Текст книги "Любовь, которая убивает. Истории женщин, перешедших черту (СИ)"

Автор книги: Анна Моц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

С тех пор споры вокруг делегированного синдрома Мюнхгаузена и сфабрикованного или спровоцированного заболевания в медицинских кругах стали тише: их воспринимают как реальную, пусть и редкую форму жестокого обращения с детьми. При этом физическое насилие по отношению к ребенку встречается реже, чем фабрикация симптомов на словах. Однако та паутина, что окружает эти случаи, делает сложным не только выявление преступников, но и работу с ними. Судебный психолог вступает на незнакомую почву, изрезанную противоречиями и усеянную потенциальными ловушками, связанными с тем, чью сторону принять – матери или ребенка. Специалист сталкивается с особой формой отрицания: сам пациент убежден, что он проявлял лишь любовь и заботу по отношению к детям. Психологу необходимо понять, можно ли когда-нибудь вернуть ребенка под опеку человека, который в прошлом манипулировал врачами. Здесь особенно трудно определить, чему доверять: словам пациента или собственной оценке доказательств.

Существовали явные доказательства того, что Алисса не страдала ни от одного из заболеваний, о которых говорила Грейс. Но женщина продолжала настаивать, что она ничего не фабриковала. Она категорически отрицала, что когда-либо причиняла вред дочери, чтобы вызвать у нее симптомы. Поначалу она говорила, что использовала только подходящие лекарства. Подобная защитная позиция пациента – неотъемлемая часть моей работы, однако я чувствовала свою неопытность в делах такого рода. Вероятно, данные о сфабрикованных или спровоцированных заболеваниях занижены, но выявленные примеры исключительно редки: итальянское исследование десятилетней давности показало, что они стали причиной всего 0,53 % обращений к педиатру[22]22
  Ferrara, P. et al., ‘Factitious disorders and Munchausen syndrome: The tip of the iceberg’, Journal of Child Health Care, 17(4) (2013), 366–74.


[Закрыть]. За свою карьеру я работала лишь с несколькими женщинами, которых подозревали в фабрикации болезней. При этом сотни моих пациенток считались потенциальной угрозой для детей из-за неисполнения родительских обязанностей, сексуального, эмоционального или физического насилия. Каждый случай уникален, но определенные сходства дают психотерапевту уверенность и создают ощущение, что он вступает на знакомую территорию. Напротив, относительная неопытность в ситуациях со сфабрикованными заболеваниями поначалу заставляла меня колебаться: я пыталась разглядеть причины и решение через туман отрицания и приверженности пациента своей версии событий.

В то же время я изо всех сил старалась сохранить профессиональный нейтралитет и противостоять чувству безнадежности, которое естественным образом сопровождало работу с женщиной, продолжавшей лгать перед лицом веских доказательств. Нельзя было также отождествлять себя с ребенком, который стал жертвой. Пока я слушала, как Грейс отрицает очевидное, мне казалось, что меня приглашают поучаствовать в обмане и сговоре, где насилие скрыто под маской заботы. Иногда ее нежелание признавать нанесенный вред и разыгрывание роли невинной жертвы вызывали у меня гнев, а иногда – смятение и замешательство. Справиться с этими чувствами мне, как это часто бывает, помог постулат судебной психотерапии: любой правонарушитель хочет быть пойманным, остановленным и наказанным[23]23
  Freud, S., (1916) ‘Criminals from a sense of guilt’ in Some Character Types Met with in Psycho-analytic Work, S.E. 14, 332–3 (London: Vintage, 2001).


[Закрыть]. Моя задача заключается не в том, чтобы наказать, а в том, чтобы разобраться: сказать преступнику правду без порицания. Я напомнила себе, что не могу позволить чувствам вмешиваться в психотерапевтическую работу с родителем, который, вероятно, жестоко обращался с ребенком, но при этом сам был болен и нуждался в лечении.

