Текст книги "Суфлер"

Автор книги: Анна Малышева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– И вы совершенно правы! – горячо подхватила Александра. – Не надо его беспокоить! А Тихонова как?

– Не знаю. – Гостья скривила рот, показывая, как безразлична ей старинная приятельница мужа.

Александра, уже знавшая цену этому напускному равнодушию, политично улыбнулась:

– Ну да, она ведь и моложе их, притом, женщины лучше сопротивляются любой инфекции… А не могли бы вы дать мне ее телефон?

– Зачем?! – изумилась Татьяна.

Александра, недолго думая, изложила наскоро сооруженную ложь о том, что она просит у всех координаты любых собирателей редкостей, просто в силу своей профессии.

– Никто не знает, где найдет, где потеряет! – сказала художница, и ей тут же почудилось, что эту фразу она недавно от кого-то слышала. – Коллекция-то ведь останется… Наследники, бывает, нуждаются в деньгах…

Ее напускной цинизм, целиком скопированный у Эрики, оказался убедительным. Она немедленно получила телефон и даже точный адрес, по которому проживала Тихонова. Александра с сильно забившимся вдруг сердцем убедилась, что та жила совсем недалеко от станции метро «Смоленская». Отчего-то художница с самого начала думала, что троица познакомилась именно в том районе. Что-то понемногу начинало связываться в ее сознании, оформляясь в еще нечеткую, зыбкую картину, уже входившую в определенные рамки. «Неделю назад Эрдель впал в депрессию, заговорил о неотвратимости судьбы. Рассказал мне историю о знакомстве с Вороновым. И вдруг загадочно замолчал, будто испугавшись чего-то, недоговорил. Неделю назад заболела Тихонова!»

– В какой все-таки больнице лежит Евгений Игоревич? – спросила она. – Хотел он того или не хотел, а я все же туда схожу. Хотя бы врача расспрошу… Мы так давно друг друга знаем…

Татьяна и на этот раз, вопреки ожиданиям, покорилась ее просьбе, словно позабыв о запрете мужа, который так решительно озвучила вчера вечером по телефону. Вообще женщина выглядела растерянной, ее заметно мучила тайная тревога, которую она не решалась высказать. Внезапно отряхнув пальто – чистое, грязь лишь мерещилась ей повсюду в захламленной мастерской, – она заявила:

– Что ж, мне пора ехать. Договорилась с подругой, сняла у нее квартиру на две недели. А они на все праздники уезжают на дачу.

– На праздники? – непонимающе взглянула на нее Александра и спохватилась: – Ах да, ведь Новый год через неделю!

Женщина совсем забыла о том, что близится единственный день в году, который она старалась проводить с родителями. Удавалось это не всегда, но на этот раз, она твердо обещала им, что никуда не уедет из Москвы. «А что теперь? – Александра с содроганием представила реакцию матери в ответ на возможную отмену совместного новогоднего застолья. – Если все обернется настолько скверно, что мне придется уехать? Знать бы только, чего и кого бояться?»

Татьяна уже простилась и ушла, и давно утихли внизу ее торопливые шаги, а художница все стояла на пороге, словно ждала чего-то. С трудом опомнившись, она закрыла дверь. «Пора за работу, каждый должен заниматься своим делом. Нечего думать о том, чего все равно нельзя понять!»

Она тщательно протерла рабочий стол влажной, затем сухой тряпкой, застлала его грубым чистым холстом. Сняла с мольберта этюд, еще раз внимательно осмотрела его и, убедившись в относительно приличном состоянии картины, положила ее на стол изнаночной стороной вверх. Вооружившись мягким, косо срезанным ластиком, Александра начала расчищать заросший грязью холст, нежно проводя заостренной гранью ластика вдоль нитей основы. Работа была чисто механическая, не требующая усилий ума, и ее мысли невольно вернулись к теме, с которой она безуспешно пыталась проститься.

