Текст книги "Развод с осложнениями (СИ)"

Автор книги: Анна Верес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Анна Верес
Развод с осложнениями

Глава 1. Последний пациент

КНИГА ПЕРВАЯ: «АНАМНЕЗ»

Утро пришло серым и без предупреждения.

Анна сдавала смену Игорю Петровичу – терапевту второй смены, пятидесятилетнему, невозмутимому, с вечной авторучкой за ухом и привычкой переспрашивать всё дважды. Не потому что не понял – а потому что считал: информацию нужно проговорить вслух минимум два раза, иначе она «не усаживается».

– Фролов в четвёртой, – говорила Анна, листая журнал, – пневмония, динамика положительная, температура вчера вечером тридцать семь и два, к утру спала до нормы. Назначения прежние, контроль завтра.

– Фролов, значит, – повторил Игорь Петрович, делая пометку.

– Бурмистрова во второй – диабет, вчера был эпизод гипогликемии около полуночи, дали сок, показатели выровнялись, но понаблюдайте внимательнее.

– Бурмистрова, гипогликемия, понаблюдать.

– Николаев в шестой – после аварии, переведён из травмы, у него депрессивное состояние, вчера практически не ел. Я попросила Свету поговорить с ним, но, Игорь Петрович, хорошо бы психолога всё-таки подключить. Я уже писала заявку.

Игорь Петрович поднял глаза от журнала.

– Анна Васильевна, у нас один психолог на всю больницу и очередь до августа.

– Я знаю. Но написать заявку нужно.

Он вздохнул, кивнул и сделал ещё одну пометку.

Анна любила эти утренние пересменки – за ясность. Вот список, вот пациенты, вот их состояние, вот что нужно делать. Никаких зазоров для ненужных мыслей. Только конкретика, только следующий шаг.

За окном ординаторской начинался обычный больничный понедельник. По коридору провезли каталку – пустую, звонко гремящую на стыке плитки. Где-то хлопнула дверь. Запах завтрака из столовой – овсянка и что-то, что только издали напоминало яйца – медленно добирался до третьего этажа.

– Всё? – спросил Игорь Петрович.

– Всё. – Анна закрыла журнал. – Ночь тихая была.

Он понимающе кивнул – в их профессии «тихая ночь» была не разочарованием, а самым желанным исходом.

Анна сняла халат, повесила на крючок за дверью. Достала из шкафчика куртку. Посмотрела на себя секунду в маленькое зеркало над раковиной – не для красоты, просто по привычке.

Тёмные круги под глазами. Волосы, собранные ещё вчера утром, держались каким-то чудом – несколько прядей выбились, и она машинально заправила их обратно. Тридцать два года. Выглядит на все тридцать шесть, наверное. Ну и ладно.

В дверь заглянула Лена Март – растрёпанная, с кофе в обеих руках, в незастёгнутом халате. Лена работала в акушерстве двумя этажами ниже и имела привычку появляться везде, как добрый призрак с напитками.

– А, ты ещё здесь, – сказала она так, как будто специально ждала. – На вот, пей.

Анна автоматически взяла кофе.

– Я уже ухожу.

– Подожди три минуты.

Лена вошла, закрыла дверь, облокотилась на стол с видом человека, у которого есть что сказать и который скажет это в любом случае.

Анна посмотрела на неё.

– Ты подписала вчера?

Не вопрос – констатация. Лена знала. Анна сама сказала ей позавчера – коротко, между делом, в той же столовой, – что нотариус в среду.

– Да.

– Поздравляю. – Лена подняла свой стакан как тост. – Добро пожаловать в клуб.

– В какой клуб?

– Женщин, которые всё сделали правильно, всё вытерпели, всё сохранили, и в результате остались с бумажкой с печатью и ощущением, что тебя перевернули вверх ногами и потрясли. – Лена отпила кофе. – Нас много. У нас есть негласный устав.

– И что в уставе?

– Пункт первый: не делать вид, что всё в порядке, когда не в порядке.

Анна открыла рот.

– Со мной всё в п—

– Анна.

Что-то в том, как Лена произнесла её имя, остановило её. Просто – без жалости, без пафоса, без той особенной интонации, с которой говорят с пострадавшими. Просто – как говорят со старым другом, которому незачем притворяться.

