Текст книги "Развод с осложнениями (СИ)"

Автор книги: Анна Верес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Глава 4. Среда

Роман Сергеевич Белоцерковский явился в среду ровно в одиннадцать.

Анна видела его раньше – в коридорах, на редких общебольничных собраниях, один раз в лифте, когда они оба смотрели в разные стороны с видом занятых людей. Знала о нём то, что знали все: хороший специалист, работает ещё в двух местах, в их больнице по вторникам и четвергам, очередь действительно большая. Игорь Петрович его уважал, что само по себе было рекомендацией – Игорь Петрович уважал немногих.

Белоцерковский был лет тридцати пяти, высокий, в очках с тонкой оправой, в свитере цвета морской волны под белым халатом. Что-то в нём было немного не совпадало с больничным – слишком спокойный, что ли. Не уставший спокойный и не безразличный спокойный, а как будто у него внутри был свой собственный ритм, который не сбивался от внешнего шума.

Он зашёл в ординаторскую коротко – представиться и уточнить по Николаеву.

– Анна Васильевна? – спросил он от двери.

– Да. Вы к Николаеву?

– К нему. – Он вошёл, не торопясь. – Можете ввести в курс?

Анна рассказала коротко – диагноз, физическое состояние, то, что наблюдала за последние дни. Белоцерковский слушал, не перебивая, иногда кивал. Не делал пометок, что её немного удивило.

– Аппетит не восстановился? – спросил он.

– Частично. Вчера съел почти весь обед. Это лучше, чем было.

– Спит?

– По его словам – прерывисто. Ночная медсестра подтверждает: несколько раз видела свет под дверью в час-два ночи.

– Понятно. – Белоцерковский смотрел куда-то мимо неё – не рассеянно, а как будто обрабатывал услышанное. – Вы сказали, что до аварии расстался с девушкой?

– Он сам рассказал. За неделю до аварии.

– Контекст известен?

– Нет. Я не стала расспрашивать – не моя область.

– Правильно сделали. – Он кивнул. – Ладно. Зайду, поговорю.

Он уже повернулся к двери, когда она спросила – сама не зная зачем:

– Как это работает? Первая консультация.

Белоцерковский обернулся. Посмотрел на неё – без удивления, с обычным вниманием.

– По-разному. – Он чуть наклонил голову. – Обычно – просто разговор. Никакой программы. Смотрю, что человек сам принесёт.

– А если ничего не принесёт?

– Тогда смотрю на то, что онне приносит. – Он слегка улыбнулся – не широко, просто уголком. – Это часто информативнее.

Анна смотрела на него секунду.

– Логично, – сказала она.

– Я так думаю. – Он кивнул. – Спасибо за информацию, Анна Васильевна. Зайду к вам после.

Он вышел.

Анна посмотрела на закрытую дверь.

Потом опустила взгляд в журнал.

Работала минут двадцать – не думая ни о чём постороннем, просто работала. Потом встала, налила кофе, снова с сахаром – это становилось привычкой, что было, наверное, хорошим знаком.

Белоцерковский вернулся через сорок минут.

– Как он? – спросила Анна.

– Сложно говорить после одного сеанса. – Белоцерковский селословно.

– Хорошо, что говорит. Значит, контакт есть. – Он снял очки, протёр – жест, напомнивший Анне Кравцова, только руки у Белоцерковского были другие: длинные пальцы, спокойные. – Буду к нему ходить. Посмотрим.

– Хорошо.

Пауза.

– Вы давно здесь работаете? – спросил он.

– Семь лет.

– Нравится?

Анна подняла взгляд.

– Странный вопрос.

– Почему?

– Обычно спрашивают «как вам здесь» или «как работается». «Нравится» – это что-то другое.

– Да, другое, – согласился он. – Поэтому и спросил.

Анна подумала.

– Нравится, – сказала она. – Это моё место.

– Понятно. – Он встал, одёрнул халат. – Я в следующий четверг. Если что-то изменится по Николаеву – можете написать, вот, – он положил на стол карточку, – там рабочий телефон.

