Текст книги "Принц на черной кляче"

Автор книги: Анна Ольховская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

И вдруг напоролся на взгляд сына.

Из глубины темных зрачков которого на него смотрел ктото другой…

И этот ктото был чужим. То есть совершенно чужим, не из этого мира.

Никодим почувствовал, как вдоль позвоночника промчались мурашки величиной с кулак, а весь хмель кудато с трусливым визгом убежал, оставив голую, трясущуюся от ужаса душонку один на один с парализующей волю тьмой…

– Сатана… – прохрипел мужчина, судорожно хватая воздух ртом. – Изыди!

Он никогда не был верующим, родившись в разгар «антипоповской» вакханалии. Его не крестили, и молитв Никодим не знал.

Но сейчас откудато из глубины сознания всплыли слова молитвы, которую мужчина забормотал, пятясь от насмешливо усмехнувшегося сына.

А Петя медленно шел следом, цедя сквозь зубы:

– Если еще хоть раз пасть свою откроешь – тебе не жить. Если руку на мать или сестру поднимешь – тебе не жить. Если деньги из семьи красть не перестанешь – тебе не жить…

– Петечка, да что ты такое говоришь?! – ошарашенно пролепетала мать, переводя ничего не понимающий взгляд с мужа на сына. – Ты зачем за отцом гадости повторяешь? Так нельзя, сынок!

– Это не мой сын! – заверещал вдруг Никодим, закрыв лицо заскорузлыми ладонями. – Это Сатана! В Петьку Сатана вселился! Аааа!

Продолжая закрываться от парализующего взгляда сына, мужчина сгорбился и попер к выходу тараном, словно кабан сквозь заросли.

Само собой, его никто не задерживал.

С того дня папенька ушел в крутейший запой, и семья с тех пор видела его от случая к случаю, чаще всего – валявшимся под чужим забором. Но домой никто его больше не тащил – сентябрь еще, тепло. Не замерзнет.

Петя и сам не помнил, что он такое говорил тогда отцу, мать его ругала потом, конечно, но мальчик не заморачивался, проверяя действие своего взгляда на остальных.

Работало! И круто работало!

Все же, наверное, он сам теперь такой стал, вон и профессор говорит: скрытые силы организма, мол, наука толком и не знает, на что человек способен, почти все наши силы и умения спят.

И медальона никто не видит, кроме него, Пети. Может, и нет никакого медальона, он его просто выдумал?

Правда, Эллар во сне говорил, что медальон могут видеть только носители Древней крови. Что это означает – мальчик так и не понял.

И вообще, Эллар этот – тоже его выдумка, сон.

Мальчик стал перед гостиничным трюмо и внимательно всмотрелся себе в глаза. Ничего такого, сильный, жесткий, уверенный в себе взгляд. Его взгляд, собственный. Правда, медальон вон он, висит. Идеально круглый, из странного серебристого материала на витом, металлическом же, шнурке, тоненьком, как нить. Но прочном – что бы с Петей ни делали в больнице, каким бы процедурам ни подвергали, шнурок не оборвался. Но его не то что не видели – не нащупали даже, а ведь всякими трубками опутывали, раздевали, когда обследовали.

Ну точно – выдумка все это!

И ничего не было там, возле дольмена, ему все привиделось, пока без сознания валялся, вот.

А Любка… Любка просто сбежала.

Мальчик насмешливо улыбнулся своему отражению и, сняв с шеи медальон, отшвырнул его в сторону.

А в следующее мгновение с жалобным криком рухнул на пол, с ужасом глядя на скрючивающиеся руки и ноги.

Но гораздо страшнее физической боли была боль душевная – он виноват в смерти сестры! Он сам отвел ее на жертвенный стол, отправил на жуткие муки! Как она кричала, как кричала!!!

Петя с трудом подтянул к ушам сведенные еще более сильной, чем раньше, судорогой руки, пытаясь заслониться от зазвучавшего внутри головы предсмертного воя Любы.

Но он становился все громче, разрывая душу и сердце на части.

Задыхаясь от плача, мальчик коекак дополз до валявшегося на полу медальона и снова надел его на шею.

И больше никогда не снимал…

Глава 19

Петр Никодимович налил в стакан минералки и протянул его побелевшему от волнения Сергею:

– Нака вот, выпей и успокойся.