Я также понимала, что из-за болезни Грейс не полностью контролирует то, что думает и во что верит. Помимо соматизированного расстройства (состояния, вызванного чрезмерной сосредоточенностью на симптомах боли или болезни), у Грейс наблюдались признаки истерического и пограничного расстройства. Такое сочетание болезней придавало ей убежденность в собственной лжи, граничащую с бредом. Подобные расстройства нередко являются результатом травмирующих событий в детстве и отсутствия должного ухода. Как следствие, женщины чувствуют себя небезопасно и из-за недоверия к окружающим не позволяют им удовлетворять свои потребности. Как и другие девушки с соматизированным расстройством, Грейс верила в собственную ложь. Она часто проходила курсы лечения препаратами, которого так страстно желала, и не осознавала самообман.

Поскольку Грейс отождествляла медицинскую помощь и любовь, она считала противоречивой мысль о том, что ее обращение с Алиссой могло считаться насилием. Меня потрясло, что Грейс была готова подвергнуть здоровье дочери неограниченным рискам, начиная от диазепама, который она давала без назначения врача, до лактозы в микродозах, которая угрожала жизни девочки. Однако Грейс не понимала мир за пределами созданного ею пузыря: ее перемещения ограничивались дорогой от дома до больницы и обратно. Я поразилась тому, с какой уверенностью женщина перечисляла ряд предполагаемых заболеваний Алиссы, но при этом насколько расплывчато она описывала ее личность и характер. Грейс относилась к дочери не как к любимому ребенку, нуждающемуся в заботе, а как к пациентке: разум и тело девочки нужно менять до тех пор, пока они не будут соответствовать ложным представлениям о любви и заботе. Комфорт от внимания медиков и знакомая обстановка больницы были для Грейс единственным способом и показать любовь, и получить ее. Такая потребность зародилась в тот день, когда она, золотце и умница, спасла жизнь мамы. Но замкнутый и одинокий характер материнства возвел нужду в абсолют, сделав ее всепоглощающей частью жизни Грейс.

Было очевидно, что для Грейс одиночество – усугубляющий фактор. Поэтому я хотела использовать совместные сеансы с Маркусом, чтобы понять, какие проблемы есть в отношениях и как это повлияло на воспитание Алиссы. В процессе постепенно прояснились два момента. Первый: Маркус сам перенес эмоциональную травму, которая повлияла на его отношения как с женой, так и с дочкой. В детстве родители отправили его в школу-интернат, где он сформировал защитный механизм в виде преувеличенной независимости: мальчик стал полагаться только на себя и подавлял потребность в опоре на кого-то еще, а также почти не доверял окружающим. Чтобы справиться с одиночеством, Грейс обращалась за медицинской помощью, а Маркус – погружался в работу. В результате в их браке сложились неблагоприятные условия для воспитания ребенка: Грейс оказалась прикована к дому, где чувствовала себя одинокой, а Маркус часто отсутствовал и намеренно отстранялся от принятия решений, которые касались жизни Алиссы. Он считал, что жена больше знает о состоянии дочки и лучше разбирается в медицине. Маркус считал супругу очень грамотной и боялся спорить с ней по поводу здоровья ребенка. Грейс же завидовала «другой» жизни мужа: на ее взгляд, работа давала ему статус и роль, которой ей недоставало. Маркус явно боялся нарушить душевное спокойствие жены и был ей предан. В то же время он описывал ее как «женщину с высокими запросами», что свидетельствовало о его страхе перед проявлением эмоций с ее стороны и его склонности замыкаться в себе по мере того, как жена становилась все более встревоженной и огорченной.

Чтобы добиться прогресса, на совместных сессиях нужно было устранить физическую и эмоциональную дистанцию между супругами. Слышать рассказы друг о друге по-новому и с непривычной уязвимостью стало открытием для обоих. Прежде Маркус считал Грейс женщиной со сложным характером, но при этом очень способной и не страдающей от каких-либо проблем. Теперь же он понял природу ее страданий и оценил степень тревожности, которая плохо сказалась на воспитании их дочери. Он вспомнил о панике, которая охватывала Грейс, когда он уходил из дома, и узнал про чувство, будто в этот момент погружаешься в жуткую темноту. Грейс, в свою очередь, впервые услышала, как муж говорит об одиночестве и о беспокойстве. Она поняла, что его забота могла бы пойти ей на пользу, если бы она о ней попросила. Каждый из них стал видеть другого в более полном, истинном свете, который выявлял их недостатки и подчеркивал потребности. Самое главное, что в конечном счете начало нового этапа отношений послужило основой для сохранения опеки над Алиссой и Джейсоном, их новорожденным сыном. Семья находилась под надзором социальных служб, а также проходила регулярную оценку у меня, медицинских работников и специалистов из других учреждений в течение полутора лет после рождения малыша.

