Текст книги "Лед"

Автор книги: Анна Каван

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Семь

Незадолго до отхода судна я был доставлен вертолетом в отдаленный порт. Я простудился, меня знобило, ломало, я еле передвигал ноги. Сидя на заднем сиденье машины, несущейся в гавань, я не смотрел в окно, а на борт поднимался как в тумане. Корабль уже отчаливал, когда я поднялся на палубу, намереваясь прямиком отправиться в каюту. Но, бросив взгляд на берег, застыл в полном замешательстве. Мы скользили вдоль залитой солнцем гавани оживленного города; я видел широкие улицы, хорошо одетых людей, современные здания, машины, яхты на голубой воде. Ни снега, ни руин, ни вооруженной охраны. Это было чудо, яркое воспоминание о виденном некогда сне. И вдруг – потрясение, словно внезапно просыпаешься от тяжелого сна. Меня осенило, что вот это-то и есть реальность, а все, что было прежде, – сон. Вся моя жизнь последних нескольких недель показалась мне вдруг нереальной, полностью утратила правдоподобность. И я испытал огромное облегчение, сродни тому, что чувствуешь, выезжая на солнце из длинного темного холодного туннеля. Мне захотелось скорее забыть все, что со мной произошло, забыть девушку и эту бессмысленную погоню и думать только о будущем.

Когда температура упала, ко мне вернулись прежние мои мечты. Покончив с прошлым, я решил отправиться к индри, поселиться на тропическом острове и посвятить остаток своих дней лемурам. Я вел бы наблюдения, изучал их повадки, записывал их странные песни. По моим сведениям, этим еще никто не занимался. Идею я счел вполне здравой, цель – более чем достойной.

В корабельной лавке я купил толстый блокнот, запас авторучек и приступил к составлению рабочего плана. Но сосредоточиться не смог. Я еще не избавился от прошлого. Мысли упорно возвращались к девушке – как я мог хотеть забыть ее: это было бы просто чудовищно, непредставимо. Она была частью меня, я не мог без нее существовать. Но я уже собрался к лемурам… меня раздирали противоречивые чувства. Она не пускала меня, удерживая своими тонкими руками.

Я изо всех сил старался не думать о ней, сконцентрироваться на невинных нежных созданиях, на их сладком, завораживающем пении. А видения, связанные с ней были куда менее целомудренными. Ее образ преследовал меня – взмах длинных ресниц, робкая очаровательная улыбка. Выражение ее лица я менял произвольно: легкая настороженность, затравленный взгляд, внезапный испуг, вызывающий слезы. Сила моего влечения пугала меня самого. Черный опускающийся топор палача, мои руки держащие ее за запястья… Я боялся, что сон обернется явью… Было в ней что-то жертвенное, что-то провоцирующее насилие. Она завладела моими снами и завела меня в такие темные уголки подсознания, исследовать которые мне совершенно не хотелось. Я уже толком не понимал, кто из нас двоих жертва. Возможно, мы оба были жертвами.

Мысли о том, что же с ней стало, приводили меня в отчаяние. Я кружил по палубе, теряясь в догадках о том, что все-таки произошло, успела ли она скрыться с правителем. На борт никаких новостей не поступало. Мне оставалось только ждать, терзаясь тревогой и нетерпением, когда мы дойдем до ближайшего порта, где, быть может, удастся хоть что-то разузнать. И вот этот день настал. Стюард выгладил мой костюм и вставил в петлицу где-то раздобытую красную гвоздику, эффектно контрастировавшую со светло-серой тканью.

Я уже собирался выходить, когда в дверь бесцеремонно постучали, и, не дождавшись ответа, ко мне вломился полицейский в штатском. Шляпы он не снял, но расстегнул пиджак, чтобы показать жетон и пистолет в подмышечной кобуре. Я отдал ему свой паспорт. Он принялся с презрительной миной перелистывать страницы, окинул меня с ног до головы наглым взглядом, задержав его на красной гвоздике. Мой вид, по-видимому, полностью подтверждал то мнение, которое он составил обо мне заранее. Я поинтересовался, что ему угодно, но ответом мне было лишь оскорбительное молчание, и больше вопросов я не задавал. Он вынул наручники и покачал перед моим носом. Я не сказал ни слова, и он спрятал их, заметив, что из уважения к моей стране, наручники на меня надевать не станет. Мне разрешено сойти на берег в его сопровождении. Но шуток с ним лучше не шутить.