«Значит, все они, все трое, были знакомы с давних пор… И раз Тихонова живет рядом с Арбатом, как я понимаю, в тех местах, о которых говорил Эрдель, есть шанс, что она связана с той старой историей. Но что же случилось? Как они заразились, главное, чем? И как все по-разному у них протекает! Женщина еще борется, не прибегая к помощи врачей. Здоровяк Воронов уже мертв. Эрдель…»

Ластик замер в ее руке. Нет, она не могла заставить себя заниматься привычной, рутинной работой. «Съездить, разве, в больницу?»

Александра в смятении отложила ластик. Уже по характеру этой пушистой, похожей на бурый мох, пыли она могла сказать, что картина висела в плохо и редко проветриваемом помещении, скажем, в углу библиотеки. «Поговорить с врачом? Передачу, может, не примут, но хоть записку передам! Почему она забрала у мужа телефон? Не спросила, забыла. Почему он не хотел ехать в больницу? Или она не говорила этого, когда звонила, мне послышалось? И это забыла выяснить. Тихонова ни в какую не ложится в больницу. Воронов переносил все на ногах. Эрдель тоже не хотел. Как сговорились! А может, правда сговорились? Но если людям в их возрасте становится невмоготу, они редко бегают от врачей! Не от самых последних в Москве врачей, к слову!»

Она решительно выключила сильную лампу, при свете которой расчищала холст. «Поеду! Если опоздаю и с ним что-то случится, а я так ничего и не узнаю, никогда себе не прощу!»

Застегнув сапоги, накинув куртку, женщина замешкалась, вспомнив о картинах. Оставить дорогие полотна в весьма условно запертой мастерской? Какого опытного вора остановила бы эта дверь, обитая железными ржавыми листами, и пусть исправный, но единственный и уже старый замок? Отнести их вниз, к Стасу? «Но у него сейчас “фея”. И Марья Семеновна возмутится, она против таких комбинаций. Не любит за чужое имущество отвечать! Да и рассердилась она на меня…»

Оставался один выход, самый простой и самый неприятный.

Александра заперла за собой дверь и торопливо спустилась по железной гремящей лестнице, которую в шутку называла своей гремучей змеей. Миновала нежилой четвертый этаж, как всегда, стараясь не смотреть по сторонам. Забитые гвоздями двери двух пустовавших мастерских печально напоминали ей прошлое, совсем недавнее. Тут жили ее друзья, к ним она спускалась запросто, одолжить кофе, сахару, сигарет, – и так же свободно они входили в мастерскую к ней. Двери она тогда вовсе не запирала. Никто их не запирал тут, пока весь подъезд был населен. Художники, скульпторы, реставраторы, их клиенты, модели и просто знакомые входили в любую мастерскую, как к себе домой. Жизнь кипела даже на лестничной клетке. Нынче все опустело. Женщина не хотела себе признаваться, что ей страшно в этом вымершем доме.

На третьем этаже она не удержалась, остановилась на миг возле двери скульптора. Оттуда слышалась музыка. «Фея» явно прибыла вовремя, романтический вечер обещал быть удачным. «Если только Марья Семеновна не сообразит, что ее и на сей раз отослали с ложным поручением. Странно, что ей это так редко приходит в голову! Мы все на удивление долго не замечаем обмана, когда речь идет о наших близких…»

Дойдя до второго этажа, она постучалась в дверь бывшей мастерской Рустама. Стучать пришлось несколько раз, под конец она забарабанила кулаком. Дверь распахнулась неожиданно для нее, Александра не слышала приближающихся шагов.

Маргарита стояла на пороге, стягивая на груди края расстегнутой вязаной кофты. Из-под них виднелось белье. Волосы у нее были мокрые, с потемневших рыжих прядей капала вода, и женщина машинально ежилась, когда щекочущие капли стекали по шее.

– Неужели моешься? – растерянно спросила Александра. Она давно отвергла идею омовений на своем убогом чердаке, за недостатком воды, а также из-за жестоких сквозняков. В зимнее время это было то же самое, что мыться на улице. За всеми гигиеническими нуждами приходилось обращаться к жившим неподалеку друзьям, в которых, к счастью, недостатка не имелось.

– Согрела воды в чайнике, вымыла голову, – Маргарита снова провела ладонью по слипшимся волосам. – Я простужусь тут на пороге. Что ты хочешь?