– Хорошо. Спасибо, Роман Сергеевич.

– Пожалуйста.

Он ушёл.

Анна посмотрела на карточку – плотная, белая, только имя и номер. Никакой должности, никакого перечня специализаций.

Убрала в ящик стола.

* * *

Вечером она забирала Дашу от мамы.

Даша бежала к ней уже от лифта – слышала шаги в коридоре и каким-то образом всегда знала, что это она, – в пижаме с мишками, с расплетённой косой, с куском пирога в руке.

– Мама! – и сразу, без паузы: – Я тебе оставила кусок, вот я несу, попробуй!

– Дай сначала куртку сниму.

– А! Да. – Даша терпеливо ждала две секунды. – Теперь?

– Теперь. – Анна взяла пирог, откусила. – Вкусно.

– Я знаю. – Даша кивнула с достоинством. – Мы с бабушкой старались. Подгорело немного, но это не считается.

– Не считается, – согласилась Анна.

Мама стояла в дверях кухни – смотрела на них обеих с таким выражением, которое Анна хорошо знала: что-то между любовью и беспокойством, в пропорции примерно пятьдесят на пятьдесят.

– Ужинать будешь? – спросила мама.

– Буду.

– Садитесь. Суп ещё горячий.

Они сидели за маминым столом – тем же, что стоял здесь сколько Анна себя помнила, с царапиной от угла, которую она сама сделала в детстве упавшими ножницами, – и ели суп. Даша рассказывала про детский сад, про девочку Нику, которая сегодня принесла хомяка в кармане, что было «нельзя, но очень интересно». Мама слушала и комментировала – коротко, точно. Анна ела суп и думала ни о чём конкретном.

Просто была здесь.

Это тоже было чем-то.

После ужина Даша уснула прямо на диване, не дожидаясь, пока её уложат – свернулась с книжкой на животе, и через пять минут книжка съехала на пол. Анна подняла книжку, накрыла Дашу пледом.

Постояла рядом.

На Дашином лице во сне не было ничего – ни беспокойства, ни вопросов, ни взрослых мыслей. Просто ребёнок, который спит после насыщенного дня с пирогом и хомяком.

Анна тихо вышла на кухню.

Мама уже мыла посуду.

– Дай я, – сказала Анна.

– Сядь, – ответила мама.

Анна села.

Мама мыла посуду, не торопясь. За окном был вечер – уже тёмный, апрельский, с фонарями. Где-то лаяла собака. Пахло маминой кухней – корицей от пирога, мылом, ещё чем-то неуловимым, что было просто домом.

– Мам, – сказала Анна.

– Что?

– Ты права. Всё будет хорошо.

Мама обернулась. Посмотрела.

– Конечно, – сказала она просто. И улыбнулась – не широко, но настоящей улыбкой, без театра.

Анна смотрела в окно.

Думала об Алексее Николаеве в шестой палате, который лежит и смотрит в потолок. О Зинаиде Павловне, которая обнаружила на пенсии, что она интересный человек. О том, что понимать умом – помогает мало. О том, что есть тикает вещи, которые нужно просто прожить – не объяснить, не проанализировать, а пройти насквозь, и тогда окажешься на другой стороне.

Она пока была посередине.

Это тоже нормально.

Маленькая победа дня: она это знала.

Глава 5. Четверг

Четверг начался со звонка в семь утра.

Анна ещё не проснулась – то есть формально проснулась, потому что будильник стоял на семь, но между «будильник прозвенел» и «человек готов говорить с миром» существует временной зазор, который медицина почему-то не изучает, хотя следовало бы.

Телефон. Не будильник – звонок.

Она взяла трубку, не глядя на экран.

– Да.

– Анна Васильевна, это Света. – Голос медсестры был ровный, но с той особой интонацией, которую Анна научилась считывать за семь лет: что-то случилось, но не катастрофа. – Николаев ночью плохо было. Я по протоколу дежурного вызвала, всё стабилизировали, но вы просили докладывать.

