Текст книги "Здравствуй, папа-офицер! Цель вернуть семью (СИ)"

Автор книги: Анна Лапина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Глава 4

Около недели мы с Милой живем вместе. Днем она с моей домоправительницей, а я работаю. После мы уходим гулять.

За эти дни мы пытались найти Миле няню, но молодые девушки меня не устраивают. Я считаю, что ребенка-девочку должны воспитывать прилично одетая и выглящая женщина. Без всех этих коротких юбок и губ больше чем у уток, которых мы с Милой кормим.

Была одна няня, которая понравилась нам с Милой по всем параметрам, но она не успевает за Милой. Дочь у меня активная, шустрая и энергичная. Здесь нужна такая же няня.

Поэтому днем, пока Мила еще не такой ураган и может просто порисовать – с ней сидят, а я работаю. А затем принимаю на себя весь этот безумный хаос.

– Папа, а мама нас услышит? – Мила тянет меня за руку, пока мы идём по длинному больничному коридору.

Сегодня Таню перевели в палату. Она еще не пришла в себя, но к ней теперь можно.

– Думаю, да, – отвечаю малышке, стараясь говорить уверенно. – Даже если она спит, она всё равно чувствует, что мы рядом.

– Тогда я ей всё-всё расскажу! – торжественно объявляет Мила. – Про уток, про качели, про шалаш, который мы начали строить…

– И про бутерброды с джемом, – добавляю с улыбкой, хотя очень взволнован. Я не видел Таню давно. Даже не представляю себе, как она сейчас выглядит.

– Конечно! – кивает Мила. – И про парк, где мы были вчера расскажу.

Мы подходим к палате. Я на секунду замираю перед дверью, собираясь с духом.

Внутри – Таня. Та самая Таня, с которой мы столько спорили, которую я не понимал, с которой развелся, не зная, что у нас будет дочь. А теперь она лежит без сознания, и рядом с ней наша дочь, которая любит её всем своим маленьким сердцем.

Вхожу первым, Мила семенит следом. Она сразу бежит к кровати и забирается на стул рядом.

– Мама! – громко и радостно восклицает она. – Мы пришли! Смотри, это папа! Он теперь живёт с нами, представляешь? Ну, почти с нами… Он живёт в своём большом доме, но мы туда переехали, так что это почти одно и то же!

Остаюсь у двери, наблюдая за ними.

Сердце сжимается.

Таня бледная, подключена к каким-то приборам. Совсем не изменилась. Все такая же красивая, но болезненная. А рядом с ней этот вихрь энергии в виде моей дочери.

– Вчера мы кормили уток! – продолжает Мила. – Они такие смешные, мама. Крякают и толкаются! Я бросила им крошки, и одна утка чуть не укусила меня за палец, но не успела, потому что я быстро отдёрнула руку. Папа сказал, что утки просто хотели познакомиться поближе.

– Так и было, – подтверждаю, подходя ближе.

Мила поворачивается ко мне:

– Правда? А я думала, она просто хотела мой бутерброд.

– Возможно, и это тоже, – смеюсь, глядя как она прижимает свой пальчик.

Она снова обращается к Тане.

– А потом мы играли в догонялки! И много раз играли. Один раз папа сначала бегал медленно, чтобы я его поймала, но потом разогнался – и ух! Я еле успела увернуться за деревом. А потом я каталась на качелях – высоко-высоко, почти до облаков! Папа сказал, что до облаков нельзя, но до верхушек деревьев – можно. И мы ели круассаны с клубничным вареньем! Часть варенья попала на подбородок, но я всё равно была очень счастлива.

Слушаю её болтовню и чувствую, как в груди что-то теплеет.

– Ещё мы построили шалаш! – продолжает Мила. – Ну, почти построили. Мы поставили две палки и накинули на них одеяло, но ветер его сдул. Но папа сказал, что завтра мы сделаем настоящий, крепкий, и тогда ты сможешь прийти и посмотреть! А ещё мы повесили мой рисунок на холодильник – там мы все вместе, и ты улыбаешься, и папа улыбается, и я тоже! Папа сказал, что это самый лучший рисунок на свете. И он правда самый лучший!

Невольно улыбаюсь. Мила говорит так искренне, так по-детски непосредственно. Будто её слова могут разбудить маму, просто потому что они такие светлые.