Анна помолчала.

– Всё нормально, Лен. Правда. Я просто... устала.

– Это одно и то же.

Пауза.

– Лена, у меня дежурство кончилось, мне нужно домой, Даша у мамы, мне нужно её забрать, потом—

– Аня. – Лена поставила стакан. – Просто позволь себе не быть в порядке. Хотя бы пять минут. Прямо сейчас. Со мной. Потом пойдёшь.

Анна смотрела на неё.

За окном ординаторской проехала очередная каталка. Игорь Петрович уже начинал обход – слышались его шаги, тяжёлые и ровные, в конце коридора.

Анна провела рукой по кармону куртки. Бумаги она переложила туда перед сменой – выбросить было бы неправильно, а носить в халате всю ночь... она и так проносила.

– Я не знаю, что чувствовать, – сказала она наконец. – Вот в чём проблема. Я не знаю. Должно быть что-то – горе, или злость, или облегчение. Но я просто... ничего особенного. Устала и ничего особенного.

Лена кивнула – без комментариев, что было для неё нехарактерно.

– Это нормально, – сказала она только.

– Ты уверена?

– Нет. Но звучит как правда.

Анна почти улыбнулась.

Почти.

– Пункт второй устава? – спросила она.

– Пункт второй: ешь нормально. Ты когда последний раз ела нормально?

– Вчера. Бутерброд.

– Это не считается.

– Лена, я врач, я знаю, что—

– Это не считается, – повторила Лена твёрдо. – Всё, иди домой. Но сначала – в столовую. Яичница. Не бутерброд.

Анна посмотрела на неё долгую секунду.

– Ты очень странный человек.

– Я трижды разведена и при этом каждое утро встаю с желанием жить, – сказала Лена с достоинством. – Странность здесь ни при чём. Это опыт.

* * *

Анна съела яичницу в больничной столовой – деревянный стол, пластиковые стулья, клетчатая скатерть с пятном от чая, которое вывести, судя по всему, никто уже не пытался.

Было вкусно.

Это её удивило.

Она ехала домой в метро, держась за поручень, и думала об этом – о том, что яичница оказалась вкусной. Простая вещь. Совершенно незначительная на фоне всего остального. Но именно о ней она и думала.

Квартира встретила тишиной.

Анна стояла в прихожей, не снимая куртки, и смотрела на записку на холодильнике – прибита магнитиком в виде яблока, который Даша притащила из школы год назад.

Аня, мы у меня. Позвони как приедешь. Не езди усталая. Поспи сначала. Мама.

И приписка ниже, карандашом, кривоватыми буквами:

Мама мы с бабушкой печём пирог. Приезжай скорее. Даша. И нарисованный смайлик с торчащими в стороны волосами – автопортрет, судя по всему.

Анна прочитала записку два раза.

Потом сняла куртку.

Потом достала из внутреннего кармана бумаги – помятые, с гербовой печатью – и положила их на кухонный стол.

Посмотрела на них.

Открыла шкаф – там, между полотенцами, стояла бутылка красного вина. Лена принесла позавчера – «для храбрости», как она выразилась.

Анна постояла над бутылкой.

Закрыла шкаф.

Пошла в ванную. Долго стояла под горячим душем. Вышла. Завернулась в полотенце, посмотрела в большое зеркало.

Тридцать два года, тёмные круги, выбившиеся волосы.

И бумаги на кухонном столе.

Она позвонила маме. Мама взяла трубку немедленно – наверное, ждала.

– Ань, ты доехала?

– Доехала, мам. Как Даша?

– Спит. Устала на свежем воздухе. – Пауза. – Ты как?

Анна подумала об ответе. Честном ответе.

– Устала, – сказала она. – Но яичница была вкусная.

Мама помолчала.

– Поспи, – сказала она наконец. – Мы с Дашей завтра утром.

– Хорошо. Целуй её.

– Целую. Аня.

– Да?

– Всё будет хорошо.

– Мама, ты так говоришь про всё.

– И почти всегда права, – заметила мама спокойно.

Анна легла в постель в половине одиннадцатого утра. Смотрела в потолок три минуты. Потом уснула – так быстро, что не успела подумать ни о чём.