Анна уже сидела.

– Что случилось?

– Паническая атака. Около трёх ночи. Сильная – тахикардия до ста восьмидесяти, давление скакнуло, гипервентиляция. Дежурный отработал, дали седативное, к четырём успокоился. Сейчас спит.

– Хорошо. Я буду к восьми тридцати.

– Хорошо, Анна Васильевна. Извините, что рано.

– Всё правильно, Света. Спасибо.

Анна опустила телефон.

Посмотрела в потолок – привычка, которую она заметила в себе недавно: когда нужно что-то обдумать, смотришь вверх. Как будто там больше места для мыслей.

Николаев.

Паническая атака в три ночи.

Три ночи – особое время, она уже об этом думала.

Встала, пошла на кухню, поставила чайник. Пока вода грелась – быстро, потому что чайник у неё был новый, хороший, Лена подарила на прошлый день рождения со словами «старый твой был позором современной техники», – стояла у окна.

Утро было серым, как почти всё это апрель. Но – и это она заметила – чуть светлее, чем вчера. Не солнце, но и не та плотная серость первых апрельских дней. Что-то сдвигалось.

Может, весна всё-таки решила прийти.

Анна заварила чай, выпила стоя, быстро. Оделась. Написала Даше сообщение – Даша, конечно, спала, но проснётся и прочитает: Солнышко, я на работе. У бабушки сегодня, я приеду вечером. Целую сто раз. И стикер с котом, потому что Даша любила стикеры с котами.

Вышла.

Николаев спал, когда Анна заглянула в шестую. Пётр Ильич тихо сидел у окна с газетой – кивнул ей молча, понимающе, как человек, который ночью всё слышал и всё понял, но тактично держит это при себе.

Анна посмотрела на Николаева.

Во сне он выглядел моложе – двадцать восемь лет, но сейчас, с расслабленным лицом, можно было дать меньше. Дышал ровно. Рука лежала поверх одеяла – открытая ладонью вверх, как будто что-то ждал.

Анна тихо вышла.

В коридоре поймала Свету – та шла с лотком, быстрым шагом опытного человека, который умеет не расплескать ничего ни при каком темпе.

– Как он был? – спросила Анна вполголоса.

Света притормозила.

– Страшно ему было, Анна Васильевна. – Она сказала это просто, без лишних слов. – Не понимал сначала, что происходит. Думал – с сердцем. Я объяснила, что это паника, дышать помогала. Он потом сказал спасибо.

– Хорошо, что ты была.

– Ну а куда деваться. – Света чуть пожала плечом – не равнодушно, а с той усталой теплотой, которая бывает у людей, которые давно делают важную работу и не считают нужным это афишировать. – Роман Сергеевич сегодня придёт?

– Он по вторникам и четвергам.

– Значит, сегодня. Хорошо.

Она пошла дальше.

Анна смотрела ей вслед.

Страшно ему было.

Три ночи, тахикардия сто восемьдесят, и рядом – медсестра, которая объясняет, что дышать нужно вот так, и держит, пока не пройдёт.

Иногда работа была именно этим.

Белоцерковский появился в половине двенадцатого.

Анна как раз заканчивала разговор с родственниками Фролова – дочь пришла с вопросами о выписке, вопросы были разумные, разговор занял двадцать минут и закончился хорошо. Она выходила из переговорной – крошечная комната рядом с постом, три стула и стол, стены когда-то были бежевыми, – и столкнулась с Белоцерковским в коридоре.

– Анна Васильевна. – Он кивнул. – Слышал про ночь.

– От кого?

– Дежурный написал в общем журнале. Я смотрю перед визитами.

– Понятно. – Анна пошла к ординаторской, он – рядом, не напрашиваясь, просто так вышло. – Сейчас спит. Можете подождать или зайти разбудить – ваше решение.

– Подожду. – Он толкнул дверь ординаторской – она была открыта. – Вы не против?