Принимать решения по судебным делам, в которых ребенку причинен вред, всегда сложно. Итоги могут показаться нелогичными, особенно если рассматривать их через призму прошлых действий, а не будущего риска, который должен быть главным фактором для тех, кто выносит приговор. Я понимала, почему Грейс и Маркусу удалось сохранить опеку над детьми несмотря на опасение местных властей. Это было сделано на строгих условиях, подразумевающих немедленное отстранение в случае, если возникнут новые подозрения. Но в то же время я задавалась вопросом, можно ли считать это примером невольных предубеждений, которые царили в системе. Интересно, был бы исход иным, если бы дело касалось пары, которая не относится к среднему классу и не умеет так четко формулировать мысли? Презумпция невиновности сыграла бы им на руку? Дали бы им такую же возможность показать, что они способны измениться?

Я продолжала работать с Грейс на индивидуальных сеансах после того, как она родила Джейсона. В течение первого года жизни малыша я наблюдала за тем, как состояние женщины постепенно, но уверенно меняется в лучшую сторону параллельно с семейными обстоятельствами. Во многом на это повлиял Маркус: он сократил рабочие часы, чтобы раз в неделю оставаться дома и сидеть с детьми. Так из отсутствующего родителя и супруга он превратился в более поддерживающего. Кроме того, Грейс стала свободнее и смогла устроиться на работу в благотворительный магазин на неполный день. Впервые за долгие годы у нее появились цель и новая роль, помимо матери и пациентки. Она смогла почувствовать себя нужной и значимой, не прибегая к панацее в виде медицинской помощи. Думаю, помогло и то, что второй ребенок – мальчик. Она воспринимала его не как Алиссу – нарциссическое продолжение самой себя и знакомый сосуд, с помощью которого можно воспроизвести переживания собственного детства. От новорожденного сына было легче отделиться.

На сеансах мы обсуждали, как рождение Джейсона изменило семью: какое значение забота о брате и игры с ним имели для Алиссы и как отцовство повлияло на Маркуса. Прежде Грейс видела людей и описывала их через призму имеющихся у них заболеваний. Теперь же она могла и хотела использовать более эмоциональную лексику в рассказах о себе и родных. Грейс все еще не признавала, что спровоцировала болезнь, чтобы получить внимание и заботу, но она согласилась, что вмешивалась в процесс в попытке вылечить Алиссу, следуя собственным «медицинским рекомендациям», которые почерпнула из интернета и телепередач. Она согласилась, что поступала неправильно. Ее концепция любви и заботы, которая так долго была сосредоточена на придумывании и решении проблем со здоровьем, в итоге переросла в необходимость регулярно оказывать эмоциональную поддержку. Раньше Грейс видела в дочери только организм, из-за которого нужно было сокрушаться. Теперь же она рассмотрела разум и личность, которую можно любить, не придумывая разные болезни. Результаты такой перемены отношения и подхода стали заметны в отчетах об успеваемости и записях социальных работников. Алисса больше не пользовалась инвалидным креслом, которое пыталась навязать ей мать, стала лучше общаться со сверстниками и не страдала от физического вмешательства и психологических мук из-за постоянных походов в больницу и медицинских осмотров. Другими словами, она стала обычным счастливым и здоровым ребенком, что раньше было невозможно из-за неуместной заботы со стороны матери.