– Сспасибо, не надо, – буркнул парень, пряча под стол трясущиеся руки.

Тарскому было стыдно. Так оскандалиться перед человеком, мнение которого для него сейчас стало самым важным на свете! Впал в истерику, как девчонка! Это было бы отчасти оправданно, если бы Антошку убили только что, а не два года назад!

Позорище!

– Надо, я же вижу, – добродушно усмехнулся профессор. – И не смущайся ты так, я все понимаю. Смерть брата, и без того страшный удар, а когда эта смерть еще и такая… Поверь, я не голословен, мне самому пришлось пережить чтото подобное, причем в раннем детстве. У меня похитили и убили сестренку…

Шустов тяжело вздохнул и устремил затуманившийся печалью взгляд в окно. Сергей, слегка ободренный дружеским участием своего новоявленного кумира, рискнултаки цапнуть трясущимися руками стакан и залпом выпить колючую воду.

Пузырьки которой, разбежавшись по телу, угомонили наконец внутренний и внешний тремор.

И Тарский смог спокойно, без отвлекающих эмоций, рассказать профессору все, что знал о гибели кузена.

Он видел, что Шустов всерьез заинтересовался его историей, что на лице авторитетнейшего ученого нет ни следа иронии или насмешки, профессор даже вытащил стильную записную книжку в причудливом кожаном переплете и чтото записывал туда во время рассказа.

– Вот так все и было. – Сергей, болезненно поморщившись, помассировал себе виски. – Ох ты, черт!

– Что такое? – встревожился Шустов, пряча книжку в карман.

– Да в виски словно гвозди раскаленные загнали!

– Это от волнения, наверное. И немудрено – такое пережить!

– Так что вы думаете по этому поводу?

– Я скажу тебе, что я думаю, – кивнул Петр Никодимович, поднимаясь, – но прежде давайка займемся твоей головной болью.

– Да ну, пройдет, – небрежно махнул рукой Тарский и тут же буквально выцвел от нового приступа. – Да что ж это такоето! У меня раньше никогда подобного не было!

Еще бы! Ты просто никогда раньше не находился так близко от активизировавшегося гиперборейского медальона!

А то, что медальон активизировался, Шустов ощутил на собственной шкуре. Причем в прямом смысле – кожа на груди горела. Не синим пламенем, конечно, но приятного мало. Ничего, сейчас все исправим.

– Так, сиди смирно. – Петр Никодимович встал за спиной Тарского и приблизил ладони к вискам парня.

И Сергей почувствовал, как от рук профессора в его голову полился поток энергии. От неожиданности Тарский дернулся, но тут же был остановлен окриком:

– Сказал же – смирно сиди, не мешай!

Боль действительно постепенно стихала, но одновременно с этим Сергею казалось, что в его мозг проник чейто холодный, изучающий взгляд, и от этого взгляда невозможно ничего утаить – он рентгеном просветил все скрытые желания, мысли, воспоминания, среди которых были и не самые красивые.

Но ощущение очень быстро исчезло, унеся с собой головную боль. И мало того – внутри теперь все звенело от переполнявшей жизненной энергии, от накопившейся за дни конференции усталости не осталось и следа.

– Ну как? – усмехнулся профессор, снова усаживаясь напротив. – Полегчало?

– Вы не перестаете меня удивлять, Петр Никодимович! – Тарский восхищенно покрутил головой. – Вы еще и целитель, оказывается? Может, и мысли читать умеете?

– Мысли – не умею, а лечить понемножку могу.

– Ничего себе понемножку!

– Сергей, мы отвлеклись. Меня заинтересовала история, которую ты мне рассказал.

– Правда? И чем же? Ведь следствие сочло Квятковскую психически нездоровой и отправило на принудительное лечение.

– Потому что следователи не знали того, что знаю я. И никогда не сталкивались с тем, с чем сталкивался я. Хотя решение, принятое судом, самое правильное в отношении этой девушки. Возможно, только сильные психотропы смогут удержать ее на месте, из колонии она бы сбежала самое позднее через неделю.

– То есть как?

– То есть так. Эта девушка говорила правду – она начала ритуал открытия Врат.