– Нет.

Они зашли. Анна села к столу, открыла журнал. Белоцерковский сел в кресло у окна – оно было продавленным, с поролоном, вылезающим из-под обивки, но это кресло по какой-то причине притягивало всех, кто заходил: мягкое, несмотря на вид.

Пауза была нерабочей, но не неловкой.

– Вы знаете, что происходит в три ночи в больнице? – спросила Анна, не отрываясь от журнала.

– Три ночи? – Белоцерковский смотрел в окно.

– Особое время. – Она писала назначения. – Тихо, темно, защит меньше. Всё, что человек не думает днём – начинает думаться.

– Это называется «снижение психологической защиты в период глубокой ночи», – сказал Белоцерковский. – Есть исследования.

– Я знаю. – Анна закрыла журнал, посмотрела на него. – Но когда человеку в три ночи страшно – ему не нужны исследования. Ему нужен кто-то рядом.

– Согласен, – сказал он. Без паузы, без «но» – просто согласился.

Это было неожиданно.

Анна подумала: он умеет соглашаться. Это редкость – не уступать, не избегать спора, а именно соглашаться, потому что другой человек прав.

– Вы давно в психологии? – спросила она.

– Одиннадцать лет. – Он повернулся от окна. – Из них три – в онкологии.

– В онкологии? – Она не ожидала.

– Да. Потом перешёл в общую практику и консультирование. – Он помолчал. – В онкологии... многому учит. Но это тяжело долго.

– Понимаю.

– Вы работали с онкологическими пациентами?

– Не специализировалась, но были, конечно. – Анна смотрела на него. – Самое сложное – не болезнь. Самое сложное – когда человек готов, а родственники нет.

– Или наоборот.

– Или наоборот, – согласилась она. – Когда все вокруг уже решили, а сам человек ещё нет.

Белоцерковский кивнул.

За окном – тот же апрельский город, тот же неопределённый свет. Но сейчас Анна снова заметила: чуть больше светлого, чем вчера.

– Николаев, – сказал Белоцерковский. – Я хочу спросить вашего мнения. Не медицинского – человеческого.

Анна чуть удивилась.

– Моего?

– Вы с ним разговаривали. Я разговаривал один раз. Что вы чувствуете – там есть что-то, за что он держится?

Анна подумала.

Не торопилась с ответом – он, кажется, не ожидал быстрого.

– Есть, – сказала она наконец. – Он злится. Вот в чём дело – он злится на то, что случилось. Злость – это за что-то держаться.

Белоцерковский смотрел на неё.

– Объясните.

– Когда человек злится – у него есть энергия. Пусть направленная неправильно, пусть разрушительная – но есть. Хуже, когда её нет совсем. Когда он просто лежит и всё ровно и никак. – Она чуть помолчала. – Алексей злится. Он только не знает пока, что с этой злостью делать.

Белоцерковский молчал несколько секунд.

– Вы хороший врач, – сказал он.

Анна посмотрела на него – проверяя, нет ли в этом какой-то снисходительности. Не было.

– Вы хороший психолог, – сказала она. – Умеете задавать правильные вопросы.

– Стараюсь. – Он чуть улыбнулся. – Это профессиональная деформация.

– У меня тоже есть профессиональная деформация.

– Какая?

– Смотрю на людей и думаю – что болит, – сказала она. – Не всегда физически.

Белоцерковский помолчал.

– Это не деформация, – сказал он.

– А что?

– Это и есть профессия. Просто у некоторых она шире физической специализации.

В коридоре послышались шаги – Света шла с лотком, знакомый ритм. Потом звякнула каталка.

– Пойду к нему, – сказал Белоцерковский, вставая. – Должен был проснуться уже.

– Если что-то важное по состоянию – скажите.

– Конечно. – Он дошёл до двери, обернулся. – Анна Васильевна, у вас есть кофе?

Она чуть растерялась от неожиданности вопроса.