Это тоже было маленькой победой.

Глава 2. История болезни

Есть вещи, которые запоминаешь неправильно.

Анна думала об этом иногда – на дежурствах, когда время тянулось, или по дороге домой, когда не хотелось включать музыку. Память – ненадёжный свидетель. Она сохраняет не то, что было, а то, что ты чувствовал в тот момент. А чувства врут.

Поэтому она не была уверена, каким на самом деле был Максим – в самом начале.

Она помнила ощущение: яркость. Как будто кто-то прибавил контрастность картинке.

Третий курс медицинского, осень, лекция по фармакологии в поточной аудитории – скучная, как все лекции по фармакологии в поточных аудиториях. Она сидела в середине, конспектировала, потому что не конспектировать было противоестественно – это было её единственным настоящим недостатком, по словам Лены: «Аня, ты конспектируешь даже фильмы, это уже диагноз».

Он вошёл – опоздал минут на двадцать, что для поточной аудитории не являлось особенным преступлением, сел через два ряда от неё, не скрываясь достал телефон.

Анна скосила взгляд.

Он был – она до сих пор могла подобрать только это слово – большим. Не в смысле роста или телосложения, хотя и это тоже. В смысле присутствия. Как будто занимал больше пространства, чем полагалось одному человеку.

Девчонки на их курсе про Соколова знали всё. Он учился на два курса старше, был старостой своего потока, хирургия его интересовала с первого дня – это все замечали. Блестящий. Харизматичный. Циничный, говорили некоторые. Другие говорили – нет, просто прямой.

Анна тогда думала: это не моё. Я не про таких.

Она была тихой отличницей с косой до пояса, которая по пятницам засиживалась в библиотеке, когда все остальные шли на вечеринки. Не из нелюдимости – ей было комфортно в тишине, вот и всё. Ей не нужно было много людей. Ей было хорошо с книгами и чаем.

Максим заговорил с ней через две недели – случайно, в очереди за кофе в буфете.

– Вы с потока Карпенко? – спросил он, не глядя на неё – смотрел на витрину.

– Да.

– Вы ему конспекты давали по общей патологии?

Анна посмотрела на него.

– Нет. С чего вы взяли?

– Карпенко сдал лучше, чем учился. Значит, у кого-то брал.

– Может, сам занялся.

Максим посмотрел на неё наконец. Чуть улыбнулся – уголком рта.

– Может. – Взял кофе. – Извините, что спросил.

– Не извиняйтесь, – сказала Анна. – Просто не давала.

Он посмотрел на неё ещё секунду. Как будто что-то решил.

– Максим, – сказал он.

– Анна.

– Приятно познакомиться, Анна.

Потом было много всего. Три месяца, пока они просто разговаривали – в коридорах, в библиотеке, один раз за ужином в студенческой столовой. Максим умел разговаривать. Это было редкостью, Анна понимала это уже тогда – умение по-настоящему слушать, задавать правильные вопросы, не заполнять паузы просто так. Он слушал её так, как будто то, что она говорила, было важным. Это было непривычно. Это было хорошо.

Потом был их первый поцелуй – в больничном дворе медицинского, поздно вечером, после зачёта по биохимии. Снег, декабрь, она была в пальто с большими пуговицами и думала о том, что правильно застегнулась.

Потом – ещё год. Ещё одна осень. Потом свадьба – небольшая, без размаха: их родители, несколько близких друзей, ресторан на двадцать человек, платье она выбирала в трёх магазинах и остановилась на простом белом. Максим сказал: «Ты красивая». Именно так – без лирики, просто констатация. Ей понравилось.

Потом была ординатура – его и её. Потом – Даша.

Потом – годы.

Анна думала обо всём этом не то чтобы с болью. Скорее – с тем особенным чувством, когда смотришь на старую фотографию и узнаёшь людей на ней, но не совсем понимаешь, как они связаны с тобой сегодняшней.

Она проснулась в пять вечера, когда за окном уже темнело.

Полежала, глядя в потолок. Потом встала, пошла на кухню, поставила чайник.

Бумаги с гербовой печатью лежали на краю стола – аккуратно, никуда не делись.