День был солнечный, в толпе сходивших на берег пассажиров я держался поближе к нему, как мы и договорились. Особо я не беспокоился, подобное со мной уже случалось. Насколько я понял, меня хотели допросить, – интересно, какие вопросы они будут задавать, и откуда им известно мое имя. Полицейские в форме ожидали нас в проулке сразу за причалом. Они усадили меня в бронированную машину с сильно тонированными окнами. Проехав совсем недолго, мы остановились на тихой площади возле большого муниципального здания. Пели птицы, и это было особенно приятно после многодневного плавания.

Прохожие не обращали на нас никакого внимания. Однако девушку на углу, судя по любопытным взглядам в нашу сторону, что-то заинтересовало. Я заметил, что она продает весенние цветы – нарциссы, карликовые ирисы, дикие тюльпаны и большой букет красных гвоздик, подобных той, что красовалась у меня в петлице. Потом меня обступили вооруженные люди, отконвоировали к зданию и повели по длинному коридору. «Пошевеливайся!» – Сильная рука схватила меня за локоть, подтолкнула меня вверх по ступенькам. Наверху открылись двойные двери в большой зал, с рядами кресел как в театре, там сидели люди, а перед ними на возвышении – судья. «Войдите!» – Бесцеремонные лапы усадили меня на огороженную скамейку, какие ставят в церкви. «Стой!» – Справа и слева залихватски щелкнули каблуки, меня охватило ощущение ирреальности происходящего. Высокий потолок, закрытые окна, ни солнца, ни пения птиц, по обе стороны от меня вооруженные мужчины, множество направленных на меня взглядов. Люди перешептывались, кашляли. Присяжные выглядели усталыми, словно им все это наскучило. Кто-то прочел вслух мое имя и подробные сведения обо мне. Я подтвердил их достоверность и дал клятву говорить правду.

Слушалось дело о пропавшей девушке, предположительно похищенной, возможно – убитой. Под подозрением оказался один известный человек, на допросе он показал на другого, но того найти не удалось. Прозвучало имя девушки. Меня спросили, знакомы ли мы. Я ответил, что несколько лет поддерживал с ней знакомство. «Была ли у вас интимная связь?» – «Мы были старыми друзьями». Послышался смех. Кто-то спросил: «Каковы же были ваши отношения?» – «Я уже сказал: мы были старыми друзьями». Приставу пришлось вмешаться, чтобы пресечь взрыв смеха. «Вы хотите убедить нас, что вы внезапно поменяли планы и бросили все, чтобы поехать в другую страну за подругой?» Казалось, что про меня им известно все. Я ответил: «Да, именно так».

Я сидел на кровати, курил и смотрел, как она расчесывает волосы – мягкую сверкающую массу бледного сияния, серебряный водопад, разбивающийся о плечи. Она нагнулась, чтобы посмотреть на себя в зеркало, в котором отразились ее маленькие груди. Я смотрел, как они слегка поднимаются в такт ее дыханию, потом, встал за ее спиной и обнял ее, положив на них ладони. Она отпрянула. Я выпустил в ее испуганное лицо струю дыма. Она отпрянула, и я, подавив внезапное желание ткнуть в нее зажженной сигаретой, бросил сигарету на пол и затушил ее ногой. Затем притянул девушку к себе. Она стала отбиваться и кричать: «Не надо! Оставьте меня в покое! Я ненавижу вас! Вы жестокий и вероломный… вы предаете меня, нарушаете обещание…» Меня охватило нетерпение, я отпустил ее и пошел запереть дверь, но, не дойдя до нее, обернулся на звук. Она держала над головой большой флакон одеколона и собиралась нанести мне удар. Я велел положить одеколон на место; она не послушалась, поэтому я вернулся и вырвал у нее из рук флакон. Драться она не могла. Силы в ее мышцах было не больше, чем у ребенка.

Я снова сидел на кровати, она одевалась. Мы не разговаривали. Она уже застегивала пальто, когда дверь внезапно открылась: я позабыл запереть ее. Вошел мужчина. Я вскочил, чтобы вышвырнуть его вон, но он прошел мимо, как будто я был невидим или меня не существовало вовсе.