Художница отметила, что та говорила уже как полноправная хозяйка предоставленной ей квартиры, как будто к ней заявилась с пустыми разговорами надоедливая соседка. Она не обиделась, но внутренне сжалась. Слова, заготовленные было, примирительные и дружеские, остались не произнесенными. Александра сухо сказала:

– Мне срочно нужно уехать, а наверху остались две ценные картины. Ты не могла бы за ними присмотреть?

– За картинами? – рассмеялась Рита, округлив глаза. Впрочем, удивление было разыграно скверно, Александра видела, что бывшая подруга чувствует неловкость. – Это же не малые дети!

– Баловаться они, конечно, не будут, но их могут украсть, – так же отрывисто, бесстрастно произнесла Александра. – И я никогда за них не расплачусь.

– Да я не отказываюсь! – Посерьезнев, Маргарита отступила на шаг в глубь прихожей. – Сейчас намотаю на голову полотенце и поднимусь.

– Я на пару часов. – Александра протянула ей ключ от мастерской. – Иди туда и запрись. Там много книг… Не знаю, что еще предложить. Плохая из меня хозяйка!

Она хотела сказать о визите адвоката, но отчего-то промолчала. Снова промолчала о важном деле, второй раз за день, в совсем несвойственной ей манере. История, правил которой Александра еще не понимала, уже управляла ее поведением, меняла его неузнаваемо. Она как будто наблюдала за собой со стороны, удивляясь, огорчаясь и негодуя, но сделать ничего не могла.

И тут Маргарита снова удивила ее. Взяв ключ, женщина помедлила секунду, и вдруг, ни слова не говоря, бросилась на шею подруге. Александра ощутила ее дрожь – так дрожит человек, готовый разрыдаться. Но Маргарита сдержалась. Отстранившись, отведя в сторону взгляд, она севшим голосом проговорила:

– Ну договорились, я сейчас же поднимусь.

Александра торопилась и потому не стала спрашивать, чем вызван этот неожиданный сердечный порыв, внезапно вернувший их во времена студенчества, когда не было подруг ближе. Ей показалось, что Маргарита силится выдавить еще что-то, но она не стала дожидаться продолжения. Махнув на прощание, Александра побежала вниз по лестнице.

Оказавшись на улице, она торопливо пошла к метро, иногда переходя на бег. Отчего-то женщина очень спешила, хотя никто ее не подгонял и не ждал. Ей смутно помнилось, что приемные часы в больницах обычно бывают с четырех до шести пополудни. Уже была четверть пятого, а ведь еще надо было добраться до станции метро «Аэропорт», рядом с которой располагалась больница, в которую отвезли Эрделя, – хлопотами жены, обзвонившей в панике всех влиятельных по врачебной части знакомых.

«Даже если успею приехать в часы посещений, врачей конечно уже не будет, разве что дежурные? – Александра, с трудом переводя дух, бегом спустилась в переход метро, едва не упав на скользкой гранитной лестнице. – Какого лешего я ждала до последнего, почему все происходит так поздно, так неправильно, ведь меня наверняка никто сегодня и слушать не будет!»

И все же она не вернулась. Уже в электричке, втиснувшись в набитый вагон, женщина вспомнила, что со вчерашнего вечера не видела свою кошку. Цирцея, взятая с улицы, прижилась у нее всего год назад, но время от времени отправлялась бродяжничать, по старой привычке, томимая жаждой воли и острых ощущений, которую испытывает порой даже совершенно домашнее животное. Тощая черная кошка с пронзительно яркими зелеными глазами была единственным существом, делившим с Александрой одиночество и лишения на чердаке, продуваемом всеми ветрами. Когда кошка исчезала надолго, Александра переживала, как переживала бы за ребенка.

Именно долгим отсутствием Цирцеи она и пыталась объяснить волну тревоги, внезапно поднявшуюся у нее в груди, когда электричка тронулась и, набирая скорость, помчалась в глубину тоннеля. Это было просто, понятно и знакомо. Это не требовало объяснений. И это было совсем не то, что мучило ее и волновало, но сейчас женщина предпочитала думать иначе.

