Текст книги "Тамбур"

Автор книги: Анна Малышева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Голубкин с трудом опомнился. Хотя эта девушка уже успела удивить его – своей собачьей преданностью покойному, но такой бурной реакции он и ждать не ждал!

"Что-то у них было. Не знаю что, но ставлю на секс. Или на то, что она была в него влюблена, а он ее не замечал.

Тогда еще хуже. В таких случаях иногда.., убивают".

– Я слышал о нем только хорошее, – твердо сказал он. – Я уже успел узнать об Алексее Михайловиче столько, что могу признаться – удивлен… Кому понадобилось сводить счеты с таким достойным человеком?!

– Боже мой, не знаю! – Гарпия мгновенно превратилась в убитого горем ребенка. – Но его никто не любил!

– Ты ведь сказала, что студенты его любили.

– Да, но.., вы слышали? Кто-то там, в аудитории, сказал какую-то гадость! Наверняка имел хвосты и обрадовался, что сдавать их будет не Боровину!

– А кто это был, не заметила?

– Как я могла что-то заметить? – Жанна взглянула на часы. – Я была слишком.., простите, мне пора.

Голубкину тоже было пора, и уже давно – у него вполне могла сорваться встреча с парнем, который тоже отметился на его автоответчике вчера, в субботу. Но ему почему-то не хотелось отпускать эту девушку на подобной минорной ноте. Она что-то знает, но молчит. И у нее что-то было с Боровиным. Зуб даю, что было! Она же на стенку лезет, кого угодно сдаст, только бы его выгородить! И почему-то не может. А кое-что знает, это ясно! Как бы ее распотрошить?"

– Я иду, – Жанна рывком открыла дверь машины и выскочила наружу. Ее силуэт мгновенно заштриховали мокрые хлопья снега. – Вы знаете, где я работаю.

Если что – звоните.

– Вы же собрались увольняться… – начал было Голубкин, но девушка мрачно его оборвала:

– Пока не найдут убийцу Алексея Михайловича, я оттуда не уволюсь. Всегда лучше, если кто-то будет начеку.

И Голубкин не смог не признать ее правоты.

Глава 7

Пробок не было, и только поэтому Голубкин успел захватить еще одного свидетеля – встреча была назначена возле кольцевой станции метро, под одной из сталинских высоток. Следователь с трудом припарковал машину, бегом поднялся на высокий пандус, опоясывающий зловещий замок бежевого цвета с псведоготическими стрельчатыми башнями. К нему обернулся заметенный снегом силуэт.

– Это вы? – раздраженно спросил молодой человек, энергично отряхивая мокрую куртку. – Я уже решил, не приедете.

– Простите! – Голубкин торопливо пожал ему руку, всмотрелся в лицо. Простоватые, но приятные черты. Серые глаза,. Тип – «Ваня с Пресни, в морду тресни».

– Я Федор, – представился ют. – Студент Боровина.

– Петр Афанасьева. – Следователь огляделся. – Там я замечаю нечто вроде кафе. Зайдем? Нельзя же здесь говорить!

Погода испортилась окончательно. Над Москвой бушевала снежная мокрая буря, и многие машины уже ехали с зажженными фарами. Парень качнул головой:

– У меня нет таких денег. Тут все дорого.

– Тогда ко мне в машину? Посидим, поговорим. У меня там пара пирожков и чай.

– Я есть не буду, – ответил парень, и Голубкин ему втайне позавидовал. Он-то всегда хотел есть.

В машине было довольно уютно. Следователь включил печку, и его гость явно наслаждался теплом. Мир совершенно исчез в густой метели, и все, что от него осталось, – это фары проезжающих мимо машин да шепот радио. Федор поежился:

– Я замерз ужасно. Можно, выпью?

И не дожидаясь согласия, достал из глубокого кармана куртки поллитровую бутылку с водкой. Голубкин отметил, что та уже была наполовину пуста. Парень жадно приложился к горлышку, отдышался и слезящимися глазами взглянул на следователя:

– Не знаю вообще, стоило вам звонить или нет?

Мне сказать особо нечего. Я не знаю, кто его убил.

– А я и не ожидал, что знаете, – Голубкин наблюдал за тем, как парень нервно вертит в замерзших руках бутылку. – Я хотел только узнать, что за человек был ваш преподаватель.