– Мама, – вдруг понижает голос Мила. – Ты выздоравливай скорее, ладно? Мы с папой очень ждём, когда ты проснёшься. Я научу тебя строить шалаш, а папа будет делать бутерброды. И мы все вместе пойдём кормить уток. И кататься на качелях. И есть мороженое. Много-много мороженого!

Она замолкает, берёт Таню за руку. Крошечная ладошка на бледной коже ощущается как удар ножом по моему сердцу. Две беззащитные девочки, которых я должен защитить.

– Я тебя очень люблю, – шепчет малышка, наклонившись к Тане. – И папа тоже. Правда, папа?

Сглатываю комок в горле.

– Правда, – хрипло отвечаю я. – Очень любим.

Подхожу ближе, осторожно кладу руку на плечо Милы. Она поднимает на меня глаза. Такие же голубые, как у Тани. И в этот момент я отчётливо понимаю, что я больше не тот человек, что был раньше. Я не могу просто обеспечивать, контролировать, диктовать условия. Я должен быть рядом. Защищать. Любить.

Быть отцом. Не по факту рождения, а по сути.

– Знаешь что? – присаживаюсь на корточки рядом с Милой. – Давай каждый день будем приходить сюда и рассказывать маме, что у нас нового. А когда она проснётся, у неё будет целая коллекция наших историй.

– Ура! – Мила хлопает в ладоши. – И я буду рисовать картинки к каждой истории! Чтобы мама точно всё представила.

– Отличная идея, – киваю. – А я буду помогать.

– Мама, завтра я расскажу тебе про облака, – Она поворачивается к Тане и громко объявляет. – Какие они бывают и на что похожи. А папа поможет нарисовать их!

Смотрю на них. На мою дочь, полную жизни и надежды, и на женщину, которая подарила мне это чудо… и чувствую, как во мне просыпается сила, которой никогда не было.

– Пойдём, солнышко, – мягко говорю, обращаясь к дочери. – Пусть мама отдохнёт. А мы завтра вернёмся с новыми историями.

– Хорошо, – Мила целует Таню в щёку. – Спокойной ночи, мамочка. Мы завтра придём!

Мы выходим из палаты. В коридоре Мила берёт меня за руку.

– Папа, а ты правда будешь помогать мне рисовать облака? – спрашивает, одарив меня улыбкой.

– Конечно, – улыбаюсь ей в ответ. – Хотя мои облака, наверное, будут похожи на шнур от телефона.

– Папа, ты чего? У телефона нет шнура! Они без шнура… – серьёзно отвечает Мила. – Иначе бы все люди уже запутались со шнурами…

– Ага, – киваю, ухмыльнувшись.

Вот она разница поколении.

Мы с Милой выходим из палаты, но я не спешу вести её к выходу. Мне нужно ещё раз поговорить с врачом.

Отправляю малышку за один из детских столов к другим детишкам, а сам взглядом ищу медика.

– Доктор, – останавливаю врача, который идёт по коридору с папкой в руках. Именно с ним я говорил в тот день, когда Таня попала в больницу. – Можно пару минут?

– Конечно, Яков Евгениевич, – он останавливается, смотрит на меня внимательно. – Что вас беспокоит?

– Состояние Тани, – коротко произношу. – Есть ли прогресс? Когда она может прийти в себя?

Доктор вздыхает, поправляет очки.

– Пока динамика осторожная, – начинает он, но без тени улыбки. – Мы видим некоторые положительные изменения в показателях, но говорить о скором пробуждении рано. К сожалению, в таких случаях нельзя давать стопроцентных гарантий.

– То есть… – у меня перехватывает дыхание. – Она может не прийти в себя?

– Теоретически – да, – мягко отвечает врач. – Но мы делаем всё возможное. Современная медицина творит чудеса, особенно когда рядом близкие люди. Ваше присутствие, поддержка – это тоже часть лечения.

Киваю, но внутри всё сжимается.

Страх накрывает с головой.

Не придёт в себя…

Эта мысль страшит. Не на шутку.

Но поддаться эмоциям не дает маленький ураганчик, который уже наигрался за три минуты.

Мила тянет меня за рукав

– Папа, а мы пойдём кормить уток? Или сначала построим шалаш?

– Да, солнышко, конечно, – машинально отвечаю, но мысли где-то далеко.

Если с Таней что-то случится, что будет с Милой?

Ладно с опекой дела решу за пару минут, а вот ее состояние?

А мое?

Второй раз ее терять я не намерен.