Мне довелось работать со множеством женщин в разных обстоятельствах, которые страдали от других проблем, но укоренились они так же глубоко. Грейс, как и многие другие, воссоздавала тревожный опыт, пережитый в детстве. В то же время трудности, с которыми она сталкивалась, и насилие по отношению к дочери во имя любви были отражением простой и крайне распространенной проблемы – отсутствия поддержки. При знакомстве с пациентками вроде Грейс профессионалы зачастую стремятся определить, что с ними не так: выделить какую-то конкретную часть личности или ситуацию в прошлом, чтобы рационализировать действия, которые кажутся необъяснимыми. Однако специалисты уделяют недостаточно внимания тому, чего женщине не хватает. В случае с Грейс это отсутствие поддержки и развитие сфер жизни за пределами материнства. Вероятно, это помогло бы смягчить ее стремление к фабрикации заболеваний.

Вместе с этим осознанием приходит и другое: женщины вроде Грейс в силах изменить жизнь и выйти из отчаянной ситуации, найти безопасность и обрести комфорт. У Грейс это получилось благодаря изменению того, что она уже имела: супруга, которого почти не было дома, и чувства одиночества. Все это усиливало эхо детской потребности в любви и внимании.

Она стала надежным и заботливым родителем не через фундаментальную трансформацию характера, а через перемену в отношениях и самовосприятии. Пик кризисной ситуации, когда Грейс рисковала потерять все, положил конец опасной шараде. Другие родители, которые фабриковали или провоцировали заболевание у детей, говорили, что обнаружение их деструктивного поведения и встреча с правдой на самом деле приносят облегчение. Психотерапия помогла Грейс отказаться от игры в совершенство и навязчивого отношения к здоровью дочери. Грейс так и не признала, какой вред причинила Алиссе, но согласилась соблюдать строгие правила, установленные социальными службами. В соответствии с ними за медицинской помощью должен был обращаться Маркус, а ей запрещалось самостоятельно давать детям лекарства. Она отказалась от роли медсестры – неохотно, но окончательно. Когда супруги показали, что соблюдают все условия, социальные работники стали предоставлять им большую автономность. Угроза лишения родительских прав миновала, а уголовное дело в отношении Грейс из-за подозрений в жестоком обращении с детьми и неисполнении родительских обязанностей было прекращено.

Грейс отстранилась от лечения детей и в результате смогла осознать и проговорить собственную потребность в любви, заботе и внимании, не проецируя ее на дочь. Наконец она разглядела в Алиссе самостоятельную личность со своими потребностями и желаниями. В новой жизни было место как настоящей поддержке, так и ощущению статуса, признания и важности не только дома или в больнице, не только в роли матери и жены. Оставив в прошлом желание симулировать болезни, женщина почувствовала свободу и стала ценить и свое здоровье, и здоровье дочери. Брак Грейс прежде держался на представлениях о том, что она идеальная заботливая мать, а Маркус – надежный кормилец семьи, у которого нет эмоциональных потребностей. Теперь их союз опирался на реальность и стал крепче. Психотерапия помогла Маркусу и Грейс посмотреть друг на друга и на самих себя. Теперь Маркус был активным и внимательным отцом, другом и партнером Грейс, он мог проанализировать, как детство повлияло на его формирование и какие травмы оно принесло.

Я никогда не забываю о Грейс, которая преподала мне один из самых важных уроков за всю карьеру: вред иногда маскируется под заботу. Случай Грейс указал на важность близких отношений за пределами кабинета: это напоминание всем психотерапевтам, что жизнь каждого пациента включает в себя больше одного человека, которого мы видим напротив. Пациента необходимо рассматривать в социальном контексте и понимать, кто, помимо психотерапевта, для него важен. Человек – совокупность не только личности и опыта, но и его окружения, отношений с другими и жизненных обстоятельств. В процессе психотерапии поворотным моментом как для Грейс, так и для детей стало приглашение в кабинет Маркуса, а также более активное участие мужчины в жизни жены: вместе они построили более близкие отношения, в которых понимали друг друга и делили обязанности по воспитанию более равномерно. Это стало важным шагом к тому, что Грейс почувствовала любовь, уважение и, главное, безопасность: ей больше не требовалось прибегать к крайним мерам, чтобы получить то, что она хотела.