– Есть. Вон, турка.

– Можно я сварю? После Николаева. Если вы будете здесь.

–...Варите, – сказала она.

Он кивнул и вышел.

Анна смотрела на закрытую дверь.

Потом опустила взгляд в журнал.

Потом снова подняла на дверь.

Покачала головой – ни о чём конкретном – и вернулась к работе.

* * *

Белоцерковский вернулся через час.

Анна была в ординаторской – читала результаты анализов Бурмистровой, делала пометки. Он вошёл, сразу прошёл к плите, нашёл турку – она стояла на виду, между двумя кружками и банкой с остатками кофе.

– Разрешите? – спросил, уже держа турку.

– Я уже разрешила.

Он варил кофе молча. Анна не смотрела на него – смотрела в бумаги. Но краем внимания замечала: он варит правильно, не торопится, убавляет огонь перед тем, как поднимется пена.

– Как он? – спросила она.

– Тяжёлый разговор был. – Белоцерковский снял турку с огня, подождал, налил в две кружки. – Хороший тяжёлый. Когда человек говорит то, что давно не говорил.

– Про аварию?

– Про всё сразу. Авария, девушка, работа, отец. – Он поставил кружку перед ней на стол. – Отец умер два года назад. Он мне об этом сам сказал – первым. Значит, это важнее всего остального.

Анна взяла кружку.

– Вы сказали ему про злость?

– Нет. Это ваше наблюдение – ему его делать не мне. – Белоцерковский сел напротив. – Но я намекнул, что злиться – это нормально. Он удивился.

– Почему?

– Потому что думал, что злиться – это плохо. Что нужно принять, смириться, двигаться дальше. – Белоцерковский обернул кружку ладонями. – Многих так учат. Злость – плохое чувство, его нужно подавить.

– А на самом деле?

– На самом деле подавленная злость никуда не девается. Она просто уходит внутрь и там делает то, что хочет. – Он отпил. – Кофе у вас хороший.

– Это Лена принесла. Она всегда с кофе.

– Лена – это?

– Акушерство, второй этаж. Мой главный источник кофе и непрошеной мудрости.

– Непрошеная мудрость – самая полезная, – заметил Белоцерковский.

– Лена бы согласилась.

Пауза. Не тягостная – такая, когда оба чего-то думают и не торопятся с этим заканчивать.

– Вы давно в этой больнице? – спросила Анна.

– Три года. – Он поставил кружку. – До этого – частная практика, консультирование. Но мне нужна была системная работа. Частная практика – это много индивидуального, мало контекста.

– Контекста в смысле?

– В смысле того, что происходит вокруг человека. В больнице ты видишь его в среде. Как он с соседями по палате, как говорит с медсестрой, что ест, что читает, кто приходит. Это всё – информация. – Он смотрел на неё. – Вы это тоже используете?

– Всегда. – Анна кивнула. – Пациент – это не анализы и не симптомы. Это человек в контексте.

– Именно.

Они помолчали.

– Расскажите мне про Зинаиду Павловну, – вдруг сказал Белоцерковский.

Анна подняла взгляд.

– Почему про неё?

– Потому что вы о ней думаете. Я замечаю.

Анна хотела сказать, что он ошибается. Но он не ошибался.

– Она бывшая учительница. Литература. – Анна держала кружку двумя руками – та была тёплой, это было хорошо. – Сорок лет проработала. Говорит, что ушла на пенсию и обнаружила, что она очень интересный человек – просто раньше некогда было заметить.

– Хорошая мысль.

– Да.

– А вы?

Анна посмотрела на него.

– Что – я?

– Вы интересный человек?

– Это странный вопрос, – сказала она.

– Почему? Зинаида Павловна вас им зацепила – значит, он для вас что-то значит.

Анна помолчала.

За окном что-то изменилось – облака разошлись, и в ординаторскую упал первый за эту неделю настоящий солнечный луч. Узкий, косой, упал прямо на край стола между ними.