Да и хочу ее лично придушить за то, что она оставила мою дочь без отца.

– Ты какой-то грустный, – Мила заглядывает мне в глаза. – Утки подождут, если ты устал.

– Нет-нет, я в порядке, – выдавливаю улыбку. – Просто задумался. Пойдём строить шалаш, а потом и уток покормим, если дождь не начнется.

По дороге домой я молчу, а Мила болтает без умолку.

– Папа, а давай в шалаше сделаем окошко? Из прозрачного пакета! И дверь из веток, связанных верёвкой. А ещё можно повесить колокольчик, чтобы он звенел, когда кто-то входит. И…

– Отличная идея, – киваю я. – Окошко, дверь, колокольчик… всё будет.

Но в голове крутится только одно.

Что, если Таня не очнётся?

Что мне тогда делать?

Не закроется ли Мила?

Не потеряю ли я ее?

Не потеряли ли я себя, если с ними что-то случится?

* * *

Вечером, уложив Милу спать, я выхожу в сад. Сажусь на скамейку, смотрю на звёзды и наконец позволяю себе осознать весь масштаб страха.

Пять лет я не знал о её существовании, – думаю я. – А теперь, когда она рядом, когда я начал чувствовать, что значит быть отцом… я могу потерять и её, и Таню. Одного за другим. Как тогда жить?

Вспоминаю, как Мила сегодня разговаривала с Таней. Так искренне, так по-детски уверенно, что мама её слышит.

Мы с папой очень ждём, когда ты проснёшься… – говорила она.

И в этот момент что-то во мне щёлкает.

Нет.

Я не сдамся.

Что бы ни случилось, я буду рядом с Милой. Буду строить шалаши, кормить уток, читать сказки с неправильными голосами, учить её всему, что знаю. Буду любить её так, чтобы ей хватило на всю жизнь. Даже если Таня не сможет.

Оставлю службу.

Попрошу брата вернуть мне работу в семейном бизнесе.

Все будет хорошо.

Поднимаюсь со скамейки и иду к дому. В окне детской горит ночник. Мила сама попросила его в магазине. Не смог отказать ей.

Я вообще не могу ей отказать никогда.

А что если однажды она попросит, чтобы я сделал так, чтобы Таня пришла в себя? А я не смогу…

Тихо открываю дверь. Мила спит, раскинувшись на кровати, одна рука свисает, вторая обнимает плюшевого зайца. На губах лёгкая улыбка.

Осторожно поправляю одеяло, наклоняюсь и шепчу:

– Обещаю, солнышко. Что бы ни случилось, я буду рядом. Буду заботиться о тебе, защищать, любить. Ты никогда не останешься одна.

Она во сне чуть шевелит губами, будто отвечает: «Я знаю».

Я справлюсь.

Я не один. Рядом – Мила. И надежда. И любовь. Этого достаточно, чтобы идти вперёд!

* * *

Долго лежу с закрытыми глазами, прислушиваясь к дыханию Милы в соседней комнате. После недели, проведённой вместе, я уже научился различать оттенки её сна.

Вот она перевернулась, вот вздохнула чуть глубже, а вот и тихое бормотание – наверное, продолжает во сне кормить уток или строить шалаш.

Поднявшись, я тихо иду к её двери и осторожно приоткрываю.

Мила сидит на кровати, сложив ручки перед собой. Глаза закрыты, губы беззвучно шевелились. В первые секунды боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент.

– Пожалуйста, – шепчет Мила тихим, дрожащим голосом, который даже меня пробирает. – Пусть мама придёт в себя… Пусть она вернётся к нам. И у нас будет настоящая семья. Как у других деток. Пожалуйста, Боженька!

У меня перехватывает дыхание.

Стою прислонившись к дверному косяку, и не могу пошевелиться. В груди что-то сжимает так сильно, что трудно дышать. Её слова ударили в самое сердце.

Мила открывает глаза и тут же замечает меня. На мгновение в её взгляде мелькнуло смущение, но она тут же улыбнулась – той самой улыбкой, что была копией Таниной.

– Папа?

Подхожу к ней и опускаюсь на край кровати, аккуратно притянув малышку к себе.

– Мама обязательно придёт в себя, принцесса, – подбадриваю ее, хотя признаться честно совсем не знаю, что нужно говорить в таким случаях. – Она просто должна услышать, как ты за неё молишься.