– Вы… – Сергей озадаченно приподнял брови, высматривая на лице профессора намеки на розыгрыш. – Вы сейчас серьезно?!

– Более чем.

– Ой, только не говорите мне, что гдето в параллельном пространстве действительно существует мифическая Гиперборея!

– Существует, – спокойно кивнул Петр Никодимович. – И когдато между нашими мирами имелось множество переходов, так называемых Врат. А также культовых мест преклонения перед богами с другой стороны, где совершались ритуальные жертвоприношения.

– Но…

– Не надо меня перебивать. – Вроде бы голос профессора остался прежним – ровным и спокойным, но Сергею захотелось испуганно вжать голову в плечи. – Я много лет занимаюсь исследованиями культовых сооружений древности, и поверь, коечто знаю об этом. Кстати, Сейдозеро, куда привела твоего брата и остальных участников похода Квятковская – одно из таких мест. Там стоят так называемые сейды, в которые жрецы Гипербореи заключали часть своей души.

– Ззачем?

– Чтобы охранять Врата. Но даже богам свойственно расслабляться и терять бдительность, вот и гиперборейские жрецы расслабились. И Врата закрылись, причем с нашей стороны.

– Петр Никодимович, – Сергей встряхнул головой, словно сбрасывая с себя морок наваждения, – ну зачем вы так? Если вы хотели поддержать меня, убедив, что Антона убила вовсе не безумная маньячка, а… как там – жрица Гипербореи? Так вот, мне без разницы, чем руководствовалась эта тварь, и то, что Антошка действительно мог стать жертвенным бараном, меня вовсе не утешает. Скорее наоборот. И – при всем уважении к вашему авторитету – вы сейчас пичкаете меня какимито сказками!

– Сказками, говоришь? – усмехнулся Шустов. – А своими глазами заглянуть в иное измерение не хочешь?

– То есть?

– То и есть. Возле некоторых Врат местные жители иногда видят совершенно чужие пейзажи. И детишки в школе время от времени рисуют странных животных, уверяя, что видели таких в лесу. В странном и чужом лесу, где красная земля и голубая листва.

– Погодите… – Сергей прищелкнул пальцами, припоминая. – Я чтото подобное уже слышал… А, вспомнил! По телевизору показывали в какойто программе, то ли «Загадочная земля», то ли «Тайны России» – както так.

– Вотвот, а если не полениться и заглянуть в Интернет – там еще больше информации обо всем этом найти можно. А я, как ты понимаешь, руководствуюсь лишь собственным опытом.

– И что, вы тоже видели другое измерение?

– Видел.

– Может, и побывали там?

– Нет. Но со временем надеюсь побывать. Когда Врата откроются. А пока мы словно через окошко заглядываем в чужой мир.

– А мир заглядывает к нам?

– Верно.

– Знаете, – поежился Сергей, – чтото мне не очень нравится мир, путь в который надо залить кровью.

– Что, и даже посмотреть издалека туда не хочешь?

– Ну да, вот так прямо сейчас встанем изза стола и сходим на Гиперборею посмотреть!

– Нет, сходить туда не получится, ехать надо. Собственно, я как раз в те места и направляюсь.

– Вы же на рыбалку вроде собирались, к Белому морю?

– Правильно. А неподалеку от мест, где живет мой знакомый, есть крохотный островок, Олешин называется. И там – два каменных лабиринта…

– Точно! Про них в той программе рассказывали!

– Ну как, заинтриговал я тебя?

– Есть немножко, – удрученно почесал затылок Сергей. – Но мне пора в аэропорт. Мой самолет вылетает через полтора часа.

– Сдай билет и поехали со мной. Отдохнешь, порыбачишь, а заодно научными изысканиями займешься. Глядишь – и заинтересуешься, захочешь тему диссертации сменить.

– И вы согласитесь стать моим научным руководителем?

– А почему нет? И с жильем в Питере помогу, и с твоим боссом, с Исидором Полуэктовичем, договорюсь.

– Еду!

Глава 20

Вопрос с дополнительным отпуском решился на удивление быстро – Шустову достаточно было сделать пару звонков своим знакомым в Москве, и аспиранту кафедры языковедения Сергею Тарскому позволили задержаться в северных краях еще на недельку. Тем более что и его непосредственный – дада, сама непосредственность, особенно когда надо тырить идеи своих аспирантов, – научный руководитель еще не вернулся из Испании.