Глава 7

– Нет, к нему не пускают, – повторила медсестра, к которой Александре удалось обратиться со второй попытки. Полная женщина с приятным лицом говорила резко и даже агрессивно. Голос и тон на удивление не вязались с ее внешностью. – Сколько можно об одном и том же?! Нельзя!

– А как увидеться с врачом, который его наблюдает? – не сдавалась Александра.

Женщина посмотрела на нее так, словно услышала нечто оскорбительное:

– С каким еще врачом? Что вы придумываете? Нельзя. И вообще, посторонним…

– Но я родственница. Я… его дочь! – выпалила Александра и сама удивилась, как легко ложь соскользнула с ее языка. Она уже готовилась получить новую порцию категоричных отказов и уйти, однако медсестра неожиданно заинтересовалась:

– Дочь? А тут жена его была утром… Вы что же, ровесницы?

– Я от первого брака, – вдохновенно солгала Александра, почуяв, что напала на верный путь. – Я… Мы с его женой не общаемся.

– Вот что! – удовлетворенно произнесла медсестра. Она даже заулыбалась. – Значит, поэтому она велела никого к мужу не пускать!

– Жена велела? Не он сам? – переспросила Александра.

– Да что он может велеть, он лежит круглые сутки под капельницами, все равно что прикованный. Хоть и в сознании, а…

Не договорив, женщина красноречиво махнула рукой. У Александры дрогнуло сердце, и она осторожно спросила:

– Так можно мне с ним повидаться? Хотя бы на минуту?

– Ох, не знаю… – протянула медсестра. – Не было бы потом скандала…

Художница заподозрила, что та приняла некую мзду от супруги Эрделя, и возможно, теперь ожидала того же самого от нее. Взяток она раздавать не умела, и каждый раз, сталкиваясь с этим явлением, становилась в тупик. Как предложить, сколько? Денег, которых она в принципе, беречь не умела, было не жалко, но Александру преследовало ужасное ощущение, что она оскорбляет человека, протягивая ему подачку.

– Если вы с ней делите наследство, я не желаю получить по шее, ни за что! – продолжала медсестра, косясь по сторонам. – Хотя посещения разрешены, она просила ни в коем случае никого не пускать!

Александра молча расстегнула сумку, стала доставать кошелек. Увидев это, медсестра изменилась в лице, сделала отрицательный жест и пошла прочь по коридору. Художнице стало жарко от стыда, лицо словно кольнули сотни мелких иголок. «Как всегда, опозорилась! Не умею я этого!» Но тут же она увидела, что медсестра, остановившись на повороте коридора, выразительно манит ее за собой. Подскочив к ней, Александра, проявив несвойственную себе догадливость и ловкость, все же сунула в приготовленную ладонь тысячную купюру. Она понятия не имела, сколько может стоить такая нелегальная услуга, и просто дала то, что подвернулось. По всей видимости, она угадала. Медсестра, сдобно улыбнувшись, мелодичным голоском сообщила:

– Следующая палата. Отдельная, платная, так что можете оставаться сколько хотите. Женушка сказала, что сегодня больше не приедет. А если вдруг что, так я на посту до утра, предупрежу.

Она явно стремилась отработать полученные деньги.

Александра, сконфузившись, кивнула.

Палата, занимаемая Эрделем, была похожа на узкий пенал. Вся немногочисленная мебель стояла вдоль одной стены, вдоль другой можно было лишь провезти каталку. Треть палаты занимала кровать.

Когда Александра вошла, Эрдель лежал с закрытыми глазами. Женщине показалось, что он спит, таким неподвижным было его посеревшее, невыразительное лицо. Она остановилась в замешательстве. «Зачем я пришла? Если он правда был против, он мне не простит этого… Это просто невежливо!»

В следующий миг Эрдель открыл глаза и сонно посмотрел на женщину. Опустил веки и тут же снова широко распахнул глаза. Приподнял голову с подушки. Александра подскочила к нему:

– Евгений Игоревич, простите ради бога, что я без разрешения! Но я не могла не прийти!

– Саша… – Он смотрел на нее с выражением, которое ее озадачило. Во взгляде мужчины читалось беспокойство и вместе с тем вялая покорность. Ничего подобного взгляд Эрделя, человека сугубо прагматичного, прежде не выражал.