– Правда? – её глаза наполняются надеждой. – Тогда я буду молиться каждый день!

– Так и надо, – глажу ее по голове, даже боясь себе представить, что мое обещание может не сбыться.

Мила прижимается ко мне и обнимает. Недолго звучит тишина. Как никогда пугающая меня тишина.

– Папа? – тихо зовет меня дочь.

– Да?

– А ты ведь тоже хочешь, чтобы мама проснулась? – спрашивает, заглянув мне в глаза.

Сглатываю комок в горле.

– Очень хочу, – шепчу. – Больше всего на свете.

Следующие несколько дней я ловлю себя на том, что невольно прислушиваюсь к каждому звонку телефона. Жду вестей из больницы.

Мы с Милой продолжаем ходить к Тане. Принцесса рассказывает маме о наших прогулках, о шалаше, который мы начали строить, о том, как кормили уток. Её голос звенит в тишине палаты, наполняя её теплом и жизнью.

На третий день, когда мы, как обычно, приходим в больницу после утренней прогулки, медсестра, встречающая нас у входа, вдруг улыбается.

– Яков Евгеньевич, – тихо говорит она. – Ваша жена пришла в себя пару часов назад. Сейчас с ней доктор.

Замираю, не веря своим ушам.

Внутри всё переворачивается. От страха, что это какая-то ошибка, до безумной, почти невозможной радости.

– Почему мне не сообщили?! Сразу же?!

– Мы проводили тесты… Проверяли работу мозга и…

Но мы с Милой уже не слышим.

Подхватываю дочь на руки и несусь в сторону палаты Тани.

Глава 5

Таня

Сознание возвращается ко мне рывками. Будто кто-то включает и выключает свет. Сначала я чувствую боль. Она пронизывает всё тело. Ноет голова, ломит рёбра, руки будто налиты свинцом. Каждый вдох даётся с трудом, отдаваясь колющей болью где-то в груди.

Пытаюсь открыть глаза, но ресницы словно склеены.

Наконец получается приоткрыть их на долю секунды. Белый потолок, какие-то провода, писк приборов… Больница.

Что произошло?

Мысли ворочаются тяжело, словно камни.

Пытаюсь собрать их в кучу, выстроить в ряд… Но в голове туман. Липкий и вязкий туман, который не даёт сосредоточиться.

Что было до этого?

Почему я здесь?

Почему так больно?

Авария.

Воспоминание вспыхивает внезапно. Ярко. Как вспышка молнии, и я снова там, за рулём.

“Я спешу домой. Мила ждёт меня. Я оставила её с подругой вчера перед ночной сменой. Но меня задержали и мне нужно скорее домой, потому что и подруге на работу нужно.

Если я не успею, то Мила останется одна дома. Да, может на полчаса, но кто знает, что может случится за это время.

В машине включаю навигатор. Дорога знакомая, но утро, пробки, дождь… Стеклоочистители работают без остановки, дворники едва успевают сметать капли. В зеркале заднего вида мелькают фары. Кто-то торопится не меньше меня.

Я смотрю на часы. Уже почти восемь. Мила, наверное, уже завтракает без меня. Или не хочет есть. Она всегда ждёт, пока я приду.

Резкий гудок. Крик. Металлический скрежет.

Боковой взгляд. Огромный грузовик выскакивает из-за поворота, несётся прямо на меня. Время будто замедляется. Кручу руль, пытаюсь увернуться, но понимаю, что не успею.

«Мила!» – эта мысль пронзает меня, как молния. Единственная, главная, всепоглощающая.

Представляю её лицо. Заплаканное, но всё равно ждущее. Она сидит на кухне, смотрит на дверь и шепчет: «Мама скоро придёт». А я не успеваю.

Удар.

Оглушительный грохот. Звон разбитого стекла. Меня бросает вперёд, ремень безопасности врезается в грудь. В глазах темнеет, но я всё ещё слышу, или мне кажется, что слышу, свой собственный крик: «Мила!..»

Прости, солнышко… Прости… – последняя мысль перед тем, как всё погружается во тьму.”

Я резко открываю глаза, задыхаясь. Сердце колотится так сильно, что кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Пот стекает по вискам, дыхание прерывистое.

– Тише, тише, – чей-то голос звучит будто издалека, пробивается сквозь гул в ушах. – Не нужно так резко.