Проблема, правда, все же пришлепала, сумрачно глядя на возбужденного предстоящими приключениями Тарского, причем со стороны, где в принципе проблемы подобного рода для взрослого парня не водятся.

Неожиданно поездке Сергея на побережье Белого моря воспротивилась мать. Хотя ей Тарский и не звонил, о своих подвернувшихся каникулах он сообщил отцу, поставил, так сказать, в известность.

Само собой, в одиночку там (в известности) Игорь Андреевич стоять не хотел, и минут через десять после звонка сына набрал номер жены.

Сергей как раз сдавал билет на свой рейс, когда его мобильный телефон закурлыкал «Лунную сонату». Парень недовольно поморщился, но, когда ответил на вызов, голос его стал приветливым:

– Привет, мам! Я так понимаю, папа тебе уже сказал, что я решил задержаться здесь на недельку?

– Сказал! – Голос Натальи Сергеевны, вопреки ожиданиям сына, был не возмущенноскандальным – как это так, позвонить отцу, проигнорировав ее! – а испуганным. – Сереженька, я правильно поняла папу – ты едешь на побережье Белого моря?

– Да. Петр Никодимович любезно пригласил меня с собой на рыбалку. И не только на рыбалку, там, по его словам, чудесные места, чистый воздух, натуральная пища, и грибов с ягодами – тьма!

– Вот именно – тьма! Сынок, прошу тебя, умоляю – возвращайся! Не надо никуда ехать!

– Что за ерунда, мама? Я, если ты не забыла, еще и не отдыхал толком, а лето уже заканчивается, август за окном!

– И что с того, что не отдыхал? Ты ведь собирался в сентябре слетать в Турцию, вот и лети!

– И полечу! А сейчас хочу в северной деревне отдохнуть, молока парного попить, по лесу погулять, рыбку половить!

– Но ты никогда…

– Дада, я никогда не любил отдых в деревне, но сейчас – совсем другое дело! В конце концов, я не обязан перед тобой отчитываться, мама! Мне, на минуточку, двадцать пять, а не пятнадцать! С кафедрой вопрос решен, деньги у меня на карточке есть, прикуплю сейчас походных вещей и поеду туда, куда захочу!

– Сереженька, не злись, пожалуйста! Ты прав, ты уже взрослый мужчина, и я всегда уважала твое право на собственное мнение, но сейчас послушай меня, умоляю! Я себе места не нахожу с тех пор, как ты улетел, мне по ночам постоянно какаято жуть снится! Кровь, пожары, истерзанные тела, а посреди всего этого кошмара – ты! Но и не ты – лицо совершенно мертвое, неподвижное! А в руках – окровавленный кинжал! И все время за спиной у тебя виден мужской силуэт, он похож на тень, но не твою! Бред, я сама прекрасно понимаю, но этот сон приходит снова и снова, каждую ночь! И никакое снотворное не помогает! Я так радовалась, что сегодня все закончится, а ты будешь дома, и вдруг… Сынок, я на колени сейчас встала, я тебя заклинаю всем святым, что есть у тебя в душе, – не езди никуда! Возвращайся, молю! Если так уж хочется в деревню – я сама сниму для тебя самый лучший хутор в Подмосковье, и парное молочко там будет, и рыбалка, и ягоды с грибами! Только возвращайся!!!

Сергей, только что злившийся на мать, растерянно слушал бьющийся в телефонной мембране стон. Он ничего не понимал – Наталья Сергеевна, уверенная в себе женщина, всегда собранная, даже немного холодноватая, снова вела себя, как безумная клуша. Точьвточь как тогда, когда узнала о его поездке сюда. И сейчас: вместо властного окрика – дрожащий, переполненный слезами голос. Нет, не просто голос – плач!

Он никогда, даже в детстве, не слышал, чтобы мама плакала. Рыдала. Криком кричала…

В висках опять заворочалась пульсирующая боль, причем такая сильная, что даже в глазах потемнело. А к горлу подкатила тошнота. Сознание меркло, Сергей не то что с матерью разговаривать – он стоять уже не мог.