– Вы все-таки пришли. – Эрдель говорил шепотом, превозмогая слабость и, как показалось Александре, дурноту.

Она решилась придвинуть единственный стул и присесть рядом с кроватью. Склонившись, женщина взяла больного за руку. Прежде она не осмелилась бы на подобный жест, их отношения с Эрделем были при всей теплоте безличными. Но сейчас она чувствовала к нему острую жалость. Рука мужчины оказалась сухой и горячей.

– У вас температура, – сказала она, только чтобы не молчать, глядя в эти вопрошавшие ее глаза.

– Зачем вы пришли? – спросил он. – Я же велел вам уезжать из города.

– Записку все-таки оставили вы? Ваша жена не видела…

– Она вообще немногое видела! – с неожиданной резкостью ответил он и осекся, превозмогая новый приступ. Казалось, его мутило от любого, самого ничтожного напряжения сил. Переждав дурноту, Эрдель продолжал: – Почему вы меня не послушались?

– А чем мне это грозит? – Женщина не выпускала его руки.

Она чувствовала частое биение пульса, такого тревожного и близкого под тонкой кожей. Глядя Эрделю в лицо, она вдруг спросила себя, а выкарабкается ли он? Эрдель изменился сильнее, чем женщина решалась себе признаться. Его лицо словно уменьшилось, присохло изнутри к костям черепа. Взгляд, горящий, напряженный, немо спрашивал ее о чем-то.

– Вы не знаете, что здесь творится, – прошептал мужчина. Он полуприкрыл веки и смотрел на нее загадочно, непроницаемо, вдруг успокоившись, будто смирившись. – Ничего не знаете. Я написал – уезжайте… Надо было уехать на время.

– Но я не могла. Ко мне как раз приехала подруга. И праздники скоро, я обещала родителям… Работа…

Эрдель растянул сухие сизые губы в улыбке:

– Причины найдутся всегда. У меня их тоже оказалось много… И вот я тут.

– Вы заразились от Тихоновой?

Александра не знала, как у нее вырвалось это имя. Она спросила почти машинально, так одуряюще действовала на нее безнадежная обстановка этой маленькой, похожей на гроб, палаты. Эрдель широко раскрыл глаза и рванулся, делая попытку сесть. Покачнулся стоявший в изголовье штатив, нагруженный несколькими бутылями. Александра придержала пластиковую стойку:

– Осторожно, лежите. Я ничего такого не сказала. Это логично было предположить. Тихонова заболела как раз тогда, когда вы стали говорить со мной о неотвратимости судьбы… Вы навещали ее, а потом заболели сами.

– Откуда…

– Ваша жена рассказала о ней.

– Вечно…

Эрдель не договорил. Стиснув побелевшие губы, он смотрел прямо перед собой. В этот миг он был прежним – упрямым, несгибаемым, и, глядя на него, Александра понадеялась, что сама болезнь, чем бы она ни была, отступит перед этим человеком.

– Нет, я не заразился от нее, – мрачно сказал Эрдель, очнувшись от своих мыслей. – И вас я тоже не заражу. Теперь я понимаю, что ТАК это не передается. Но вы должны были послушаться меня и уехать.

– Если это не эпидемия, тогда почему…

– Саша, это другое… – Эрдель отвернулся к стене, окрашенной сиреневой масляной краской. Дышал он тяжело, неровно, каждый вдох давался ему с трудом. – Вас могут втянуть в историю… Лена жива еще?

Александра выпустила его руку, привстав, и тут же снова опустилась на стул.

– Тихонова? – Не дождавшись ответа, она сказала, пытаясь вложить в свой голос всю убедительность, которая была ей доступна: – Жива, и хорошо себя чувствует.

– Значит, у меня тоже есть надежда, – ответил Эрдель после паузы.

Дверь палаты отворилась. Вошла медсестра, принявшая у Александры подачку. Сделав ей условный знак, которого женщина, впрочем, не поняла, она подошла к постели больного и воткнула иглу в другую бутыль. Мило улыбнувшись, удалилась, подмигнув на прощание, будто намекая на некий факт, известный лишь им двоим.