Ко мне кто-то подходит. Сквозь мутную пелену вижу силуэт в белом халате. Врач. Его лицо размыто, но голос спокойный, ровный. Это немного успокаивает, хотя сердце всё равно колотится как сумасшедшее.

– Где… – мой голос хриплый, почти неслышный, будто чужой. – Где моя дочь? Где Мила?

В груди всё сжимается в ожидании ответа. Каждая секунда тянется вечность.

Что, если она осталась одна и с ней что-то случилось?

Что, если я больше никогда её не увижу?

Перед глазами мелькают страшные картины. Одна страшнее другой.

Врач смотрит на меня внимательно, спокойно. Он ждёт, пока я отдышусь, и только потом отвечает.

– С ней всё в порядке, – отвечает, осматривая меня. – Она с вашим… мужем.

С мужем?

У меня нет мужа…

Только бывший. Но…

Мила с Андреем? Он мог так представиться, чтобы ему отдали Милу. Мы встречались несколько месяцев. Сейчас правда все идет к расставанию, но он бы не бросил меня и Милу в беде.

Да.

Слава богу.

Он забрал её.

В груди что-то отпускает.

Напряжение, сковывавшее всё внутри, понемногу тает, сменяясь волной облегчения. Руки перестают дрожать, дыхание выравнивается.

– Он… он с ней? – переспрашиваю, всё ещё не до конца веря.

– Да, – кивает врач. – Они приходили к вам. Каждый день, как вас перевели сюда. Мила всё время с вами разговаривала, рассказывала про прогулки, про уток, которых кормили…

Утки. Прогулки. Мила говорила со мной? Перед глазами вдруг всплывает картинка: детский голос, звонкий и взволнованный, звучит где-то рядом. «Мама, мы с папой ходили в парк! Там такие смешные утки…»

Хорошо.

Андрей заботится о ней.

Всё не так плохо.

В душе расцветает робкая надежда и тепло, согревающее изнутри, которое слегка уменьшает боль.

– Можно… можно их увидеть? – спрашиваю, с трудом сглатывая.

– Конечно, – улыбается врач. – Я сейчас позвоню им. Но сначала давайте проверим ваши показатели. Вам нужно набираться сил.

Он что-то записывает в карте, поправляет капельницу.

Закрываю глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Боль всё ещё со мной, но теперь она не главная. Главное, что Мила в безопасности. Андрей с ней. Они рядом.

Через некоторое время дверь палаты тихо открывается. Я поворачиваю голову, и сердце пропускает удар.

На пороге стоят они… но не так, как я ожидала.

Мила врывается первой. Её светлые волосы развеваются, глаза горят радостью.

Но рядом с ней не Андрей.

Рядом с ней… Яков.

Мой бывший муж.

Биологический отец Милы.

Тот, кто не знал о её существовании пять лет.

Тот, кого я не хотела подпускать к дочери.

– Мама! – Мила бросается ко мне, но Яков успевает подхватить её за руку, не давая налететь на меня слишком резко.

– Тихо, принцесса, – мягко говорит он. – Маме пока нельзя резких движений.

Смотрю на него, и не понимаю, что чувствую.

Почему он здесь?

Как он узнал?

Почему Мила с ним?

В груди снова нарастает тревога, но я стараюсь её подавить. Не хочу пугать дочь.

– Яков… – хрипло выговариваю.

Он поднимает глаза, и я вижу в них что-то новое. Не ту холодную отстранённость, что была раньше, а… тревогу? Заботу?

Это сбивает с толку.

– Таня, – его голос звучит непривычно тихо. – Мы так рады, что ты с нами.

Мила, не обращая внимания на наше молчаливое противостояние, вырывается из рук Якова и осторожно берёт меня за палец.

– Мама, ты проснулась! – её голос дрожит от радости. – Я так молилась, чтобы ты проснулась! И папа говорил, что ты услышишь!

– Папа? – я перевожу взгляд с дочери на Якова.

– Ну да, папа, – Мила смотрит на нас, будто не понимая, почему мы так странно смотрим друг на друга. – Он теперь живёт с нами! Ну, почти с нами. Он в своём доме, а мы переехали туда. Но это почти одно и то же!

Яков чуть краснеет, но кивает.

– Да, Таня. Моя дочь живет со мной. Ты можешь к нам присоединиться, – бросает так, словно для Милы все решено. Но мне великодушно позволяют остаться с дочерью.

Андрей… где сейчас Андрей?

Знает ли он, что Мила с Яковом?