Хорошо, что Петр Никодимович все время находился неподалеку. Он, видимо, обратил внимание на странную реакцию своего спутника и подошел поближе. Вовремя подошел, иначе Сергей точно рухнул бы на пол.

А так – Шустов успел подхватить зашатавшегося парня, взять у него из рук телефон, усадить на ближайшую лавочку, а потом продолжить беседу с Натальей Сергеевной.

Что профессор говорил его матери, Тарский не слышал – в голове бился в истерике колокол, глумливо бамкая в виски. Все силы уходили на то, чтобы сдерживать рвущуюся на волю тошноту, а еще – не упасть в обморок, как анорексичная девица при виде булочки.

А потом в виски снова полился прохладный поток живительной энергии, прогоняя боль и тошноту. Колокол стих, и сквозь обрушившуюся ватную тишину к Сергею пробился участливый голос профессора:

– Да уж, мой юный друг, загнал ты себя! Похоже, нормального отдыха лет пять не было?

– Почему, был, – еле слышно просипел Тарский. – Я каждый год к морю летаю, в Турцию, в Эмираты, на Кипр. В Тунис иногда.

– И везде – дорогие отели, ночные дискотеки, пьянки, девочки?

– Както так, – криво усмехнулся парень.

– Вот тото и оно! А надо высыпаться, свежим воздухом дышать, молодую картошечку прямо с грядки есть…

– Прямо с грядки не хочу, желательно отварить хотя бы.

– Молодец, в себя приходишь, вижу, раз шутишь. В общем, правильно я сделал, что тебя с собой позвал – даже если другое измерение в этот раз нам не покажется…

– А такое возможно?

– Разумеется! Это окно не открыто постоянно, и какогото четкого графика открытия тоже нет. Ни с фазами луны, ни с еще какими бы то ни было природными явлениями мелькание видов чужого мира не связано. Окно открывается спонтанно, хаотично. Иногда – чуть ли не раз в месяц, а порой и год никто ничего не видит. Так что не факт, что в этот раз нам с тобой повезет. Но факт, что за эту неделю ты окрепнешь, подпитаешься свежим воздухом и натуральной пищей, отдохнешь душой и телом.

– Петр Никодимович, – Сергей смущенно отвел глаза, – я, наверное, все же не поеду.

– С чего это вдруг? Изза того, что вероятность открытия окна ничтожно мала?

– Нет, ну что вы! Просто мама…

– А, понялпонял. – Шустов добродушно похлопал парня по плечу, но в глазах его мелькнул огонек раздражения. Впрочем, Сергей был так измотан, что различать нюансы настроения своего собеседника был не в состоянии. – Ты же у нас маменькин сынок!

– Зачем вы так… Просто я никогда раньше не видел мать в такой истерике.

– Допустим, ты и сейчас не видел.

– Не придирайтесь к словам, вы поняли, о чем я говорю.

– Извини, я все пытаюсь вернуть тебе хорошее настроение. А что касается Натальи Сергеевны…

– Вы знакомы с моей матерью?

– Имел честь только что познакомиться. Так вот, мне удалось успокоить Наталью Сергеевну, и она тебя отпустила.

– Ну да, – недоверчиво усмехнулся Сергей, – конечно! Я что, не знаю свою мать? Ее и своито переубедить редко могут, а уж чтобы совершенно посторонний человек, да еще по телефону, да еще в момент, когда она в истерике…

– Не веришь?

– Простите, но – нет.

– Тогда сам ей позвони. На, возьми. – Петр Никодимович протянул парню его мобильный.

Тарский, искоса поглядывая на усевшегося рядом профессора, набрал номер телефона матери.

– Да, Сережа, слушаю, – спокойный, немного холодноватый – но это как раз обычное дело – голос.

Сергей озадаченно поднял брови, а затем неуверенно проговорил:

– Так я останусь еще на недельку?

– Конечно, хоть отдохнешь немного.

– И ты не против?

– А почему я должна быть против? – Удивление, прозвучавшее в голосе матери, было совершенно искренним.

– Но ты же только что…

– Сергей, мы опаздываем! – Профессор довольно бесцеремонно отобрал мобильный у совершенно обалдевшего парня и нажал кнопку отбоя. – Иван, наверное, нас заждался уже!