– Алексей Михайлович мне нравился, – твердо сказал парень и немедленно сделал еще один глоток из бутылки. – Простите. Я вообще-то почти не пью, но с тех пор, как узнал о его смерти… Повторите – как он умер?

Голубкин повторил, и парень кивнул, закручивая крышку:

– Убил, значит. Ограбили?

– Не могу сказать, – осторожно ответил следователь. – Квартира так не выглядит.

– Мне его жалко, – пробормотал парень, пряча бутылку в карман. – В себя прийти не могу.

– Ты был в аудитории, когда я сообщил о его гибели? – Голубкин снова с легкостью перешел на «ты».

Парень ему нравился – в нем было что-то хорошее, теплое, настоящее. Он ничего из себя не корчил, несмотря на то что учился в престижном институте, и главное – ничего не боялся. Страх Голубкин ощущал, как собака, – это было что-то вроде запаха, который будоражил и настораживал его.

– Да, я обычно сижу у окна. Когда вы вошли, как раз просматривал конспекты перед лекцией. И ничего такого даже не предполагал. Думал, нам представляют нового преподавателя…

– Я многое мог бы вам преподать, – усмехнулся Голубкин. – Только жалко вас, таких молодых и позитивных.

– Позитивных? – выкинулся тот, глядя на следователя осоловевшим взглядом. – Что вы имеете в виду?

– А то, что вы горя мало видели и видеть не хотите, – выплеснул свою досаду Голубкин. – Черт! Я же не старый еще, мне сорок три! А когда гляжу на вас, двадцатилетних, чувствую себя старым пердуном! Потому что вы ни черта не понимаете, и, если вас ткнуть в дерьмо, скажете, что его нет Да откуда такая позитивность? Вы хоть понимаете, что все эти ваши танцы-шманцы-обжиманцы – до поры до времени?! Что вы делать-то будете, когда все окажется не так просто! Тьфу!

И он выругался, совершенно потеряв над собой контроль. Такое с ним случалось, особенно когда сильно уставал. Тогда он брал путевку в санаторий и лечился «от нервов». А сейчас Голубкин устал очень сильно.

– Скажете «не может быть» и отвернетесь? Да нет, милые мои, не выйдет! Жизнь вас развернет, и снова мордой – туда же!

– Что это вы мне мораль читаете? – тихо проговорил Федор. – Вы мне не отец.

– И слава Богу! – рявкнул Голубкин, уже очень отчетливо сознавая, что все портит, но остановиться было трудно. – А, мать вашу… Прости.

Он растер ладонями припухшее от недосыпа лицо:

– Я устал, сорвался. Вижу, ты хороший парень, только знаешь, когда я вошел к вам туда, в аудиторию, то понял – вам на все плевать. И на кровь, на убийство. Для вас это просто слова или фильм какой-нибудь.

– Но я позвонил, – также тихо ответил парень. – Мне не плевать, что убили Боровина. Между прочим, вы-то должны знать, что у каждого из нас в семье есть своя проблема. Только не все об этом говорят. А насчет позитивности вы тоже не правы – многие только делают вид, что у них все хорошо.

Голубкин глубоко вздохнул и еще раз выругал себя зато, что потерял контроль. В последнее время ему все чаще случалось испытывать такие приступы ярости против молодых людей. Он как будто ревновал их к чему-то – к прошедшей юности, к тому, что у него не было и никогда уже не будет, а у них – есть. Следователь увидел, что Федор снова потянулся к бутылке, но так и не достал ее из кармана.

– С Алексеем Михайловичем иногда было непросто, – парень говорил так, будто ничего не случилось, и Голубкин почувствовал себя пристыженным. – Он был непростым человеком. И по-моему, не знал, что такое пойти на компромисс.

– О чем ты?

– Ну, это трудно объяснить, – задумался Федор. – В принципе с любым преподавателем можно найти общий язык. Один любит, чтобы ему смотрели в рот, тогда на экзамене кое-что простит. Другие обожают, чтобы посещали все лекции подряд – тогда ставят пятерку автоматом. По-моему, это не правильно. Сидит себе студент – тупой, как валенок. Но главное, постоянно сидит, ни одно! о прогула. Может, он вообще ничего не понимает. А другой, которому работать надо, и у него семья, и дети уже есть, вынужден прогуливать. А потом ночами учиться дома. И вот этому первому – пятерка. А со второго семь шкур спустят – потому что не ходил. Это что – образование?