Анна взяла их, сложила ровно. Открыла ящик стола. Положила. Закрыла.

Чайник вскипел.

Она заварила чай – настоящий, листовой, который мама присылала с дачи каждое лето в маленьких пакетах с надписью «Аня, пей нормальный чай, а не эти пакетики в ниточку».

Села у окна.

Смотрела на вечерний город.

Думала не об этом.

Думала о том, что завтра в восемь – обход, надо не забыть посмотреть анализы Бурмистровой и поговорить насчёт Коли с заведующим.

Это тоже было своего рода честностью – не притворяться, что думаешь о важном. Думать о том, о чём думается.

* * *

Когда она узнала об измене, телефон был горячим от его рук – он только что взял его со стола, посмотрел что-то, положил, пошёл в душ.

Анна убирала со стола. Взяла телефон – положить в сторону, машинально.

Экран зажёгся от её прикосновения.

Сообщение было прямо на экране – он не закрыл его полностью. Может быть, просто не успел. Может быть, торопился. Четыре слова и смайлик – она не помнила потом, какой именно смайлик, только что он был. И имя в шапке сообщения: Кристина.

Анна стояла с телефоном в руке и смотрела в эти четыре слова.

Из ванной слышался шум воды.

Она положила телефон на стол. Ровно, лицом вниз.

Вернулась на кухню.

Стала мыть посуду.

Вода была горячей – она не регулировала. Руки покраснели. Она не замечала.

Максим вышел из ванной через десять минут – свежий, в домашней футболке, с мокрыми волосами.

– Кофе есть? – спросил он.

– Есть, – сказала Анна.

Голос был ровный. Руки не дрожали. Она сама не понимала почему.

– Спасибо, – сказал он, налил кофе и ушёл в комнату.

Анна смотрела на его кружку на столе ещё долго после того, как он ушёл.

Потом взяла тряпку и вытерла стол – там не было крошек, но она всё равно вытерла.

И только тогда, стоя с этой тряпкой в руке посреди совершенно чистой кухни, она позволила себе понять то, что уже поняла.

* * *

Развод прошёл тихо.

Это было, пожалуй, самой странной его чертой – тишина.

Не было сцен. Не было разбитой посуды. Не было ночного разговора с выяснением «кто виноват» и «как это вообще случилось». Максим сказал: «Я думаю, нам нужно поговорить» – она ответила: «Я думаю, мне уже не о чем говорить». И он, кажется, понял.

Они обсудили Дашу. Тихо. По-деловому. Как хорошие коллеги, решающие сложный клинический вопрос.

Анна думала иногда: это или признак взрослости, или признак того, что им давно уже не о чем было кричать. Она так и не решила, что именно.

Это, может быть, было страшнее всего – что кричать оказалось не о чем.

Глава 3. Новая неделя

Понедельник в терапии начинался одинаково.

Восемь утра – обход. Сначала пост, где Анна просматривала ночные записи дежурного, потом – по палатам. Игорь Петрович сдавал смену коротко и по существу, в манере, которую Анна ценила: никаких лишних слов, только важное, только то, что изменилось.

В отделении сейчас было одиннадцать пациентов. Из них трое – в состоянии, которое требовало постоянного внимания, остальные шли на поправку или пришли на плановое обследование.

Анна шла по коридору третьего этажа, и больница вставала вокруг неё – как всегда, как каждое утро. Облупившаяся краска на стене у шестой палаты – она отслаивалась уже года три, и каждый раз, когда Анна мимо неё проходила, думала: надо написать заявку. И каждый раз забывала. Стикер над постом медсестры – «Не забыть позвонить в аптеку!» – висел уже третью неделю. Запах из столовой, который в первой половине дня был нейтральным, к обеду становился напористым и неотвратимым. Свет в конце коридора всегда был чуть ярче – там окно выходило на восток.

Это всё было знакомым до последней трещины в плитке.

Анна не уставала от этой знакомости. Другие, она знала, уставали – выгорание, профессиональная деформация, синдром хронической усталости, всё как по учебнику. Она понимала, почему это происходит. Она просто – не понимала, как это происходитс ней, с этим местом. С больницей что-то случилось однажды – давно, в первый месяц ординатуры, – и с тех пор она была здесь своей. Не потому что не было лучшего места. Просто потому что это было её место.