– А Воронов? – после паузы спросил Эрдель.

– Во… – поперхнулась Александра и тут же добавила: – Не знаю.

– Разве вчера вы не были на выставке, где он умер?

Вопрос застал женщину врасплох. С минуту она сидела, опустив голову, без всякой надобности разглядывая свои руки. Потом подняла глаза и встретила взгляд Эрделя, вновь повернувшего к ней голову.

– Да, я видела его смерть.

– И какое впечатление? – задыхаясь, поинтересовался Эрдель.

Александра замолчала надолго. Она не знала, куда деть взгляд и наконец устремила его на капельницу. Раствор медленно, капля за каплей, перетекал из перевернутой бутыли в вену Эрделя. Женщина молчала, пока больной ее не окликнул:

– Ну так что?

– Он умер внезапно.

– Вам так показалось, – заявил Эрдель, отдышавшись после очередного приступа. – Ничего внезапного тут не было.

– Откуда вы знаете, что мы с ним виделись? Откуда вы вообще узнали о его смерти?

Теперь паузу взял Эрдель. Он закрыл глаза и, помедлив, ответил без всякого выражения, не поднимая век:

– Таня даже забрала у меня телефон, чтобы никто не мог со мной связаться. И тут всех настроила, чтобы никого не пускали. Видите ли, боится, что меня расстроят печальные новости. Но, как вы на своем опыте убедились, попасть в палату все же можно.

– К вам кто-то приходил сегодня?

– Вчера. – Не открывая глаз, Эрдель слабо усмехнулся. Эта бессильная улыбка, адресованная пустоте, ужаснула Александру. Она видела теперь яснее, чем прежде, как вымотан мужчина, как мало сил у него осталось для того, чтобы сопротивляться болезни.

– Что с вами? – шепотом спросила она. – Хотя бы это вы можете мне сказать?

Эрдель взглянул на нее лихорадочно блестящими глазами и сипло вздохнул:

– Ничего особенного, Саша. Это что-то вроде медленной смерти.

Женщина содрогнулась:

– Это не диагноз.

– А диагноза нет. И если бы даже его успели поставить, было бы слишком поздно. Мне капают витамины, антибиотики, но не знаю, какое все это оказывает действие. Воронов вообще не лечился. Он узнал, что заболел, вчера утром, когда и мне стало плохо. Такой здоровяк… И сразу конец. А я никогда не отличался крепким здоровьем, и вот, еще тяну… А Лена – женщина, борется дольше всех… С нее началось…

Помедлив, Эрдель, неотрывно глядя на собеседницу, продолжил:

– Я не хочу, чтобы кончилось вами, Саша. Повторяю – уезжайте, пока целы, не просите объяснений, не надо спорить. Поверьте на слово старому другу.

– Я не могу уехать сейчас, – тоскливо ответила она. – Я уже сказала…

– Тогда я умываю руки. Я пытался вас предупредить.

– Так не предупреждают, – возразила женщина. – Я взрослый человек, мне можно сказать больше, чем вы сказали. Можно сказать все! Полное неведение, и на его фоне такие приказы – это немыслимо.

– Я знаю не больше, чем говорю.

В палату снова вошла медсестра. На этот раз вид у нее был взбудораженный. Она скривила рот и заговорщицки произнесла, обращаясь к больному:

– Там супруга ваша. Я велела ей подождать на посту.

Александра вскочила и тут же спохватилась, что особенно бояться ей нечего. Она настолько успела войти в роль «дочери», что забыла о своем истинном отношении к Эрделю. И все же встречаться с Татьяной в роли нелегальной посетительницы ей не хотелось.

Эрдель, по всей вероятности, также не горел желанием присутствовать при этой встрече. Он сделал слабое отстраняющее движение пальцами руки:

– Идите, Саша. Все-таки помните, что я вам посоветовал.

– Что ж… – Она в нерешительности замялась на месте. – Забыть такое трудно… Но я все же не уеду.

– Тогда… – Он взглянул на медсестру, и та с готовностью заявила:

– Ну так я пойду, придержу ее там еще минутку. Но только уж не дольше.