– Я согласен, – тут же ответил Голубкин, который уже окончательно успел успокоиться. Парень нравился ему все больше. Он был спокойным и надежным. И главное – не позитивным, в том смысле, который ненавидел Голубкин. – Ты что – женат?

– Ну да, – признался Федор, тряхнув рыжими, уже просохшими кудрями. – И двое детей.

– Да сколько же тебе лет?! – подскочил следователь.

– Двадцать три. А что? Скажете – рано?

– Нет, ты молодец, – Голубкин все больше корил себя за то, что прочитал нотацию этому серьезному молодому человеку. – Просто молодчина! Но как ты семью содержишь?

– Подрабатываю, – просто ответил Федор. – Я, понимаете, пошел на переводческий факультет, когда еще не был с женой знаком. Она у нас не учится – это девчонка из моего двора. Ну а там вышло так, что мы…

Влюбились, словом, и поженились. Иона тут же мне преподнесла первого, потом второго. А мне куда податься? Стал подрабатывать, прогуливать. И возвращаясь к Боровину – он очень мне помог. Переводы стал подкидывать, когда узнал про детей. Для него это было – святое.

– Дети?

– Ну да. Я к нему на экзамен пришел перед прошлым Новым годом – ну совсем никакой. Он сперва стал придираться. Потом у меня сдали нервы… – Парень смущенно разглядывал свои покрасневшие руки. – Высказал ему, что у меня не было возможности приготовиться как следует, потому что у ребенка – корь.

Все дальнейшее, что услышал Голубкин, было похоже на молитву. Парень говорил о покойном преподавателе, как о святом, что в общем-то совпадало с оценкой Жанны. Услышав о ребенке, Боровин моментально сменил тон. Снисходительно принял экзамен. И после дал свой номер телефона, с тем, чтобы Федор мог получать от него заказы на переводы. И дела у парня постепенно наладились.

– Но ты сказал, что он не любил идти на компромисс? – напомнил Голубкин. – Что это значит?

– Я хотел сказать, что он был очень хорошим и добрым человеком, – ответил парень. – Только негибким.

За это его и на кафедре не любили, да и студенты тоже…

– А Жанна говорит иное. Она думает, что студенты его просто обожали.

«Думала, – поправился он про себя. – До вчерашнего дня».

– Методистка? – Федор не выдержал и снова выдернул бутылку из кармана. Отпил немного, прикрыв глаза. Тяжело вздохнул. – Что она говорит, дурочка?

Она же сама его обожала до смерти!

– До смерти?

– Ну да. Раз она его, видите ли, любила, то и все вокруг тоже должны. А ничего подобного не было. Он ни с кем не заигрывал и так был иногда слишком строгим.

– Так студенты его не любили?

Федор махнул рукой. Он был уже изрядно под хмельком.

– Жанку не слушайте. Она ведь никто, так, побоку. И что у нас творилось, не знает. Его Многие ненавидели.

– А ты не заметил, кто именно из студентов тогда сказал: «Допрыгался!» – жестко спросил Голубкин. – Ведь кто-то же сказал?

Парень сонно поднял веки:

– Не знаю. Кто-то за моей спиной.

– Почему «допрыгался»? – допытывался Голубкин. – Приди в себя, ну?! Он брал взятки? Обижал кого-то?

– Боже упаси, – Федор едва шевелил языком. – Не тот человек!

– Слушай, какого черта ты вообще позвонил, если ничего не знаешь? – разъярился следователь. – Чтобы рассказать, что Боровин был сущим ангелом? И что методистка его обожала? И что он тебе помог с работой?

– Нет, – выговорил тот. – Я хотел сказать, что он знал.., что его убьют.

– Что?!

И следователь, внимательно ловя бессвязные речи своего собеседника, уяснил одно – в позапрошлую пятницу, когда студенты в последний раз слушали курс Боровина, тот вдруг остановился напротив приоткрытого окна (ему всегда было душно) и произнес длинную фразу по-итальянски. Поняли не все, но Федор понял. Не зря же он сидел над книгами по ночам, когда жена и дети засыпали.