– Петр Никодимович, но так же нельзя! Невежливо! Я никогда раньше не обрывал беседу с мамой вот так!

– Слушай, да ты, оказывается, действительно маменькин сынок, – пренебрежительно поморщился Шустов. – Может, и не стоит тебя с собой брать? Подгузников у меня нет и присыпки для опрелостей – тоже.

– Очень смешно! – буркнул Сергей, поднимаясь со скамейки. – Ладно, ведите, где там ваш Иван. И кстати, кто это?

Глава 21

– Иван Севрюков – фермер из деревни Поморье, мой давнишний знакомый. – Шустов первым вышел из здания аэровокзала и оглянулся по сторонам в поисках такси. – Я познакомился с ним совершенно случайно, когда он привез в Питер дочку на обследование в онкологический центр. Клава – та самая дочка, ей на тот момент было десять лет, не привыкшая к большому городу, выбежала на проезжую часть и угодила как раз под мою машину…

– Вы что – задавили девочку, а ее отец теперь с вами дружит?

– Сергей, – профессор насмешливо приподнял бровь, – ты, похоже, еще не совсем в себя пришел, бродишь гдето в стороне от разума. Эй, такси! – Рядом притормозил довольно потрепанный «Форд» с желтым хохолком на макушке. – К автовокзалу нас отвезите, пожалуйста. Так вот. – Удобно устроившись на заднем сиденье, Шустов повернулся к севшему рядом спутнику: – Никого я не давил, я успел вывернуть руль и только слегка задел девочку. Но она была очень слабенькая изза болезни, поэтому потеряла сознание. Иван, конечно, с ходу полез на меня с кулаками, но разборки устраивать было некогда, я всерьез испугался за жизнь ребенка и сосредоточил все свое внимание на Клавочке.

– Ааа, наверное, руками лечили, как меня!

– Именно так. И малышке полегчало, она открыла глаза и даже улыбнулась. Но я все же решил отвезти девочку в больницу, не дожидаясь, пока подъедет «Скорая». А потом частенько навещал ее в онкологии, и в итоге мы с Иваном стали приятелями.

– Девочка как, жива?

– Не только жива, но и абсолютно здорова, никаких следов рака в организме больше нет.

– И почемуто мне кажется, – улыбнулся Сергей, – что к полному исцелению дочери фермера приложили руку вы. Вернее, обе руки.

– Это неважно. Важно то, что Клавочка выросла и превратилась в очень симпатичную девушку.

– Симпатичную, говорите?

– Эйэй, парень! – нарочито нахмурился профессор. – Даже не думай! Заморочишь девчонке голову – с твоейто внешностью это элементарно – и обратно в Москву укатишь! А я хорошего знакомого, гостеприимно принимающего меня каждый год, потеряю.

– Так вот сразу и потеряете!

– Поверь мне – потеряю. Иван над своей Клавонькой больше всего трясется, хотя у него еще три дочери есть. Наверное, изза болезни девочки. К тому же ей весной всего семнадцать исполнилось, так что и под статью попасть можешь за совращение несовершеннолетних.

– Всевсе, убедили! – рассмеялся Сергей, поднимая руки. – Я в сторону этой вашей Клавы даже не гляну! Я туда с научнопознавательной целью еду!

И он действительно не собирался глядеть ни на Клаву, ни на остальных дочерей Ивана Севрюкова, особенно когда увидел самого Ивана.

Когда они вышли из такси возле автовокзала, профессор указал на стоявший метрах в ста автомобиль:

– Я же говорил, что Иван нас уже ждет – так оно и есть! Надеюсь, не очень долго.

Сергей тем временем восхищенно рассматривал старый, но крепкий «Форд». Он такие автомобили только в кино видел, на них обычно раскатывали жители небольших американских городков: эдакая смесь джипа и грузовичка, с рядом фар над кабиной.

И мужик, при виде приближавшегося профессора со спутником выбравшийся из кабины «Форда», тоже очень походил на тех жителей. Среднего роста, жилистый, ни грамма дряблого жира, продубленное солнцем и ветром лицо, джинсы, майка, клетчатая рубаха сверху. Возраст выдают разве что резкие глубокие морщины вокруг глаз, куда так и не смог пробраться загар, да наполовину седые волосы.