Когда женщина удалилась, Эрдель, не сводя с Александры лихорадочного, чуть затуманенного взгляда, проговорил:

– Если решили остаться, оставайтесь. Но не берите в ближайшее время никаких картин на реставрацию и перепродажу. Слышите меня? Никаких!

Потрясенная, женщина не нашлась с ответом. Ведь то же самое, чуть ли не теми же словами, говорил ей вчера вечером Гаев! Внезапно ее осенило:

– У вас вчера был коллекционер из Риги? Вы знаете его, конечно, его все знают! Гаев!

– Неважно, кто у меня был! – срывающимся шепотом оборвал ее мужчина. – Выполняйте то, что я сказал!

– Вы о картинах с той проклятой выставки? – Теперь она решила не темнить. – Их было всего три. Икинса увезли в Питер перекупщики. Болдини и Тьеполо купил ваш друг Воронов. Они у меня. Сегодня утром мне привезла их Эрика.

– И вы… взяли?!

– Взяла, конечно, и уже начала работу. Ведь я этим живу! Оторвалась только, чтобы съездить к вам. Объясните, в чем дело? Они краденые? Поддельные? Одна или обе?

Секунду ей казалось, что Эрдель готовится сообщить нечто важное. В его взгляде метались такие молнии, что она не сомневалась – сейчас прозвучит и гром, и будут даны ответы на все вопросы. А что Эрдель знает ответы или хотя бы подозревает об истине, было очевидно. Но мужчина, поморщившись, выдохнул:

– Раз уже начали, то что ж… Теперь дела не поправишь! Я поздно узнал… Правда, может, вы нагрешили меньше нас троих, вас судьба помилует. А все же надо было бежать сразу, как я просил.

– Я не могла все бросить по одному вашему слову и бежать неизвестно отчего…

– И я не смог! – Голос Эрделя прозвучал неожиданно твердо, на миг набравшись прежней уверенной силы. – Да, Саша, труднее всего бежать от самого себя. От своих слабостей и страстей… Но я-то хоть знаю, за какие грехи расплачиваюсь, за что заплатил Воронов… А вы…

Не договорив, он сделал отстраняющий жест:

– Уходите!

И вовремя – дверь палаты приоткрылась, в щели мелькнуло покрасневшее от волнения лицо медсестры, устроившей свидание. Александра, поняв, что ждать больше невозможно, торопливо простилась и вышла. Она едва успела сделать несколько шагов и отвернуться к окну, наполовину скрывшись за выступом стены. За ее спиной в коридоре раздался торопливый стук каблуков, и с щелканьем закрылась дверь палаты. Медсестра подошла к Александре и заговорщицки сообщила:

– Еле-еле удержала ее. Сказала, процедуру проводят… Ну, пообщались хоть?

– Да, – нервно оглянувшись, ответила Александра. – Скажите, вчера вечером не вы дежурили?

– Я как раз заступила, а что?

– Кто к нему приходил? Ведь к нему приходили вечером?

– К отцу вашему? – Медсестра отчего-то пришла в замешательство. Пряча глаза, она вымученно призналась: – Да я же не стою на посту, как пришитая. Я по палатам проходила.

Все больше убеждаясь в правильности своей догадки, Александра настаивала:

– Вы не могли не увидеть! Это было поздно, уже после ухода его жены. Кто это был? Мужчина лет пятидесяти? Такой представительный, седой, похож на иностранца?

– Нет! – вырвалось у медсестры прежде, чем та успела сообразить, что проговорилась.

– Так вы его видели все-таки! – воскликнула Александра.

– Это была женщина!

Опешив в первый миг (уж очень крепко она успела убедить себя в том, что вечером к больному приходил именно Гаев), Александра быстро опомнилась:

– А что за женщина? Почему ее пропустили так поздно?

– У меня дела, – сквозь зубы бросила потерявшая терпение медсестра.

Она смотрела то на закрытую дверь палаты, где скрылась жена Эрделя, то на большие часы, висевшие напротив на стене. Как отделаться от визитерши, вцепившейся в нее, она явно не знала, зато предчувствовала, что дело может кончиться скандалом, если из палаты вдруг появится супруга больного. Во всяком случае, Александре думалось, что она легко угадывает ход ее мыслей.