– Любовь, любить велящая любимым, меня к нему так властно привлекла, что этот плен ты видишь нерушимым… – еле слышно прошептал парень.

– Любовь вдвоем на гибель нас вела, – машинально закончил следователь.

Федор встрепенулся:

– Как?! Вы это знаете?

– Я, между прочим, не под забором родился, – с достоинством ответил следователь, испытывая в эту минуту примерно то же чувство, что и при диспуте с Жанной насчет Моцарта и Сальери. – Кое-что читал.

Но при чем тут убийство? Это же просто стихи.

– Но если б вы видели, как он их читал! – воскликнул парень. – В этом было что-то очень обреченное… Нехорошее.

– Может быть, ты ошибаешься? Ну, было у человека плохое настроение. Мало ли, отчего? Он ведь прихварывал, мне на кафедре сказали. Может, ноги заболели?

Голубкин с участием смотрел на парня. Этот скромный рыжеволосый студент, обремененный семьей, правился ему все больше. Тип идеального соседа – не нашумит ночью, не нахамит, выбросит мусор в мусоропровод, а не рядом с ним. Выйдет на субботник, даже если будет загибаться от усталости. Добросовестная работящая кляча, которая будет тянуть лямку, пока ее Господь не пожалеет и не призовет на покой.

– Может, ноги у него и болели в ту пятницу, – Федор снова достал бутылку и лихорадочно глотнул водки. – Он часто ходил с палочкой. Как увижу его с ней – сразу понимаю, что следующая лекция может сорваться. Но это было сто раз. Только из-за ног он не стал бы так расстраиваться.

– Как так? – насторожился Голубкин.

– А так, что лицо у него мертвое было. И глаза пустые. Точнее, нет! Он как будто читал приговор. Самому себе. Зрачки остановились, губами едва шевелил. Это было страшно! – Федор внезапно укусил себя за палец и поморщился от боли. Было видно, что воспоминания его ранят. – И мне даже показалось, что когда он читал стихи, то совсем забыл о нас. Он был как будто наедине с собой. Выпал из времени и пространства. Это было ни для кого, и уж точно не относилось к занятиям.

– А потом?

– Продолжил лекцию. Но я уже в себя прийти не мог. Половину конспекта пропустил, пришлось списывать у других. Хотя…

Федор глубоко вздохнул:

– Экзамен все равно придется сдавать не ему.

Голубкин дружески протянул руку:

– Дай-ка и мне выпить. С ума вы все меня сведете!

Парень испуганно отдернул бутылку:

– Вы же за рулем!

– Я – мент, – веско возразил Голубкин и сделал внушительный глоток. – Мне все равно.

И глотнул еще раз. Ему и в самом деле стало чуть полегче. До этого готова просто раскалывалась, и он всерьез думал о том, что придется залечь в санаторий.

Слишком часто он стал там лечиться. Не вопрос, что бесплатно, плохо то, что совершенно не остается времени для семьи. И потом, он просто предпочел бы не болеть. Эти последние дни его доконали. Дело Боровина не нравилось ему все больше. А тут еще Даня – псих-красавец с перерезанными венами и каким-то идиотским признанием в убийстве! А тут еще Маша, Красильников и Татьяна Кривенко. Любовный треугольник? На это бы можно было наплевать – Голубкин видал на своем веку и квадраты, и пентаграммы, и октаэдры. И ничего – все живы. Но какого черта в квартире Кривенко оказался труп?! Она понятия не имеет, Красильников трясется, Маша ничего якобы не видела. А мать с дочкой? Дочка что-то хочет сказать, мать ей рот зажимает.

А студенты? Жанна твердит – Боровина все обожали, он был им как отец родной, и этот полупьяный Федор тоже на него чуть не молится. А ведь кто-то же ляпнул в аудитории: «Допрыгался!» И что с этим делать? А сотрудники кафедры?! У-у… Осиное гнездо!