Грейс была не просто очередной пациенткой, которая разрушала табу на материнское насилие. Она показала мне, насколько эффективным может быть покров женственности, скрывающий акты насилия – настолько шокирующие, что для многих они кажутся немыслимыми. У меня часто возникают поводы вернуться к этому осознанию: по работе я имею дело с женщинами, которых мне поначалу трудно представить в роли преступниц. Снова и снова приходится преодолевать самую простую форму предвзятости – несоответствие между внешним видом человека и действиями, которые он совершил. Я редко чувствовала это расхождение так остро, как в деле Долорес – матери, за спокойствием которой скрывалось одно из самых ужасных преступлений, с которыми я сталкивалась.

5
Долорес. Любовь, которая убивает

Когда пациент впервые приходит в кабинет, для меня это уже в некотором смысле вторая встреча. Я успеваю ознакомиться с личным делом, прочитать факты из прошлого и продумать подход, который буду использовать на консультации. В мыслях появляется образ человека, его возможные реакции и предполагаемые защитные механизмы. Пациент будет угрюмым, агрессивным или непроницаемым? Меня будут воспринимать как угрозу, которую нужно отразить, или как потенциального союзника, с которым надо наладить контакт? Первый час встречи с пациентом (убийцей, насильником или террористом) отрепетирован: мне нужно завоевать доверие этого человека, а его проблемы – это теперь и мои проблемы.

Образ Долорес в моей голове оказался сильно искажен. Пугающее, суровое лицо в воображении растворилось, когда я столкнулась с реальностью: передо мной сидела спокойная и собранная женщина с бледной кожей и идеально уложенными волосами светлого оттенка. Она была грациозной, женственной и чем-то напоминала куклу, настолько выверенными были ее внешность и жесты. Она казалась игрушкой в натуральную величину – волосы так и хотелось бесконечно расчесывать и укладывать. Мне вспомнились любимые куклы, пока я рассматривала женщину, которая убила собственную дочь.

Я представилась, и Долорес улыбнулась. Она продолжала улыбаться не сводя с меня глаз, пока я описывала, что нам предстоит на этой сессии и на последующих в ближайшие четыре года. Как я уже говорила, психолог работает с людьми по самым разным причинам, чтобы помочь справиться с поведением, если оно создает проблемы или не поддается контролю, а также с чувствами (например, с подавленностью, тревогой, ревностью или страхом). Вместе с Долорес мы должны были рассмотреть события из прошлого, которые могли привести к возникшим проблемам, и разобраться, почему они продолжают влиять на жизнь.

Долорес кивнула и сказала, что все поняла. Улыбка никуда не делась, но в кукольном теле почувствовалось видимое напряжение. Мои слова будто полились успокаивающим и едва слышным водопадом. Женщина сидела в комнате, но мысленно была в каком-то другом месте.

Жутковатая нейтральность одностороннего диалога была нарушена, когда Долорес задала первый вопрос: «Это фабрика?»

Мы сидели в небольшом кабинете рядом с помещением общего пользования в закрытом больничном крыле. Долорес перевели сюда из-за частичной вменяемости после нескольких дней в тюрьме, куда она попала за убийство. Работавший с ней психиатр диагностировал у женщины психотическое расстройство и распорядился перевести в лечебницу в соответствии с Законом о психическом здоровье. Как ее психотерапевт, я в первую очередь должна была оценить психологическое состояние и определить проблемы, которые требовалось решить в процессе терапии.

Заданный вопрос будто оживил Долорес. Слова и страхи вышли наружу и помогли составить первое впечатление о вымышленном мире, в котором та находилась. Долорес считала, что мы сидим на экспериментальной фабрике, где правительство проверяет секретные наркотики на пациентах-террористах, которых связывают с «Аль-Каидой»[24]24
  Запрещенная в России террористическая организация. – Прим. изд.


[Закрыть], в том числе на Усаме бен Ладене. Якобы эта программа связана с деятельностью ЦРУ.