Они предательски подсказывали, что мужчине не меньше пятидесяти, но крепок и здоров он, как тридцатилетний.

Особенно кулаки были крепкими. И здоровыми…

В общем, сразу было видно – во избежание грубого рукоприкладства и серьезного членовредительства желательно не сердить этого человека.

– Ну, здравствуй, Иван свет Архипович, – широко улыбнулся профессор, протягивая руку для рукопожатия. – Рад тебя видеть в добром здравии! А ты не меняешься, чертяка, вот сколько тебя знаю – все такой же!

– Да и ты, Никодимыч, тоже вроде как заспиртовался – огурец огурцом! – Фермер крепко пожал руку, а затем, притянув Шустова к себе, добродушно похлопал по обтянутой льняной тканью дорогущего пиджака спине. – Здравия, как говорится, желаю! Заждался я тебя, уже и волноваться начал – не случилось ли чего?

Говоря это, Иван искоса поглядывал на остановившегося в паре шагов Тарского. Профессор, спохватившись, подхватил под локоть Сергея и подвел к фермеру:

– Вот, Иван, знакомься. Это мой новый ученик, я его к себе в Питер из Москвы забираю. Он совсем себя загнал, видишь, зеленый какой! Вот я и решил его с собой взять, пусть отдохнет нормально, подальше от цивилизации, поближе к природе. Если ты не против, конечно. Извини, что ставлю тебя перед фактом, но так получилось. Я пригласил Сергея буквально в последний момент, он уже домой собирался, в Москву. Можно сказать, что я парня с крыла самолета снял.

– Ну, ежели снял, то куда теперь деваться, – усмехнулся Иван, протягивая руку Тарскому. – Иван Севрюков, фермер.

– Сергей Тарский, аспирант, – ответил на рукопожатие тот и едва удержался от жалобного ойка – ладонь словно в клещи попала. – Очень рад знакомству. Извините, что вот так вам на голову сваливаюсь, что называется, непрошеным гостем. Иван Архипович, вы не думайте, в Москву рейсы еще есть, так что если я совсем вам в тягость буду, я…

– В тяааагость, – добродушно передразнил его Севрюков. – Ишь, как кучеряво выражаешься, сразу видно – ученый. Никакой такой тягости, места у меня на всех хватит. И давайка, парень, без отчества, зови меня просто Иваном.

– Да както…

– Без както! Вот только… – Иван скептически оглядел дорогие джинсы, светлую рубашкуполо с маленьким крокодильчиком на кармашке и стильные летние туфли парня. – Одет ты, Серега, неправильно.

– В смысле?

– Ну куда ты в таких ботиночках по нашим лесам? На раздва разобьешь.

– Так ведь и Петр Никодимович похоже одет!

– У Петра Никодимовича сменка есть, – хмыкнул Шустов, кивая на свой объемный чемодан. – Там и сапоги резиновые, и штормовка, и сетка противокомарная, и все остальное, что понадобится на природе. В том числе и старые джинсы с майками.

– И что мне делать?

– А вон, – профессор кивнул на серое двухэтажное здание с гордой надписью «Супермаркет», – туда загляни. Там, думаю, ты сможешь найти более подходящий, выражаясь вашим сленгом, прикид.

– А банкомат там есть?

– Должен быть.

– Тогда я быстренько!

– Давайдавай, мы пока тут с Иваном поговорим, год не виделись всетаки, есть о чем поболтать, да, Ваня?

– Само собой, Никодимыч!

Сергей торопливо направился к местному торговому центру, с трудом удерживаясь от бега – мальчишка он, что ли, бегать?

Но быстренько не получилось. Банкомат в супермаркете был, но не работал.

Пришлось расспрашивать продавцов, где можно найти работающий метатель дензнаков, потом искать его в здании автовокзала, там – стоять в очереди, стараясь не придушить неловко управлявшихся с новомодной техникой провинциалов.

Поэтому ничего примерять Сергей не стал, хватал с вешалок нужные размеры и бегом тащил их к кассе. Две пары довольно убогих джинсов, криво состроченных трудолюбивыми вьетнамцами, пять тишоток черного и серого цвета, комплект рыболоваохотника – штаны и куртка камуфляжной расцветки, кроссовки из кожзама – неделю должны продержаться, а там – на помойку – и высокие резиновые сапоги, каких он уже лет пятнадцать не носил.