– Я не знаю, – сказала она наконец. – Честно – не знаю. Я знаю, кто я как врач. Как мама. Как дочь. А кто я... просто так, без этих ролей – я давно об этом не думала.

Белоцерковский ничего не сказал.

Это было правильно – не говорить ничего.

– Ладно, – сказала Анна и встала. – Мне нужно к Бурмистровой.

– Конечно. – Он тоже встал, взял кружку, допил последний глоток. – Спасибо за кофе.

– Это Лена заслуживает спасибо.

– Тогда передайте.

– Передам.

Он вышел. Анна убрала кружки в раковину, сполоснула, поставила сохнуть.

Солнечный луч успел сдвинуться – теперь лежал на подоконнике. Анна смотрела на него несколько секунд.

Кто я просто так, без ролей?

Она не знала ответа.

Но то, что вопрос задан – это уже что-то.

Глава 6. Пятница. Выписка

В пятницу выписывали Зинаиду Павловну.

Это была хорошая выписка – из тех, которые Анна любила: человек пришёл плохо, уходит хорошо, понимает, что делать дальше. Никаких открытых вопросов, никаких тревожных «посмотрим». Просто: вы справились, продолжайте, приходите на контроль через месяц.

Зинаида Павловна собирала вещи методично и аккуратно – всё на своих местах, блокнот в сумку, лекарства в отдельный пакет, домашние тапочки завёрнуты в пакет поверх халата. За ней приехал сын – лет сорока пяти, похожий на неё той же прямой спиной, смотрел на мать с облегчением, которое старательно прятал и которое она, конечно, видела.

Анна зашла в палату попрощаться.

– Анна Васильевна. – Зинаида Павловна протянула руку – не для рукопожатия, а как-то иначе, более тёплым жестом. Анна взяла её руку в обе свои. – Спасибо вам.

– Вы хорошо работали, – сказала Анна. – Серьёзно. Вы образцовый пациент.

– Сорок лет дисциплины, – ответила та с достоинством. – Это не лечится.

Сын хмыкнул – с любовью.

– И помните, – сказала Зинаида Павловна, не отпуская руку, – про то, что я вам говорила.

– Помню.

– Некогда заметить – это не отговорка. Это выбор. – Она посмотрела на Анну прямо, без сентиментальности. – У вас есть время. Не торопитесь, но и не откладывайте.

– Хорошо, – сказала Анна.

– Хорошего вам дня. – Зинаида Павловна выпрямила спину – окончательно, по-учительски, – взяла сумку. – Идём, Серёжа.

Серёжа взял второй пакет, кивнул Анне, и они ушли по коридору – мать впереди, он – на полшага сзади и левее, как будто всю жизнь шёл именно так.

Анна смотрела им вслед.

У вас есть время. Не торопитесь, но и не откладывайте.

Странная инструкция.

Правильная.

* * *

После обеда позвонил Максим.

Это случалось – раз в несколько дней, по делам: Даша, документы, логистика. Они разговаривали нейтрально, деловито, без лишних слов. Это было их новым форматом, который оба приняли молча, не договариваясь.

– Аня, – сказал он. – Насчёт Даши в мае. Я планирую взять её на две недели, как договаривались.

– Да, помню.

– Ты не против, если мы уедем на дачу? К родителям. Там хорошо сейчас.

– Конечно не против. Даша любит у них.

– Она сказала, что там щенок появился. Не успокоится, пока не увидит.

– Знаю. – Анна почти улыбнулась. – Она мне уже три раза рассказала про щенка.

Пауза.

В паузах между ними теперь не было напряжения – они стали просто паузами. Это, наверное, было лучше, чем то, что было раньше.

– Как ты? – спросил Максим.

Анна подумала – отвечать честно или стандартно.

– Нормально, – сказала она. – Работаю.

– Понятно. – Пауза. – Аня, я хотел сказать... – Он остановился.

– Не надо, Максим.