В таких ситуациях терапевту следует сохранять нейтральность. Нельзя спорить с пациентом, но в то же время запрещается потакать его заблуждениям. Задача состоит в том, чтобы проявлять чуткость и уважение, избегая конфронтации или расспросов, которые могут вновь пробудить травму. Психотерапевту нужно понять, как пациент пришел в эту точку, при этом не перегружать его вопросами, без необходимости не возвращаться к неприятным воспоминаниям и не укреплять его в вере в выдуманный мир. В таком состоянии человек связывает случайные или малоотносящиеся друг к другу идеи. Даже когда вы ощущаете замешательство, ужас или сочувствие, ваш профессиональный долг – сохранять внешнее спокойствие и методичность в подходе. Пациент должен знать, что вы всегда рядом и готовы помочь, а не осудить.

Волна признаний пошатнула сдержанность Долорес, и женщина почти задыхалась. За неровными краями разбитого спокойствия начала просматриваться страшная история. Обманчивые ощущения по поводу больничного крыла отражали те заблуждения, которые привели к смерти Николь, младшей дочери Долорес. Старшая София чудом спаслась. Психотическая иллюзия заключалась в том, что Долорес и ее дочерей преследовала банда преступников – якобы их хотели похитить, изнасиловать и убить. Женщина верила в то, что должна спастись сама и уберечь детей от вымышленного рока, который для нее стал страшной реальностью.

Люди, страдающие от психотического бреда, придают огромное значение маловажным и не относящимся к делу фактам, которые подпитывают их фантазии. Они найдут подтекст и личное послание в сказанном вскользь и сделают радикальные выводы на основании мельчайших деталей. В день, когда умерла дочь, Долорес, как обычно, отвезла девочек в школу. Но по дороге домой она заметила мужчину, который крутил на пальце обручальное кольцо. Рядом с квартирой она увидела еще нескольких мужчин с обручальными кольцами, которые разговаривали по телефону. Для Долорес это послужило неоспоримым доказательством того, что педофилы все ближе подбирались к ее семье. Банда усиливала наблюдение и готовилась к нападению. Долорес решила, что пора действовать.

У школьных ворот никто не заметил ничего подозрительного: молодая мама приятной наружности забирала детей, как и всегда. Долорес никому не рассказывала о своих планах и не делилась сильными страхами. Учителям и другим родителям она казалась самой обычной матерью. Собранность и опрятный внешний вид скрывали жуткие иллюзии, царящие в ее голове, и не позволили предположить исход, к которому они в итоге привели. Никто из людей, которые в тот день видели Долорес, не поверил бы, что она представляет опасность для двух дочек, которых так горячо любила.

Дома женщина попыталась заставить детей съесть хлопья, в которые она добавила барбитураты, но девочки не были голодны и несколько раз отказывались. Ее план заключался в том, чтобы дети мирно отошли в мир иной в результате передозировки, после чего Долорес покончила бы с собой. Но все пошло не так, как задумывалось, и она начала нервничать еще больше. Она вспоминала, как смотрела в окно, чтобы проверить, не приближаются ли к дому мужчины, которых она заметила ранее. Время шло, и у Долорес случилась истерика. В итоге она схватила на кухне нож для колки льда и ударила им обеих девочек. Семилетняя София получила травму, но смогла сбежать из дома с криками о помощи. Пятилетняя Николь истекала кровью из-за полученных ран, но не умирала. Долорес показалось, что она слышит приближение банды, поэтому она наполнила ванну водой и погрузила в нее голову дочери.

Когда прибыли полицейские, они обнаружили тело Николь в ванне, три пустые петли для повешения и две миски с хлопьями на кухонном столе. Долорес была взвинчена и искала Софию с криками, что ее все еще нужно спасти.

Описывая день убийства дочери, Долорес начала плакать. Она сказала, что чувствует свою вину. Я выразила сочувствие. Было нелегко вспоминать то ужасное событие. Вина, стыд и замешательство – естественные чувства, которые стала испытывать Долорес из-за осознания содеянного и психического заболевания, которое подтолкнуло ее к преступлению. Но я застыла в ужасе, когда она возразила. Да, она страдала от угрызений совести, но не из-за судьбы Николь. «Я чувствую вину за то, что София все еще в опасности», – сказала она со слезами на глазах.