Как это всё произошло?

Почему Андрей не забрал Милу?

Мила смотрит на меня своими голубыми глазами, и в них столько счастья, столько надежды…

Она счастлива с ним… со своим папой…

Она доверяет ему…

О том, кто отец Милы, я от дочери не скрывала. Она у меня любопытная. Сама нашла нашу с Яковом фотографию в моем альбоме. Ткнула пальцев в Якова и сказала, что это ее папа. У них глазки похожи и волосики. Я отрицать не стала.

И это заставляет меня сделать глубокий вдох и попытаться отпустить страхи.

– Мама, а ты теперь с нами поедешь?

– Нет, маме еще нужно подлечится, – отвечает за меня доктор. – Оставлю вас. Но недолго. Татьяне нужно отдыхать, – обращается он к Якову, и тот кивает. После доктор выходит.

– Тогда мы будем приходить каждый день, – обещает Мила, смирившись с тем, что она не останется со мной.

Странно…

Моя дочь зависима от меня.

Сколько я пробыла без сознания? Может она успела отвыкнуть? Разлюбить меня?

– И рассказывать тебе всё-всё! И рисовать картинки! – продолжает Мила.

– Договорились, – пытаюсь улыбнуться в ответ, и на этот раз получается.

Яков делает шаг ближе и достает банковскую карту, которую протягивает Миле.

– Пойди купи всем шоколадок, – отсылает ее. – Все как я тебя учил, нажимай.

– Всем? – переспрашивает, и начинает нас считать. – Мама один, папа два, я три! Три шоколадки!

– Да, беги!

Мила убегает за шоколадками, и в палате повисает тяжёлое молчание. Я смотрю на Якова, пытаясь прочесть в его лице хоть что-то – намёк на прежние обиды, тень раскаяния, хотя бы намёк на человеческие чувства. Но он стоит спокойно, сложив руки на груди, и смотрит на меня так, будто мы обсуждаем погоду, а не судьбу нашей дочери.

– Отослал ребёнка, чтобы поговорить о своих планах? – мой голос ещё слаб, но в нём уже звучит сталь

– Не драматизируй, – Яков чуть приподнимает бровь. – Она вернётся через пять минут. А нам нужно кое-что обсудить. Завтра к тебе придёт адвокат.

Напрягаюсь всем телом, и боль в рёбрах вспыхивает с новой силой, но я не обращаю на неё внимания.

– Адвокат? – переспрашиваю. – По какому поводу?

– Чтобы вписать меня в свидетельство о рождении Милы как отца.

В груди всё сжимается. Пытаюсь вдохнуть, но воздух застревает в горле.

– Мила – моя дочь, – говорю твёрдо. – Только моя. Ты пять лет не знал о её существовании. Ты не участвовал в её жизни, не менял пелёнки, не сидел у кровати, когда она болела, не успокаивал, когда ей снились кошмары. Ты ничего не сделал, а теперь хочешь получить права?

Да, по моей вине. Я не сказала. Но хотел бы знать – мог найти. С его то возможностями.

Значит не нужна была ему я, а тем более Мила.

Яков делает шаг ближе, но не угрожающе. Скорее устало. Его голос звучит ровно, почти бесстрастно:

– Таня, я мог бы забрать её за эти две недели, – произносит, пожав плечами. – У меня достаточно возможностей, связей, денег. Я мог бы устроить так, что ты видела бы её раз в месяц под присмотром юристов. Но я не стану этого делать.

Он делает паузу, смотрит мне прямо в глаза.

– Я не опущусь до твоего уровня. Ты лишила меня пяти лет её жизни. Я не стану лишать тебя оставшихся. Ты будешь видеться с дочерью, общаться, участвовать в её воспитании. Но юридически она будет и моей дочерью тоже. И расти она будет там, где ей положено. Получать то, что ей положено.

Внутри всё кипит.

Сжимаю пальцы в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

– Ты что, хочешь меня вернуть? – спрашиваю с горькой усмешкой. – Вновь жениться, создать семью? Я на такое не согласна. Ты мне не нужен. Ты нам с Милой не нужен.

Яков чуть наклоняет голову, словно оценивая мои слова.

– А кто тебе сказал, что ты мне нужна? – отвечает он спокойно. – Хотя, отчасти, нужна. Чтобы не наносить травму моей дочери. Она любит тебя. И я не стану её лишать матери. Но и не позволю, чтобы она росла в нестабильности. Ты работаешь сутками, оставляешь её с кем попало…

– С подругой! – резко перебиваю я.

