топот многих ног.

Какое-то время парень лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к собственному телу, которого совершенно не чувствовал. Не было боли, только смертное онемение. «Должно быть, они меня все же убили, – подумал Афанасий. – Вот и пожил, нечего сказать… Вся жизнь, как сон прошла…»

Когда он открыл глаза, или ему показалось, что он их открыл, парень увидел себя лежащим на узкой дорожке, возле деревянного домика с покосившейся крышей. «Что это за дом? Кто там живет? Почему никто не выбежал на крики?» В тот же миг одно из окошек дома слабо осветилось свечой и в нем показалось лицо безобразной старухи. Она шевелила губами, но взгляд ее был неподвижен. Вдруг старуха нахмурилась и что-то крикнула. Он не расслышал, что именно кричала эта ведьма, потому что почувствовал ужасную боль во всем теле. Потом наступило затмение.

В другой раз, придя в сознание, Афанасий обнаружил себя уже в доме старухи. Он лежал на полу, совсем голый, а ведьма натирала его тело вонючей мазью. Ей помогала здоровенная дебелая девка с опухшим лицом.

– Вот, Забава, полюбуйся, – обращалась старуха к девке, – все-то кости у него целёшеньки, только одно ребро сломано, да голова опухла. А били его нешуточно, какие молодцы, да какими дубинами!

«Стало быть, я все-таки жив!» – Афанасий больше не сомневался в реальности происходящего.

– Но главное, чтобы внутренности были целы, – продолжала свою медицинскую лекцию ведьма. – Если, к примеру, селезенка лопнула или печень порвана, то напрасны все наши старания. День промучается, либо два, и окочурится.

– Смотри, Федора, он глаза открывает! – закричала вдруг девка, тыча пальцем прямо в лицо Афанасию.

Так он узнал имя своей спасительницы. Старуха целые сутки отпаивала непрошеного гостя травами, не давая ему никакой еды. Впрочем, он не испытывал голода. Афанасий тихо стонал от боли, не произнося ни слова. К вечеру у него поднялся сильный жар, вновь наступило затмение. Он очнулся глубокой ночью, весь мокрый от пота, и увидел рядом Федору. Та сидела за столом и гадала на картах. Из соседней комнаты доносился громкий храп служанки.

– Пить, – беззвучно прошептал он разбухшими губами. Федора вскочила и тотчас поднесла к его рту железную кружку с отваром.

– Можешь говорить? – спросила она, присев рядом.

– Могу, – каждое слово доставляло ему нестерпимую боль.

– Сдается мне, ты помираешь, – запросто сообщила старуха. – А почему – не знаю. Ребро твое срастется, и голова у тебя крепкая, уцелела. Синяки и ссадины – дело наживное, заживут. Все бы хорошо, да одно плохо – кто-то тянет тебя вниз, в преисподнюю. Ангел-хранитель отвернулся… Знаешь, почему?

Афанасий молчал.

– Потому что на тебе лежит тяжкий грех.

Старуха смотрела на него красными, воспаленными от бессонных ночей глазами и, казалось, хотела прочесть его мысли.

– Признайся во всем, тебе станет легче, – советовала она, – даст Бог, выкарабкаешься. Не держи на сердце черный груз…

Он сделал отрицательный жест и закрыл глаза. Старуха поднялась с постели и ушла.

«Ведьма! – пронеслось в голове у Афанасия. – Чтобы я перед ней каялся? Не бывать этому!»

И все же старуха была права. Вот уже полгода он нес тяжкую ношу. Преступление, которое совершил Афанасий, не давало ему покоя, каждодневно терзая душу. Оттого-то он и рвался к «федосеевцам», чтобы покаяться перед братьями. «Федосеевцы» отпустят ему грех, примут в свою общину. Он вдруг увидел, как в комнату входят братья со светящимися нимбами над головами, с сияющими улыбками на лицах, а старуха ворчит на них, ведьма недовольна. Братья берутся за руки и начинают водить хоровод. Поют незнакомую песню, вроде русскую, а слов не разобрать. Старуха же, оказавшись внутри хоровода, вращается в обратную сторону. Братья медленно водят хоровод, а ведьма крутится быстрее и быстрее, словно невидимая сила ее вращает. Вдруг остановилась и задыхающимся голосом говорит: «Черный груз на тебе. Сбрось его к черту! К черту! К черту!»

Весь остаток ночи Афанасий бредил. На рассвете открыл глаза, увидел, что Федора опять сидит рядом, разглядывая его.

– Помираю? – спросил он старуху.

– Худо твое дело, милый, – ласково ответила она.