Пожалуй, из всех слов, что мне доводилось слышать, эти повергли меня в самый сильный шок. Я поняла, насколько серьезно больна Долорес, насколько глубоко она погрузилась в психотические иллюзии и насколько длинным будет курс психотерапии, к которому мы собираемся приступить. В тот момент общение с ней напоминало встречу с тенью – испуганным и растерянным существом, которое живет в подземном мире, где обитают только призраки.

Следующие несколько лет я каждую неделю встречалась с Долорес, чтобы изучить события, которые привели к тому ужасному дню, и понять, как женщина утратила контакт с реальностью. Даже постоянно испытывая страх и паранойю, Долорес доверяла мне и была готова разговаривать. Мы были примерно одного возраста, и я заметила, что проникаюсь к ней теплотой, хотя порой мне было сложно думать о преступлении из-за того, насколько ужасным оно казалось.

Детство Долорес, как и в случае с другими мамами, которые причиняют вред детям, оказалось омрачено насилием, пренебрежением и отвержением со стороны тех, кто должен был ее опекать. Она подверглась сексуализированному насилию со стороны партнера своей матери, а в подростковом возрасте страдала от анорексии и булимии. Долорес рассказала, что всегда чувствовала ненависть матери, которую раздражали хорошие отношения дочери с отцом. Когда девочке было пять, мать в приступе гнева призналась, что ее удочерили в младенчестве. Травма стала еще серьезнее, когда в 21 год Долорес отправилась в Америку, чтобы познакомиться с биологической матерью. Девушка стремилась обрести любящую семью, которую искала всю жизнь. Но и биологическая мать ее отвергла. Женщина воспринимала Долорес как напоминание о кратковременном романе, который остался в прошлом, и груз ответственности в дополнение к трем другим дочерям.

Вероятно, второй материнский отказ стал поворотной точкой в жизни Долорес. За этим последовала не только зависимость от алкоголя и кокаина, которые помогали справиться с неудовлетворенностью жизнью и отвращением к себе, но и пристрастие к альтернативным реальностям. Жизнь в Великобритании была бедной, сложной и одинокой, поэтому девушка продолжала мечтать об идеальной американской семье биологической матери, своем месте там и возможности получить любовь и заботу, в которой ей было дважды отказано, что опустошало.

Именно в этот период случилась незапланированная беременность: Долорес тогда встречалась с мужчиной постарше, который иногда жестоко с ней обращался. Она готовилась стать мамой. При этом перед глазами у нее были такие примеры: приемная мать, которая, казалось, ненавидела ее, мужчина, который ее изнасиловал, и биологическая мать, которая от нее отказалась. Как и многие люди, в детстве пережившие насилие, Долорес искала любовь, которая была ей незнакома, и изо всех сил пыталась примирить травмы из прошлого с эмоциональными тяготами воспитания собственного ребенка. Она относилась к числу тех, кто, несмотря на разрушенное детство, не избегал рождения и воспитания своих детей, а стремился к этому, чтобы получить второй шанс. Такие родители возлагают на детей нереалистичные надежды, расстраиваются, если не находят в них доступный источник любви и обожания, и чувствуют ненависть к себе, когда замечают, что в своих поступках они копируют собственных жестоких родителей. В отношениях ребенка и взрослого возникает печальная инверсия: от невинного младенца ожидается, что он будет дарить любовь, но естественные потребности разрушают эту фантазию, и малыша начинают ненавидеть.

Женщины вроде Долорес запутываются: они одновременно идентифицируют себя и с ребенком, и с матерью, которая не уделяла должного внимания, жестоко обращалась с ними или позволяла делать это другим. Такая фигура вызывает отвращение, которое возрождается в собственном теле. По словам судебного психотерапевта Эстелы Уэллдон, женщины, причиняющие вред своим детям, часто относятся к отпрыскам нарциссически – как к продолжению себя. Они возвращаются к актам жестокости, от которых страдали сами, и воспроизводят их[25]25
  Welldon, E. V., Mother, Madonna, Whore: The Idealisation and Denigration of Motherhood (London: Free Association Books, 1988).