Теперь можно и в лес, и в горы, и на любые просторы.

Глава 22

Ехать пришлось довольно долго, и это при том, что Иван выжимал из американского коняшки максимум возможностей, сразу по выезде из города притопив педаль газа.

Сергей ощутил легкий приступ морской болезни, ошарашенно следя за мелькавшими по обочинам деревьями, полями, упитанными синичками с полосатыми жезлами в лапках…

– Эээ, Иван Архипович, а…

– Я же сказал – просто Иван.

– Иван, а у вас тут что, ПДД не действительны?

– Какие еще ПДД?

– Ну, правила дорожного движения?

– С чего ты взял? Действуют, куда ж они денутся!

– Но… вы же явно сейчас держите гораздо больше разрешенных девяноста километров, а инспекторы вас словно не видят!

– Так у меня на машине багажникневидимка! – рассмеялся фермер. – Вот бывает шапканевидимка, а я по случаю такой багажник приобрел.

– А если серьезно?

– А если серьезно, я тут всех гибэдэдэшников, что на моем направлении стоят, знаю. И они меня. И все до единого любят медок с моей пасеки, мяском не брезгуют, от овощей тоже не отказываются.

– Прикормили, значит?

– Вроде того.

– Тото они все толстые такие, ни одного тощенького по пути не заметил, – улыбнулся Сергей.

Но улыбка очень быстро вылиняла, когда Севрюков пошел на обгон идущего по крайней левой полосе «Мерседеса». По встречке пошел.

Где летел навстречу самосвал…

Сергей судорожно всхлипнул и, закрыв руками голову, упал на заднее сиденье, где он пребывал в гордом одиночестве – Шустов сел рядом с водителем.

Визг покрышек, азартная матерная рулада, возмущенный басовитый окрик автомобильного сигнала за спиной, а потом насмешливый голос Ивана:

– Отбой, аспирант! Ты мне там обивку, случайно, не подмочил? Вместе с репутацией?

– Шутка удалась, – криво улыбнулся Тарский, чувствуя, как полыхнуло огнем стыда лицо. – Изящно, со вкусом, тонко.

– Эй, а он еще и огрызается! – Севрюков через зеркало заднего вида снова глянул на пунцового от стыда и торопливо прибежавшей к месту событий злости парня. – Молодец, держишь марку! Обос…ся, но все равно орел!

– Остановите машину! – заорал Сергей, дергая ручку дверцы. – Остановите, а то выпрыгну!

– Не придуривайся…

– Остановите! Я не шучу!

– Да ладно тебе! Подумаешь, нежный какой! Эйэй, ты сдурел?! – Но Сергей уже открыл заднюю дверцу. – Мы же на крайней левой, под машину попадешь!

– Тогда остановите!

– Никодимыч, уйми своего пацана! – Похоже, нашла коса на камень – фермер не собирался уступать, продолжая давить педаль газа.

Шустов, с любопытством исследователя наблюдавший за неожиданным столкновением характеров – дада, оказалось, что у Тарского есть характер, и это радовало, – обернулся и спокойно, словно ничего особенного не происходит, проговорил: – Сережа, закрой дверцу – дует. И пыль летит…

– Остановите!!

Глаза парня побелели от злости, губы тряслись, было видно, что он действительно готов выпрыгнуть из мчавшегося на бешеной скорости «Форда».

Что совсем не укладывалось в планы профессора. Вернее, Учителя.

Шустов резко развернулся и ухватил Сергея за руку. Цепко так, надежно.

Но вовсе не для того, чтобы просто удержать физически.

Сергей, от бешенства уже ничего не соображавший, дернулся раз, другой, его нога зависла над проезжей частью, вызвав истерику едущих рядом машин, и вдруг…

На кипевший от возмущения разум словно ведро воды выплеснули, сознание покрылось паром, несколько мгновений ничего не было видно, а потом пар исчез.

Смыв злость, раздражение, возмущение. И стыд, кстати, тоже – нечего стыдиться, нормальная у него была реакция адекватного человека.