– Анна Васильевна! – из третьей палаты донёсся голос – негромкий, но отчётливый, с характерной хрипотцой. – Зайдите, пожалуйста, когда будете!

Анна завернула в третью.

Зинаида Павловна Белых, семьдесят лет, диабет второго типа, поступила пять дней назад с декомпенсацией – сахар скакал, давление не держалось. Сейчас стабилизировалась, можно было говорить о выписке через несколько дней.

Она сидела на кровати – прямая спина, руки сложены на коленях, халат застёгнут на все пуговицы. Зинаида Павловна из тех людей, которые даже в больнице держатся так, как будто сейчас войдёт комиссия.

– Доброе утро, Зинаида Павловна, – сказала Анна, подходя к кровати. – Как ночь?

– Ночь нормальная, – ответила та. – Спала. Давление утром сто тридцать на восемьдесят пять, я записала.

Она действительно записала – в маленький блокнот, который лежал на тумбочке рядом с очками и стаканом воды. Анна знала про этот блокнот: Зинаида Павловна вела его уже двадцать лет, с тех пор как поставили диагноз. Аккуратные столбики цифр, дата, время, значение. Образцовый пациент с точки зрения контроля.

– Хорошо, – сказала Анна, беря её запястье – пульс ровный, шестьдесят восемь в минуту. – Как сахар утром?

– Шесть и два. Лучше, чем вчера.

– Намного лучше. – Анна послушала фонендоскопом. – Дышите. Не дышите.

Зинаида Павловна дышала и не дышала в строгом соответствии с командами.

– Всё хорошо? – спросила она, когда Анна убрала фонендоскоп.

– Всё хорошо. Продолжаем в том же режиме. Если к пятнице динамика сохранится – поговорим о выписке.

– Я знаю, знаю. – Зинаида Павловна помолчала. – Я хотела спросить, Анна Васильевна... Вы что-то не так выглядите сегодня.

Анна посмотрела на неё.

– В каком смысле?

– Вид усталый. Не рабочая усталость – другая. – Зинаида Павловна говорила спокойно, без интонации сочувствия, просто как наблюдение. – Я сорок лет учительницей работала. Умею видеть.

– Всё хорошо, Зинаида Павловна, – сказала Анна.

– Конечно хорошо. – Та кивнула. – Просто вы работаете слишком много.

– Это профессия такая.

– Это отговорка такая, – поправила Зинаида Павловна без малейшего осуждения в голосе. – Я тоже так говорила сорок лет. А потом вышла на пенсию и обнаружила, что не знаю, кто я без этой профессии.

Анна не сразу нашлась с ответом.

– И что вы обнаружили? – спросила она.

– Что я очень интересный человек, – ответила Зинаида Павловна с неожиданным достоинством. – Просто мне раньше некогда было это заметить.

Анна смотрела на неё секунду.

– Вы правда сорок лет учительницей?

– Литература и русский язык. Старшие классы. – В голосе мелькнуло что-то – не гордость, скорее привязанность. – Сложный возраст, говорили все. А мне нравилось. Они такие живые в этом возрасте. Ещё не закрылись.

– Понимаю.

– Вот и хорошо, что понимаете. – Зинаида Павловна взяла свой блокнот. – Я вас задержала?

– Нет-нет, – сказала Анна. – Ещё что-нибудь беспокоит?

– Нога ноет к ночи. Левая. Но это старое.

– Мазь продолжайте, если ноет сильно – скажите Свете, попросим анальгетик.

– Хорошо. – Зинаида Павловна открыла блокнот. – Я запишу.

Анна вышла из третьей и пошла дальше по коридору.

Что я очень интересный человек. Просто мне некогда было это заметить.

Она подумала об этом мимолётно – как думают о чём-то, что не хочется трогать сейчас, но что обязательно вернётся потом.

* * *

Шестая палата.

Здесь было двое: Пётр Ильич Громов, шестидесяти восьми лет, плановое обследование сердца, спокойный мужчина с газетой и привычкой вставать в пять утра – «всю жизнь, военная привычка, не переучишь». И – Алексей Николаев.