– Я просто хотел—

– Я знаю, что ты хотел. – Она говорила ровно, без злости, без боли – просто как факт. – Не сейчас. Может быть, потом. Но не сейчас.

Молчание.

– Хорошо, – сказал он. – Договорились насчёт мая?

– Договорились.

– Пока.

– Пока.

Она убрала телефон.

Посидела минуту.

Потом встала и пошла к Николаеву.

* * *

Алексей сидел.

Это было новостью – хорошей. Все предыдущие визиты он лежал; сейчас сидел на кровати, ноги свешены вниз, смотрел в окно. Не в потолок – в окно. Разница была.

Пётр Ильич куда-то вышел – наверное, в столовую, у него было время послеобеденного кофе, которое он соблюдал с военной точностью.

– Алексей, – сказала Анна.

Он повернулся. Взгляд был – другой. Не тот, что в понедельник. Что-то сдвинулось – не прошло, но сдвинулось.

– Анна Васильевна. Добрый день.

– Добрый. Как вы?

– Лучше, – сказал он. Подумал. – Это странно – говорить «лучше» после той ночи.

– Не странно, – сказала Анна, садясь на стул. – Иногда нужно, чтобы что-то прорвалось. Паническая атака – это не ухудшение. Это выход.

– Роман Сергеевич то же самое сказал.

– Значит, мы оба правы.

Алексей чуть – совсем чуть – улыбнулся. Первый раз за всё время.

– Он сказал, что злиться – нормально.

– Это правда.

– Я злюсь, – сказал Алексей – просто, как будто сам удивляясь этому признанию. – На всё сразу. На аварию. На Катю. На себя. На отца – он умер два года назад, и я злюсь на него, что он умер, и понимаю, что это бред, но злюсь.

– Это не бред, – сказала Анна.

– Нет?

– Нет. Злость на человека, который ушёл – это нормальная часть горя. Это не значит, что вы его не любили или плохой человек. Это значит, что вам его не хватает, и вы не знаете, куда это деть.

Алексей смотрел на неё.

– Вы это откуда знаете?

– Я врач уже семь лет, – сказала Анна. – Много людей, много историй.

– И всё?

Она посмотрела на него.

– И жизнь, – добавила она.

Алексей кивнул медленно.

– Я сегодня позвонил маме, – сказал он. – Просто так позвонил. Раньше звонил, только когда что-то нужно.

– Хорошо.

– Она обрадовалась. – В его голосе было что-то, похожее на удивление. – Так обрадовалась. Я как-то не думал, что... – Он остановился.

– Что она ждёт звонков, – закончила Анна.

– Да.

Пауза.

За окном шестой палаты был виден кусок двора – деревья, скамейки, дорожка. И на дорожке – пятно солнца. Настоящего, апрельского, робкого ещё, но солнца.

– Меня когда выпишут? – спросил Алексей.

– Посмотрим результаты в понедельник. Если всё хорошо – скоро. Но с Романом Сергеевичем продолжайте – он ведёт амбулаторно, можно договориться о встречах.

– Договорился уже.

– Вот видите.

– Что – вижу?

– Вы только что сделали что-то для себя, – сказала Анна. – Это требует усилий. Вы его сделали.

Алексей помолчал.

– Это очень маленький шаг, – сказал он.

– Все шаги маленькие, – ответила Анна. – Это ничего не меняет.

* * *

Вечером, уже собираясь уходить, Анна столкнулась с Белоцерковским у лифта.

Он уходил тоже – пальто, сумка через плечо. Выглядел так же спокойно, как утром, – как будто день не отложился на нём ничем. Или отложился, но он умел это носить.

– Уходите? – спросил он.

– Да. – Она нажала кнопку лифта. – Николаев сегодня звонил маме просто так.

Белоцерковский кивнул.

– Я знаю. Он мне сказал.

– Хороший знак.

– Хороший, – согласился он.

Лифт пришёл, двери открылись. Они вошли. Анна нажала на «первый». На маленькой площадке лифта было тесно – не неприятно, просто близко.