[Закрыть]. Становясь родителями, они дают вторую жизнь худшим воспоминаниям и переживаниям детства. Ребенок становится жертвой жестоких и мстительных побуждений, истинная цель которых – тени прошлого.

В своих показаниях члены семьи сообщили, что иногда Долорес жестоко обращалась с дочерьми, о любви к которым она мне так часто говорила. Когда Николь исполнилось четыре, женщина устроила праздник, но не пригласила друзей девочки. В итоге ребенок оказался в неприятной ситуации: стол, накрытый на шестерых, был пустым. Благодаря такому ритуалу одиночества Долорес вновь прожила грустные моменты собственного детства. Мне стало не по себе из-за того, что женщина вспоминала эту историю со смехом и без намека на сочувствие. Я все больше убеждалась в том, что Долорес не могла воспринимать Николь как нечто большее, чем продолжение себя, а детство дочери стало для нее повторением ее собственных ранних лет жизни.

Подобное воскрешение воспоминаний о трудном детстве и ассоциирование ребенка с самыми сильными и неприятными чувствами – типичное поведение для моих пациенток, которые в какой-то момент дошли до немыслимого убеждения, что ребенка можно или нужно убить. Как и в случае с Долорес, большинство женщин столкнулись с неподобающим или жестоким обращением в процессе взросления, при этом рядом не было человека, на которого можно положиться и взять с него пример. Психоаналитик Джон Боулби впервые описал значение ранней привязанности для жизни в целом и ее влияние в краткосрочной и долгосрочной перспективах. Такие формирующие отношения служат основой для паттернов в будущем. Это означает, что негативные переживания в детстве влияют на всю оставшуюся жизнь[26]26
  Bowlby, J., ‘The nature of the child’s tie to his mother’, International Journal of Psychoanalysis, 39 (1958), 350–71. Bowlby, J., Attachment. Attachment and Loss, Volume 1: Loss (New York: Basic Books, 1969).


[Закрыть]. Психолог Питер Фонаги и психиатр Энтони Бейтман предположили, что из-за отсутствия значимого взрослого или разлуки с ним (например, с мамой) человек рискует лишиться способности к ментализации. Это приводит к неумению анализировать и интуитивно реагировать на свое душевное состояние и настроение окружающих[27]27
  Bateman, A. W. and Fonagy, P., ‘Mentalization-based treatment of BPD’, Journal of Personality Disorders, 18 (i) (2004), 36–51. DOI: io.i52i/pedi.i8.i.36.32772. PMID 15061343.


[Закрыть]. Большинство учатся этому на определенном этапе детского развития: нас подбадривают и показывают пример те, кто о нас заботится. Но для детей, у которых отсутствовала такая ролевая модель, последствия могут оказаться катастрофическими: будучи родителями, они не смогут принять и обратить внимание как на неконтролируемую уязвимость младенца, так и на собственный жизненный опыт. Сочетание прошлых травм, непонимания эмоций и идентификации себя с ребенком может оказаться трагическим. Молодые мамы, которым в жизни не хватало заботы, описывают само рождение ребенка и его последствия как пустоту, которая зеркально отражает лишения и пренебрежение, испытанные в детстве. Ситуация, когда девушке приходится заботиться о ребенке, не имея на это моральных ресурсов, сначала вызывает разочарование, которое вскоре перерастает в источник невыносимой боли. Психоаналитик Динора Пайнз писала так: «Зрелая объектная любовь, в которой потребности „я“ и объекта взаимно понимаются и удовлетворяются, невозможна, и рождение ребенка рискует обернуться катастрофой»[28]28
  Pines,D., A Woman’s Unconscious Use of Her Body: A Psychoanalytical Perspective (London: Routledge, 2010), p. 86.


[Закрыть].