«А Юлия Заремба? – Голубкин перевел дух, отпив еще глоток. – Симпатичная женщина, одно в ней плохо – пытается меня строить. Думает, что больше понимает в человеческой психологии. Дескать, Даня ни в чем не виноват, у него просто крыша на боку. Можно подумать, я сам этого не понимаю! Сознался же, гад, чертова кукла! И можно бы закрыть дело! Но тут какой-то червяк копошится, я чувствую, и спать не могу! Нет, в самом деле, нужно лечь в санаторий. Так работать нельзя! Плевать на все, на премии, на пенсию – надо самого себя спасать! И дочку сводить в музей».

Федор с неожиданной ловкостью отнял у него бутылку:

– Знаете, мент вы или не мент – а в таком состоянии никуда не доедете.

– Ты меня учить вздумал? – очнулся Голубкин. – Молод еще.

– А я и не говорю, я стар. – Парень торопливо спрятал бутылку. – Но вас тут в пыль разотрут, Центр же!

– Ладно, – следователь вытер тыльной стороной ладони мокрые от водки губы. – Ты прав. Значит, он читал про «любовь, любить велящую любимым»?

Тот кивнул.

– Мне надоел Данте, – доверительно признался Голубкин. – Не хватало еще и со старыми покойниками возиться!

Он хотел продолжить разговор на тему, что вообще-то читать очень любит, только не детективы, а что-нибудь историческое. Желательно – чьи-то воспоминания или записки. И любимая книга у него – мемуары Сен-Симона. В сокращенном варианте, правда – на полный времени нет. И никак он себе уяснить не может – грохнул и Людовика Четырнадцатого, или он сам по себе помер, от несварения желудка? И по возрасту вроде бы полагалось умереть, и здоровье подводило… А все-таки – подозрительно. Особенно ему нравился протокол вскрытия Короля Солнца. Когда Голубкин читал, как измеряли длину королевского кишечника, он дико хохотал. Очень уж длинный получился кишечник.

Прямо-таки аномальный. Немудрено, что король без клизмы не просыпался и не засыпал. А герцогиня Бургундская? Та каждый раз перед посещением театра (а представления длились часов пять, вентиляции – никакой) обязательно ставила себе клизму. Даже и при короле ставила. Распустила сзади юбки, камеристка подошла и впарила ей литра два водички. А герцогиня мило беседует с королем. Тот спрашивает: «Что это ваша камеристка делает?» А та: «Ставит клизму, Ваше Величество!» А муженек ее? Тот еще фрукт. Кусал своих учителей. А герцог Орлеанский? На том вообще пробы ставить было негде. Да и вся семейка хороша – целое дело можно завести.

Но Голубкун ничего не сказал, прежде всего потому, что понял – нужно прийти в себя. Иначе он окажется даже не в санатории. А в морге. С диагнозом – задавили на Садовом Кольце.

– Звони мне, если что-то узнаешь или вспомнишь, – обратился он к парню. – Не стесняйся, звони в любое время.

– Я позвоню, – тот коротка попрощался и стал выбираться из машины. Голубкин, глядя ему вслед, подумал, что парень изрядно набрался. Больше, чем казалось. Тот пошел сквозь метель, косо заваливаясь на бок.

И только когда Федор, придерживаясь за поручни, стал спускаться в переход метро, следователь понял, что тот попросту хром. На левую ногу.

«Бог ты мой! – подумал Голубкин. – Бывают же люди, которым не везет!»

Он откинулся на спинку сиденья и несколько минут подремал, изредка приоткрывая глаза и отмечая, что метель унимается. Зазвонил мобильный.

– Кого еще принесло? В воскресенье… – Он глянул на телефон и увидел номер своего помощника. – Это ты?!

Голубкин говорил раздраженно.

– Что еще там?

– Тебе девушка звонит, – сообщил тот. В его голосе слышалась улыбка." – Да не злись, радуйся… Это по поводу твоего Боровина.

– Студентка? – мигом протрезвел Голубкин.

– А кто ее знает? Странная такая. Строит из себя принцессу Диану. Ни с кем разговаривать не желает – только с тобой. Смешная! Уж я ее уверял, что мне тоже можно рассказать, но она ни в какую.

– Номер оставила?

– Да она на проводе. Тебя ждет.

– Срочно дай мой мобильный! Пускай перезвонит!

Девушку упускать не хотелось. Еще один свидетель, да причем такой, который думал дольше других. А такие – самые ценные.

Ему перезвонили через минуту. Голос в трубке был протяжным и манерным.