– Пятница, – сказал Белоцерковский.

– Пятница, – согласилась Анна.

– У вас планы?

– Забрать дочь. Поужинать. Спать.

– Хорошая программа.

– А у вас?

– Книжный, – сказал он. – Хожу по пятницам.

Анна посмотрела на него.

– В какой?

– «Читай-город» на Тверской. Знаете?

– Знаю. – Лифт остановился, двери открылись. – Я там не была года три.

– Зря. – Он вышел вместе с ней. – Там хороший отдел с нехудожественной. Психология, философия.

– Вы читаете психологию в нерабочее время?

– Нет. – Он чуть улыбнулся. – Читаю японскую поэзию и детективы. Психологию я читаю на работе.

Анна хотела что-то сказать и не нашла что – не потому что нечего было, а потому что это было неожиданно и требовало секунды.

– Японская поэзия и детективы, – повторила она.

– Несочетаемо?

– Очень сочетаемо, – сказала она. – Просто неожиданно.

– Я замечаю, что вас несложно удивить, но вы каждый раз удивляетесь по-настоящему. – Он сказал это без иронии – как наблюдение. – Это приятная черта.

Анна смотрела на него.

– Спасибо, – сказала она. И, сама не зная зачем: – Хорошего вечера, Роман Сергеевич.

– И вам. – Он кивнул. – До следующей недели.

Он пошёл к выходу – спокойным, ровным шагом, не торопясь, как человек, который давно решил, что торопиться незачем. Анна смотрела ему вслед секунду.

Потом пошла в другую сторону – за курткой, за сумкой, домой.

* * *

Даша встретила её у двери – в носках с мишками, с книжкой про динозавров, с вопросом: «Мама, а правда, что тираннозавр не мог быстро бегать?»

– Правда, – сказала Анна, снимая куртку. – Откуда ты знаешь?

– Здесь написано! – Даша потрясла книжкой. – Смотри, вот рисунок. Он маленькие лапки, видишь? Смешной.

– Смешной, – согласилась Анна.

– Мама, ты ела?

– Ела.

– Что?

– Бутерброд.

Даша посмотрела на неё с выражением, которое явно было скопировано с бабушки.

– Это не считается, – сказала она.

Анна засмеялась.

По-настоящему, вдруг, неожиданно для себя.

Даша тоже засмеялась – за компанию, хотя не совсем понимала от чего, – и полезла к ней на руки со своей книжкой про тираннозавров.

Анна обняла её – тёплую, лёгкую, пахнущую детским шампунем и почему-то корицей – и постояла так в прихожей, прислонившись к стене.

– Мама, ты устала?

– Немного.

– Тогда пошли ужинать. Бабушка оставила суп. – Даша сползла вниз, взяла её за руку. – Идём.

– Идём, – сказала Анна.

И пошла.

* * *

Ночью – не в три, раньше, около полуночи – она лежала и смотрела в темноту.

Думала о том, что сказала Николаеву: все шаги маленькие, и это ничего не меняет. О Зинаиде Павловне: у вас есть время, не торопитесь, но и не откладывайте. О Лене с её уставом и пунктом первым: не делать вид, что всё в порядке, когда не в порядке.

О Белоцерковском с его японской поэзией и детективами.

О солнечном луче на краю стола.

О том, как Даша сказала: это не считается – и она засмеялась.

Давно она так не смеялась.

Не громко, не долго. Просто – по-настоящему.

Она лежала в темноте и думала, что, может быть, Зинаида Павловна права. Не в смысле – нужно срочно что-то делать, открывать новые горизонты, находить себя. Не в этом смысле.

В том смысле, что где-то под всеми ролями – врач, мама, дочь – есть ещё что-то. Не потерянное, не забытое. Просто давно не навещаемое.

Она закрыла глаза.

Подумала: может, на следующей неделе зайти в книжный.

Это была очень маленькая мысль.

Она уснула, держа её в голове, как держат в кулаке что-то маленькое и тёплое.