Алексей Николаев поступил в пятницу вечером, переводом из травматологии. Двадцать восемь лет, ДТП три недели назад: перелом рёбер, сотрясение средней тяжести, гематома на бедре – всё уже на финальном этапе заживления. В травме его подлатали. Теперь – дообследование, контроль показателей и, по факту, наблюдение за тем, что физически уже почти прошло, но в остальном явно не прошло совсем.

Анна видела таких пациентов. Тело восстанавливается быстрее, чем человек успевает понять, что произошло.

Она вошла.

Пётр Ильич кивнул из-за газеты – «Доброе утро, Анна Васильевна». Николаев лежал, смотрел в потолок. Анна уже знала: завтрак не тронут, на столик поставили, он не открыл.

– Алексей, – сказала она, подходя. – Доброе утро.

Он повернул голову. Посмотрел. Лицо – молодое, осунувшееся, с тёмными кругами. Взгляд не то чтобы пустой – скорее как у человека, который смотрит на что-то внутреннее, а не на тебя.

– Доброе, – сказал он.

– Как спали?

– Нормально. – Пауза. – Не очень.

Хотя бы честно.

– Болит что-нибудь?

– Нет. Рёбра немного, если повернуться резко. Но уже намного меньше.

– Это хорошо. – Анна взяла его запястье. Пульс семьдесят два, ритмичный. – Завтрак не съели.

– Не хотелось.

– Понимаю. Но нужно есть, Алексей. Организм восстанавливается, ему нужно топливо.

Он посмотрел на завтрак – каша, хлеб, компот – без особого выражения.

– Угу.

Анна присела на стул у его кровати. Не над ним, не стоя – это важно, она знала: когда ты над человеком, разговор получается другим.

– Как вы в целом? – спросила она.

Николаев помолчал.

– В целом нормально, – сказал он и по интонации было ясно, что он сам не уверен, правда это или нет.

– Вы из Москвы? – спросила Анна – ни к чему особенному, просто чтобы разговор пошёл.

– Подмосковье. Одинцово.

– Работаете?

– Работал. – Он помолчал. – Программист. Сейчас... на больничном.

– Понятно. Есть кто-то, кто приезжает?

– Мама приходила в среду.

– Больше никто?

Он чуть поднял бровь – не раздражённо, скорее как-то обречённо.

– Девушка... мы расстались. До аварии. За неделю примерно.

– Понятно.

– Нет, – сказал он неожиданно, и что-то в голосе было почти жёстким, – ничего не понятно. Или понятно, не знаю. Просто всё сразу навалилось, и теперь я лежу и смотрю в потолок и не могу понять, что с этим делать.

Анна не торопилась отвечать.

– Это нормальная реакция, – сказала она. – Авария – это сильный стресс. Даже если физически всё заживает, психика обрабатывает произошедшее медленнее.

– Психика, – повторил он. – Я понимаю. Я же понимаю это. Умом понимаю. А толку?

– Толку немного, – согласилась Анна. – Понимание помогает меньше, чем хотелось бы. Но немного помогает.

Он посмотрел на неё с чем-то, похожим на удивление – видимо, не ждал такого ответа.

– Я отправила заявку на консультацию психолога, – сказала Анна. – Его зовут Роман Сергеевич, он работает в больнице по вторникам и четвергам. Скорее всего, он к вам зайдёт на этой неделе.

– Я не... – Николаев начал что-то говорить и остановился.

– Что?

– Я не привык к психологам.

– Большинство людей не привыкли, – сказала Анна. – Это не страшно. Можно просто поговорить. Роман Сергеевич не из тех, кто заставляет что-то делать.

Николаев помолчал.

– Хорошо, – сказал он наконец. Без энтузиазма, но и без отказа.

– Хорошо. – Анна встала. – И ещё, Алексей: съешьте кашу. Хотя бы половину.

Он посмотрел на тарелку.

– Она остыла.

– Это правда неприятно, – согласилась Анна. – Я попрошу Свету принести горячую.

Что-то чуть изменилось в его лице – не улыбка, но что-то рядом.

– Спасибо, – сказал он.