– Подруга – это не семья, – отрезает он. – Завтра придёт адвокат. Всё подпишешь. Это не просьба.

Молчу, пытаясь осмыслить сказанное. В душе – страх, злость, отчаяние. Но сквозь всё это пробивается одна чёткая мысль, что отчасти Яков прав. Мила достойна и заслуживает всего того что ей может дать Яков. И главное, чтобы Мила счастлива. И если Яков действительно готов заботиться о ней, дать ей стабильность…

– Я хочу видеть её каждый день, – произношу уверенно. – Участвовать в её жизни. Никаких ограничений, никаких юристов над душой. Если ты действительно думаешь о ней, а не о своей гордости – ты согласишься.

Яков смотрит на меня долго, пристально. В его глазах что-то мелькает. Возможно, уважение.

– Хорошо, – кивает он. – Каждый день я буду приводить ее к тебе. Далее можешь переехать в мой дом и заботится о дочери. Но если ты переедешь ко мне – то твоя работа отменяется. Единственной твоей заботой будет – моя дочь. Наша дочь, – вовремя исправляется.

Опять!

Опять эта клетка!

Клетка, из которой я сбежала!

Я открываю рот, чтобы возразить, но тут дверь палаты распахивается. Мила вбегает с тремя шоколадками в руках, раскрасневшаяся, счастливая.

– Вот! – она протягивает нам по шоколадке. – Я всё правильно купила!

Она смотрит на нас, переводя взгляд с меня на Якова, и её улыбка чуть меркнет.

– Вы что, ругаетесь? – спрашивает она настороженно.

Яков тут же меняется в лице. Его строгость тает, он приседает перед Милой и берёт её за руки.

– Нет, солнышко, – говорит он мягко. – Мы просто обсуждали, как сделать так, чтобы ты была самой счастливой девочкой на свете.

– Правда? – Мила всё ещё сомневается.

– Конечно, – заставляю себя улыбнуться и протягиваю руку. – Иди сюда, моя хорошая.

Она бросается ко мне, обнимает осторожно, боясь сделать больно.

Прижимаю её к себе, вдыхаю запах её волос. Тот самый, родной, знакомый с первого дня её жизни.

– Мам, а ты скоро пойдёшь домой? – шепчет она мне в плечо.

– Скоро, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Очень скоро.

Яков встаёт, смотрит на нас. На мгновение в его глазах мелькает что-то тёплое, почти нежное.

– Мы будем ждать, – говорит он тихо. – Правда, Мила?

– Правда! – она отрывается от меня и поворачивается к нему. – Папа, а мы завтра опять придём?

– Конечно, придём, – он гладит её по голове. – Каждый день будем приходить.

Мила снова улыбается, и эта улыбка – как луч солнца в тёмной комнате. Я закрываю глаза на мгновение, впитывая этот момент.

Я справлюсь…

Что бы ни случилось, я справлюсь.

Ради неё.

Ради моей девочки.

Яков

Мила убегает за шоколадками, и в палате повисает тяжёлое молчание.

Смотрю на Таню. Бледную, измученную, но всё такую же упрямую. В груди клокочет злость.

Пять лет. Пять лет я не знал о существовании собственной дочери, потому что Таня решила, будто имеет право решать за всех.

– Отослал ребёнка, чтобы поговорить о своих планах?» – её голос ещё слаб, но в нём уже звучит тот самый стальной оттенок, который я так хорошо помню.

Внутри всё закипает.

Она ещё смеет обвинять меня в бесчувственности?

После того, как лишила меня самого ценного?

Но я сдерживаюсь. Глубоко вдыхаю, стараясь унять дрожь в пальцах.

– Не драматизируй, – отвечаю, чуть приподнимая бровь. – Она вернётся через пять минут. А нам нужно кое-что обсудить. Завтра к тебе придёт адвокат.

Таня напрягается всем телом. Я вижу, как вздуваются вены на её шее, как сжимаются кулаки.

– Адвокат? По какому поводу?

– Чтобы вписать меня в свидетельство о рождении Милы как отца.

Она бледнеет ещё сильнее, если это вообще возможно.

– Мила – моя дочь, – говорит твёрдо. – Только моя. Ты пять лет не знал о её существовании. Ты не участвовал в её жизни, не менял пелёнки, не сидел у кровати, когда она болела, не успокаивал, когда ей снились кошмары. Ты ничего не сделал, а теперь хочешь получить права?