– Алло? Это Пивоварова.

Она произнесла фамилию с таким пафосом, как будто являлась по меньшей мере супругой президента.

– Рад слышать, – Голубкин окончательно пришел в себя. – Вы звоните по поводу…

– Боровина, – желчно и в то же время манерно перебила девушка. Следователь еще и в глаза ее не видал, но уже успел возненавидеть. – Кажется, нетрудно понять. Вы же оставили телефон на доске.

– Вы его студентка?

– Была. Теперь мы все у другого преподавателя. Так я хотела с вами поговорить.

– С удовольствием. – Голубкин взглянул на часы. – Давайте где-нибудь посидим.

В трубке раздался долгий вздох. Затем Пивоварова заявила, что совершенно не уверена в своих планах на ближайшие часы. Дело в том, что она подрабатывает журналистом. Точнее – фотографом. А если еще точнее – она папарацци. И сегодня может сделать снимок, за который заплатят долларов триста. Голубкин искусал губы, пока слушал ее монолог. Он уже понял, что встретился с тем типом свидетеля, который иногда звонит впустую. Ну, Жанна и Федор хоть что-то рассказали! Немного, но все-таки А эта, похоже, была рада говорить лишь о себе, любимой.

– А потом мне на сеанс, – сообщила Пивоварова.

– Куда? В кино?

– Нет, – кокетливо поправила та. – На медитацию. И плюс еще на дегустацию новых сортов китайского чая. Не знаю, сможем ли мы с вами увидеться.

«Провались ты! – от всего сердца пожелал ей Голубкин. – Болтает со мной, как с хахалем, который навязался на ровном месте! Нужна ты мне, корова!»

Но вслух очень вежливо сказал, что если сведения, которые может сообщить мадемуазель Пивоварова, кажутся ей важными, они могут увидеться в любое время. А если не очень – то она вполне может сообщить их сейчас, по телефону, и без лишних хлопот;.

Девушка слегка опешила.

– А почему вы так со мной разговариваете?

– Как? По-моему, все отлично. Мы пытаемся назначить встречу. Взаимно пытаемся, я надеюсь, а не просто тратим время. Ваше драгоценное время, а также мое.

– Да, но… – она совершенно растерялась. Это было слышно по ее голосу, который моментально утратил вальяжную богемную тональность. – Я не уверена… Я подъеду! Куда?

Голубкин назвал адрес, описал машину и самого себя, услышал, что Пивоварова будет через полчаса, и, дав отбой, крепко и долго ругался. Если бы девушка слышала хотя бы половину его выражений, она вряд ли бы явилась.

* * *

В поднятое стекло настойчиво стучали. Следователь с трудом открыл заспанные глаза и тут же подскочил, как будто в сиденье обнаружилась иголка. Пивоварова была ослепительна!

Перед ним стояло существо, наряженное, как древний идол. Тонкая голая шейка, открытая всем ветрам, сгибалась под тяжестью громоздких бус из полудрагоценных камней и деревянных четок. Крохотное личико с острыми скулами выглядело изможденным и вместе с тем – очень гордым;. Голова была обмотана оранжевым платочком, из-под которого выбивались россыпи черных волос, заплетенных в мелкие косички.

Конец каждой косички был украшен бирюзовой бусинкой. Хилое тельце замотано в некие шали и покрывала – явно не по погоде. На запястье, на петле, болтался мобильный телефон. Дело было в центре Москвы, где трудно кого-то чем-то удивить, но на девушку все равно озирались.

– Это вы? – недовольно спросила девушка, когда Голубкин, протерев глаза, вылез из машины. – Ну и сон у вас! Я чуть стекло на расколотила!

– Работа… – невпопад ответил Голубкин, все еще не пришедший в себя. Хмель улетучился, но один взгляд на Пивоварову стоил доброго глотка водки.

– Я знаю тут одно место, – девушка взглянула на часы, которые обнаружились под складками длинной пестрой шали. – И время у меня пока есть. У вас носки целые?

– Что?.! – Тут Голубкин окончательно убедился в том, что имеет дело с существом особого порядка. Суперменом и дамским угодником он никогда себя не считал, Пивоварова ему совершенно не нравилась – скорее, анти-нравилась. И все-таки такой бесцеремонный вопрос его уязвил. – При чем тут носки?! Целые!