* * *

Обход закончился к десяти. Анна вернулась в ординаторскую, налила кофе – на этот раз с сахаром, специально напомнила себе, – и открыла журнал назначений.

Через полчаса в дверь заглянул Владимир Семёнович Кравцов – заведующий отделением, шестьдесят лет, лысоватый, в очках с толстыми стёклами, которые он постоянно снимал и протирал, как будто от этого в них появлялась дополнительная ясность.

– Соколова. – Он вошёл, прикрыл дверь. – Минута есть?

– Конечно, Владимир Семёнович.

Он сел напротив, снял очки, протёр, надел.

– Как ты?

Анна посмотрела на него.

– В рабочем смысле? Или...

– В обоих. – Он смотрел прямо, без лишних слов – Кравцов не умел ходить вокруг да около и не пытался делать вид, что умеет. – Слышал про развод. Не специально – Мария Петровна из регистратуры... ну ты знаешь, как у нас новости расходятся.

– Знаю, – сказала Анна без раздражения. Больница – это деревня, она приняла это давно.

– Я не лезу в личное, – сказал Кравцов. – Но ты моя лучший терапевт, и если тебе нужен отпуск – скажи. Придумаем.

– Не нужен, Владимир Семёнович.

– Уверена?

– Уверена. – Она подумала. – Мне лучше здесь. Серьёзно.

Он смотрел на неё ещё секунду. Кивнул.

– Хорошо. Но скажи, если что.

– Скажу.

– Николаев в шестой, – сказал он, переключаясь. – Ты заявку на психолога отправила?

– Вчера ещё.

– Роман Сергеевич сказал, зайдёт в среду. – Кравцов снял очки, снова протёр. – Мальчик как?

– Тяжело ему. Физически – хорошо. Остальное – сложнее.

– Вижу. – Кравцов встал. – Хорошо. Работай.

– Работаю.

Он уже дошёл до двери, когда обернулся.

– Аня, – сказал он, и это «Аня» вместо «Соколова» остановило её.

– Да?

– Я знаю, что ты сейчас несёшь всё сама. – Он сказал это просто, без патетики. – Это правильно – нести. Это по-твоему. Только не доноси до точки, после которой уже не ставишь кружку на полку, а роняешь.

Анна смотрела на него.

– Хорошо, – сказала она.

Он кивнул и вышел.

Анна посмотрела на свою кружку с кофе.

С сахаром. Горячий.

Маленькие победы.

* * *

В три часа дня позвонила мама.

– Даша хочет рассказать тебе про пирог, – сказала мама без предисловия.

– Мама мааам я сама! – услышала Анна, и потом трубка явно перешла к другим рукам, потому что всё стало громче и ближе. – Мама, мы испекли пирог с яблоками и корицей, и он немного подгорел с одной стороны но бабушка говорит это просто загорел и это нормально, а я отрезала себе кусок вот такой, – судя по всему Даша показала руками, не учитывая, что это телефонный разговор, – и он вкусный, ты приедешь?

– Завтра утром, – сказала Анна. – Обязательно.

– А мне оставить кусок?

– Оставь, конечно.

– Большой или маленький?

– Средний.

– Хорошо. – Деловая пауза. – Мама, а ты сегодня ела?

Анна улыбнулась.

– Ела. Яичницу.

– Это хорошо. – Четыре года, но интонация была точь-в-точь бабушкина. – Тогда пока! Я побегу, мы ещё в шашки играем.

– Пока, солнышко.

Трубка снова переключилась.

– Слышала? – сказала мама.

– Слышала.

– Аня...

– Мам. Я в порядке.

Мама помолчала.

– Завтра в девять мы тебя ждём. Я блинов напеку.

– Мам, не нужно столько—

– В девять, – повторила мама. – Всё.

– Хорошо. В девять.

Анна опустила трубку.

За окном ординаторской шёл апрельский дождь – мелкий, неуверенный, как будто тоже не решивший, стоит ли.

Она подумала о Даше – о том, как та показала руками размер куска пирога в телефонный разговор. Это было так похоже на неё – жить полностью, не делая поправку на обстоятельства.

Четыре года. Ещё не закрылась.

Зинаида Павловна была права.

Анна открыла журнал назначений и вернулась к работе.