– Просто опишите мне ту женщину, и я сразу уйду! – пообещала художница, так и не услышав более внятного ответа.

– Да чего ради… – буркнула медсестра.

– Я заплачу вам еще столько же, если хотите…

Внезапно переменившись в лице, медсестра пристально взглянула на нее и протяжно произнесла:

– Ой, что-то мне все это не нравится!

– Ничего хорошего, правда! – поддержала ее Александра. – Потому мне и нужно знать, кто к нему приходил.

– А мне потом – по шее?

– Я не скажу, от кого о ней узнала.

– А если суд? – шепотом спросила медсестра, опасливо косясь на дверь палаты. – А вдруг меня свидетелем потащат?! За тыщу-то рублей! Вот, заберите и не трогайте меня больше!

И медсестра в самом деле предприняла попытку всунуть в ладонь Александре скомканную бумажку, извлеченную из кармана широких белых брюк. Художница торопливо отдернула руку:

– Перестаньте, уберите! Ничего я от вас не прошу, никаких неприятностей не будет. Скажите только – что за женщина? Два слова!

Медсестра, спрятав деньги обратно в карман, направилась в сторону поста. Она шла размашистой, хозяйской походкой, и ее широкая спина выражала упрямую решимость настоять на своем и молчать, сколько будет угодно. Александра смотрела ей вслед с безнадежностью. «Ничего не скажет! То ли я слишком мало предложила, то ли та, другая, чем-то ее припугнула. Против Татьяны-то она легко согласилась “дружить”! Кто была та женщина? Эрдель не счел нужным сказать. Почему он молчит, почему?! Никогда между нами не было таких странных недомолвок. И мне не нравятся эти его рассуждения о грехах, о том, что, может, мне еще повезет! Когда это я полагалась на везение?!»

Медлить в коридоре не стоило. Медсестра демонстративно скрылась в ординаторской, сняв с себя всякую ответственность за охрану проблемной палаты. Час посещений несколько минут как закончился. В опустевшем коридоре появилась санитарка с ведром воды и шваброй. Она принялась мыть пол. Татьяна могла выйти из палаты в любой момент. Сколько Александра ни твердила себе, что ничего страшного такая встреча не сулит, тревога не исчезала. «Татьяна знает, по всей вероятности, очень мало, почти ничего. Сама напугана. Ее расспрашивать бесполезно. Эрдель отмалчивается. Смириться и слепо сыграть по его правилам? Странно, почти оскорбительно. Да и – судя по его словам – поздно… Бунтовать против абстрактной угрозы – бессмысленно!» Никогда еще художница не ощущала себя настолько обескураженной.

Миновав пустой пост, она спустилась по лестнице в гардероб, оделась и торопливо вышла на улицу.

К этому часу стемнело. Снег, было закончившийся, вновь пошел, но теперь сыпал редко, будто неохотно, сквозь сон. И вечерние улицы казались сонными, несмотря на людей – торопящихся домой, наполняющих метро, магазины, на поток машин, непрерывной огненной рекой льющийся по проспекту, которым шла задумавшаяся женщина. Москва часто казалась ей, коренной столичной жительнице, двойственным городом – сквозь понятный, рациональный, легко постижимый внешний слой сквозил второй, непредсказуемый, живущий в своем темпе и по своим законам. Так и сейчас: откуда в седьмом часу вечера, в предпраздничной горячке за неделю до Нового года, вдруг взялось в воздухе это медлительное умиротворение, созерцательность большого сонного кота, грезящего, глядя суженными янтарными глазами на пламя свечи, горящей в темной комнате? Как будто что-то невидимое само по себе жило и дышало на этих улицах, где снег мгновенно превращался в сырую слякоть, где от бесконечной череды светящихся окон и вывесок он не был белым – только алым, голубым, зеленым, желтым… Александра остановилась, прислушиваясь к своему внутреннему голосу, звучавшему вне связи с окружающим миром. Она забыла об Эрделе и его жене, о медсестре и вчерашней загадочной посетительнице больницы, которую никто не пожелал выдать.