На самом деле, он этого не знал. Жена стирала его белье, складывала в тумбочку, а по утрам, глотая кофе, он сам брал все, что нужно, не вникая в детали.

– Да вы не обижайтесь! – Пивоварова вдруг улыбнулась. Улыбка ее не украсила, но казалась вполне дружелюбной. – Просто в чайном домике нужно разуваться. Там хорошо. Посидим, выпьем чаю.

– Целые, – уже мягче повторил Голубкин. Он понял, что над ним не издевались. – Но может быть, разные. Я не смотрел, когда одевался. Некогда было.

Теперь улыбнулся и он. Девушка расхохоталась, тряся своими многочисленными косичками, бусами и шалями, так что показалось – она вот-вот изобразит «Цыганочку».

– Это абсолютно все равно, – выдавила она, чуть успокоившись. – Я бы и спрашивать не стала, но один раз пригласила кавалера, а тот, когда ему предложили снять обувь, сконфузился. Пришлось уйти. Подозреваю, что носки у него были дырявые. Так мы идем?

Голубкин запер машину и пошел за девушкой. Ему было неловко находиться ;рядом с таким экстравагантным персонажем. Он пытался сделать вид, что идет сам по себе. В дочки, по возрасту, свидетельница ему не годилась – ну хоть так, никто не подумает, что придурок-папаша так ее воспитал, что девица таскается в подобном виде. В жены она годилась вполне. Но тут уж вообще мрак! «Скажи мне, кто твоя жена, и я скажу, кто ты!» – вспомнил Голубкин свой давний (и собственный) афоризм. Некоторые любят экзотику, но он-то предпочитал классический стиль. Его супруга одевалась по принципу – «белая блузка, черная юбка». «Тебе бы еще китель с нашивками – и вперед, в гестапо, фройлян Барбара!» – говаривал ей муж, который обожал фильм «Семнадцать мгновений весны».

– Это здесь, – внезапно остановилась девушка.

Голубкин едва на нее не натолкнулся, резко остановившись. – Тут мило!

Следователь хладнокровно разделся и уже менее хладнокровно разулся в обширной, но пушной гардеробной. С облегчением заметил, что носки целы и даже одного цвета. За первое сказал «спасибо» жене, за второе – себе. Им прислуживала щупленькая девушка, закутанная в сиреневую шаль. То было одновременно и кафе, и магазин. За спиной у девушки высились полки с банками, наполненными чаем. С потолка свисали колокольчики, украшенные красными кистями, деревянные и каменные четки, амулеты. Целый стеллаж был занят коробками с благовониями.

– Тут есть индийские, таиландские, цейлонские, малайские и бирманские благовония. А еще тибетские и китайские, – сообщила Пивоварова, которая чувствовала себя в этом кафе как рыба в воде. – Словом, все!

Я больше люблю тибетские. Вот сейчас тут жгут калачакру.

Девушка указала на медный лоток, откуда спиралями струился тонкий голубой дым.

– Она способствует осознанию и реализации высшего божественного начала. И…

– Это не калачакра, а кайлаш, – приветливо поправила ее девушка в сиреневой шали.

– Мне все равно, – пробормотал Голубкин. – Один черт – пахнет немытыми ногами!

Пивоварова укоризненно на него взглянула:

– Вы просто не привыкли или больны. Признайтесь – что сегодня ели? Мясо? А пили? Я имею в виду алкоголь?

Голубкин вспомнил пиццерию и еще больше рассердился – только на себя или на девушку, понять не мог.

А та, проведя его в зал и усадив на пол, на цветастую подушку вместо стула, наставительно продолжала говорить о том, что мясо – яд, что с алкоголем непременно нужно завязывать, а чай и благовония выбирать с осторожностью. Следователь тряхнул головой – от дыма у него слегка помутнело в глазах – и осмотрелся. Он был в маленьком темном зале, где все окна прятались под плотными красными шторами. На полу в беспорядке валялись подушки, по углам стояли столики с посудой Один столик придвинули к ним, Пивоварова стремительно заказала чай с фруктово-соевым десертом. Голубкин потер висок и спросил, зачем она, собственно, ему звонила.