Я делаю шаг ближе. Внутри всё горит от ярости, но голос держу ровным.

– Таня, я мог бы забрать её. У меня достаточно возможностей, связей, денег. Я мог бы устроить так, что ты видела бы её раз в месяц под присмотром юристов. Но я не стану этого делать.

Замолкаю на мгновение, смотрю ей прямо в глаза. Вижу там страх, злость, отчаяние и что-то ещё, что заставляет меня сглотнуть комок в горле.

– Я не опущусь до твоего уровня. Ты лишила меня пяти лет её жизни. Я не стану лишать тебя оставшихся. Ты будешь видеться с дочерью, общаться, участвовать в её воспитании. Но юридически она будет моей дочерью. И расти она будет со мной.

– Ты что, хочешь меня вернуть? – бросает он с вызовом. Слабым вызовом на который сейчас с трудом способна. – Вновь жениться, создать семью? Я на такое не согласна. Ты мне не нужен. Ты нам с Милой не нужен, – бросает она с горькой усмешкой.

Эти слова ударяют сильнее, чем я ожидал. На мгновение замираю, обдумывая сказанное.

Хотеть её вернуть?

В голове вспыхивают воспоминания: отец, бросивший нас с матерью, когда был мне нужен. Потом мать, уехавшая в другой город с другим мужчиной, отдавшая меня в суворовское и забывшая о сыне. И Таня… Таня, которая поступила точно так же – лишила меня дочери, не дала шанса. Предательство. Опять.

– А кто тебе сказал, что ты мне нужна? – отвечаю ей равнодушно. – Хотя, отчасти, нужна. Чтобы не наносить травму моей дочери. Она любит тебя. И я не стану её лишать матери. Но и не позволю, чтобы она росла в нестабильности. Ты работаешь сутками, оставляешь её с кем попало…

– С подругой! – резко бросает.

– Подруга – это не семья, – отрезает, недовольно качая головой. – Завтра придёт адвокат. Всё подпишешь. Это не просьба.

Таня молчит, смотрит на меня с вызовом, но в глазах читается что-то ещё. Страх, отчаяние, надежда. И в этот момент я отчётливо понимаю: даже если бы я хотел вернуть её, это невозможно. Предательство я не прощаю. Ни отца, ни матери, ни… её.

Но Мила… Мила – другое дело. Она не виновата в ошибках взрослых. Она заслуживает и матери, и отца. Она заслуживает семьи – настоящей, пусть даже собранной из осколков.

Я не хочу, чтобы моя дочь испытала хоть каплю того, что я испытал в свое время.

– Я хочу видеть её каждый день, – выставляет условие, словно имеет на них право. – Участвовать в её жизни. Никаких ограничений, никаких юристов над душой. Если ты действительно думаешь о ней, а не о своей гордости – ты согласишься.

Смотрю на неё долго, пристально. В её глазах та же боль, что и во мне. Та же любовь к Миле. И, возможно, впервые за всё время я вижу в ней не врага, а мать моей дочери.

– Хорошо, – кивает он. – Каждый день я буду приводить ее к тебе. Далее можешь переехать в мой дом и заботится о дочери. Но если ты переедешь ко мне – то твоя работа отменяется. Единственной твоей заботой будет – моя дочь. Наша дочь, – добавляю, давая ей шанс понять, что я готов дать ей этот шанс.

Что не поступлю с ней так ужасно, лишив маленькой заразы, что в моем доме такой хаос навела… Две вазы мне уже разбила. Поминки им устроила. Но когда я видел ее среди осколков я испытывал не злость, не раздражение, а страх… что моя девочка могла пораниться.

В этот момент дверь палаты распахивается. Мила вбегает с тремя шоколадками в руках, раскрасневшаяся, счастливая.

– Вот! – она протягивает нам по шоколадке. – Я всё правильно купила!

Она смотрит на нас, переводя взгляд с меня на Таню, и её улыбка чуть меркнет.

– Вы что, ругаетесь? – спрашивает настороженно.

Всё напряжение, вся злость, все старые обиды мгновенно испаряются. Я приседаю перед Милой и беру её за руки.

– Нет, солнышко, – говорю мягко. – Мы просто обсуждали, как сделать так, чтобы ты была самой счастливой девочкой на свете.