«Откуда у нее сила такая? – думал Афанасий. – Ведь совсем не спит. На то и ведьма!» И снова вокруг него завертелся, закружился хоровод. Только теперь Федора была не внутри круга, а снаружи, «федосеевцы» больше не пели, старуха же мурлыкала себе под нос. Вдруг один из братьев вскрикнул: «Сбрось ей свой черный груз, Афанасий!» «Не бойся!» – подхватил второй. «Она его отдаст нам», – сказал третий. «А уж мы знаем, что с ним делать», – заверил четвертый.

Когда он в очередной раз очнулся, в окно светило солнце. Федоры рядом не было, дебелая девка мыла полы. Вода в деревянной лохани качалась красная, мутная. «Это моя кровь!» – понял парень.

– Эй! – окликнул он служанку. – Позови старуху!

Та бросилась в соседнюю комнату. Вскоре старуха появилась и, наклонившись над постелью, спросила:

– Зачем звал?

– Хочу… покаяться, – вымолвил он, тяжело дыша. Его тело снова начинало гореть. Сейчас поднимется жар и опять начнется бред. Нужно успеть, а то ведь он может больше не очнуться.

Старуха мигнула девке, и та исчезла.

– В Москве, во время пожара, я тоже поджигал дома, – начал Афанасий, – таков был приказ губернатора. В одном из домов оставались люди…

– Ты об этом знал? – перебила старуха.

Он облизал сухие губы.

– Света в окнах не было. Я решил, что дом пуст…

Он закрыл глаза и, перед тем как впасть в забытье, успел прошептать: «Там все сгорели заживо…»

И ему снова привиделись братья. Теперь они не водили хороводов и не пели, а сидели смирнехонько на полу, в разных углах комнаты, поджав под себя ноги, и о чем-то говорили на непонятном птичьем языке. Чирикали и свистели, подражая птицам.

Когда он открыл глаза, то увидел в распахнутом окне красногрудого снегиря. Тот сидел на карнизе, смотрел прямо на него и выводил трели. Афанасий не понимал, происходит ли это наяву, или продолжается бред. С трудом нашел в себе силы приподняться на локте. За окном, на дереве, сидели еще шесть снегирей, трое огненногрудых, как солист, и три сизогрудые самки.

– Стая прощается, – тихо сказала Федора. – Благодарит за еду и ласку, я ведь всю зиму их кормила…

Афанасий все еще не понимал, сон это или явь. И только когда снегири вспорхнули, а старуха, прикрыв окно, сказала: «Ты идешь на поправку», он понял, что смерть отступила от него.

Ведя Елену к знахарке, Стешка рассказывала, что одна из девиц вчера обращалась к Федоре за помощью. Та ей отказала, потому что у нее на руках находился тяжелый больной. Любопытная девица разведала, что это никому не известный, полумертвый парень. Что с ним случилось, Степанида толком не знала, но была уверена, что это тот самый человек, которого разыскивает дворяночка.

– Он взаправду твой брат? – с недоверием спрашивала она. – Или это тот изверг, что обрюхатил тебя?

– Что ты говоришь! – возмутилась Елена. – Афанасий – добрый, благородный, во всех отношениях достойный человек.

– Ну хорошо, коли так. Хоть посмотрю на такое чудо, – вздохнула проститутка. – Кстати, если хочешь избавиться от ребеночка, обратись к Федоре…

Юная графиня вспомнила ночной разговор с Лукерьей о «мертвеньких деточках», и неожиданно для себя приняла решение, толком его не обдумывая.

– Я оставлю ребенка, – твердо заявила она.

– А родные-то у тебя есть? – осторожно спросила Стеша.

– Никого у меня нет, кроме Афанасия…

Степанида с сомнением пожала плечами.

В доме знахарки удушливо пахло травами и лекарствами. В печи что-то кипело и булькало, издавая приятный пряный аромат, который забивал все остальные запахи. Старуха помешивала варево и даже не обернулась на вошедших в кухню девушек.

Афанасий грелся возле печки, сидя в кресле, колченогом и невообразимо ободранном. Он был так слаб, что на стуле еще усидеть не мог. Все его лицо покрывали синяки и ссадины, глаза заплыли так, что остались лишь крохотные щелочки. Елена с криком бросилась к нему на грудь.

– Братец, милый! – плакала она, опустившись перед ним на колени. – Кто это сделал? Что случилось?

Он провел рукой по ее волосам и хрипло произнес:

– Ничего, сестренка, на мне быстро заживет… Сегодня я встал на ноги, а послезавтра поеду с тобой во дворец…

Он посмотрел своими щелочками на старуху, которая колдовала над чугунком. Та обернулась, будто почувствовала его взгляд, и, ответив едва заметным кивком, снова придвинулась к печи. Стеша, боясь помешать свиданию, вышла в сени и тихо утирала там слезы платком. «Эта дворяночка еще плохо представляет себе, что ждет ее с ребенком на руках», – подумала она. Вспомнив, как умирал ее маленький сын, Стеша всхлипнула и тут же зашлась в сильном приступе кашля.