– Погодите, – она с трудом высвободила тонкую, голую до локтя руку из-под многочисленных шалей. – Я должна вам кое-что показать.

Ее голос стал очень серьезным, и Голубкин перевел дух. Оказывается, эта девица может говорить толково.

А он-то думал, что напрасно убил время!

Девушка тем временем достала из-под очередного слоя покрывал маленькую, расшитую бисером сумочку, похожую на мешочек. Развязала шнур, служивший замком, и, достав, протянула Голубкину синюю книжицу с золотыми буквами на обложке:

– Поинтересуйтесь.

Тот поинтересовался. Это была зачетная книжка Аллы Пивоваровой. Он бегло просмотрел странички – их было много, студентка училась на четвертом курсе.

«История Древнего Мира, русская литература восемнадцатого века, девятнадцатого, античная литература, английский язык, итальянский, теория перевода, история критики, семинары… Да к чему это все?!»

Пивоварова следила за ним, слегка сузив блестящие глаза. Она кивнула официантке, которая принесла чайник с зеленым китайским чаем и десерт, съела кусочек соевого творога и снова уставилась на Голубкина. Тот, окончив просмотр зачетки, протянул ее обратно:

– И что?

– Вы ничего не заметили? – Алла налила чаю – сперва ему, потом себе. Спрятала зачетку в сумочку. – Вам ничто в глаза не бросилось?

«Ты мне в глаза бросаешься, – подумал Голубкин, беря чашку. – Аж смотреть больно!»

– Вы обратили внимание на отметки? – Девушка кривовато улыбнулась. – Заметили, что я хорошо учусь?

– Ну и чудесно, – Голубкин сделал глоток, удивленно поднял брови, попробовал еще. Чай был странный – почти безвкусный, почти бесцветный, но после него во рту начинало пахнуть тонкими духами. На дне чашки виднелся белый, похожий на хризантему цветочек.

– Чудесно? – иронически переспросила Алла. – Да когда как. Я поняла – вы не сопоставили моих общих успехов с оценками по курсу итальянского языка.

– Так, вы о Боровине? – Голубкин окончательно протрезвел. Возможно, помог странный чай. – Я, в самом деле, не обратил внимания на оценки.

– Он меня попросту топил, – резко сказала девушка, запахиваясь в свои многочисленные шали, как будто озябнув. – Проходу не давал. Он был не из тех, кто ставит «пять» автоматом – если посещаешь все лекции.

– Это я знаю.

– Да? Кто сказал? – Она подняла было голову, но тут же снова отвела глаза и схватила себя за локти. – Не важно, впрочем. Вот вам факты. Я всегда посещала лекции. И не сидела там, как бревно с глазами, – я училась. И к экзаменам готовилась. И по спискам, которые диктовал Боровин, все прочитывала. И память у меня – лучше некуда. Спросите у других преподавателей, хорошая я студентка или нет? Посмотрите еще раз, какие у меня отметки! Пять, пять, пять! Ну, может быть, иногда и четверка. Но уж? это совсем редко. А у Боровина – три-два-три-два-два… И постоянные пересдачи! Он из меня все нервы вытянул!

У девушки слегка сел голос. Она резко допила чай и съела еще один кусочек творога.

– Думаете, конечно, – вот, тупая студентка пытается оправдаться! К ней, дескать, придирались! Но я же вас уверяю, что нет, нет! Когда он болел, и мы сдавали экзамены другому преподавателю, у меня были отличные баллы! А если бы вы видели, что устраивал потом Боровин! Он возвращался после сессии, просматривал наши результаты и всегда находил, что сказать против И уж тогда, тогда… Он бесился, что мне кто-то поставил пятерку! И мстил!

У нее даже слезы навернулись. Голубкин слушал молча. Первая неприязнь к Пивоваровой успела пройти. Эксцентричный вид молодой особы уже его не раздражал.

Во всяком случае, говорила она как нормальный человек и была очень взволнована. «В конце концов, каждый сходит с ума по-своему, – подумал он, осторожно пробуя кисленькую конфетку, резко пахнущую травами. – Лучше странно выглядеть, чем ненормально думать», – Он был ко мне несправедлив! – Алла вытерла глаза кончиком шали и прямо посмотрела на собеседника. – А как вы думаете, почему?