Высокий, атлетического сложения мужчина, от которого веяло надменностью и наглостью. Невероятно яркие синие глаза подавали сигнал опасности, но меня как будто не видели. Девушка не шевелилась, словно окаменела. Я тоже не двигался, просто стоял и смотрел, что вообще-то мне не свойственно. Но мужчина знал, зачем пришел, и он был с револьвером, остановить его было невозможно. Я гадал, застрелит ли он нас обоих, и если да, то кого первым, а если одного – то кого именно. Вот что в тот момент меня интересовало.

Он, очевидно, считал ее своей собственностью. Я же полагал, что она принадлежит мне. Без нас, ее будто и не существовало; возможно, единственным ее предназначением было свести нас вместе. Лицо его было надменным и наглым, а это всегда вызывает во мне отвращение. И в то же время я вдруг почувствовал, что нас что-то необъяснимо сближает, почувствовал чуть ли не кровную связь с ним и такую сильную, что вдруг впал в замешательство, я стал уже сомневаться, двое ли нас на самом деле…

Меня спросили: «Что произошло, когда вы встретили свою подругу?» – «Мы не встречались». Сдерживаемое возбуждение в зале взорвалось, официальный голос призвал к тишине. Затем некто, говоривший так, словно закончил курс сценической речи, произнес: «Я хочу заявить, что свидетель страдает психопатией, возможно, шизофренией, а посему словам его верить нельзя». – «Представьте свидетельство психиатра», – последовала реплика. Театральный голос продолжил: «Повторяю и настаиваю: этот человек, безусловно, психопат и не заслуживает никакого доверия. Здесь расследуется зверское преступление, жертвой которого стала невинная юная девушка. Прошу вас обратить внимание на его бездушие и черствость. Какой цинизм прийти сюда с цветком в петлице! Его поведение не просто противоречит нормам морали, оно непристойно, постыдно и порочит все, что для нас свято…»

Где-то под потолком, непонятно, где именно, прозвенел колокольчик, и начальственный равнодушный голос объявил: «Психопат не может быть свидетелем».

Меня вывели и заперли в камере на семнадцать часов, а рано утром выпустили без каких-либо объяснений. Тем временем корабль отошел вместе с моим багажом, а я остался лишь с тем, что было на мне. К счастью, у меня не отняли паспорт и бумажник, денег в котором было предостаточно.

Я побрился, умылся, причесался и внимательно оглядел себя в зеркало. Мне нужна была чистая рубашка, но магазины еще не открылись; куплю потом и переоденусь. А пока, не считая увядшей гвоздики, выглядел я вполне сносно. Выйдя из парикмахерской, я собрался выкинуть ее в урну, но тут мальчишка предложил почистить мне обувь, и пока он это делал, я спросил, где здесь самое лучшее кафе. Он указал на заведение, расположенное на той же улице. Кафе мне приглянулось, и я уселся за столик на солнце. В такой ранний час здесь никого не было. Дежурный официант принес на подносе кофе и булочки и оставил меня в одиночестве. Я выпил кофе, и, соображая, что делать дальше, стал наблюдать за прохожими: в такой час их было совсем немного.

Мимо прошла девушка с корзинкой цветов, и тут я вспомнил, что до сих пор не избавился от гвоздики. Я стал вытаскивать ее из петлицы, но стюард накрепко пришпилил цветок. Я отвернул лацкан, нащупывая булавку. «Позвольте я вам помогу». – Я поднял голову, цветочница улыбалась мне. Мне показалось, будто я уже где-то видел ее лицо, будто я был с ней знаком и она мне нравилась. Аккуратно вынув гвоздику из петлицы, она приготовилась заменить ее на такую же из своей корзины. Я начал было говорить, что делать этого не стоит, но что-то меня остановило, и я промолчал. Она закрепила в петлице свежий бутон и продолжала стоять рядом, похоже, она не просто ждала, когда ей заплатят. Я начинал кое о чем догадываться, но во избежание ошибки, решил промолчать. Я убедился в своей правоте, когда она произнесла: «Могу ли я сделать для вас что-то еще?» – Я оглянулся. За столиками по-прежнему ни души, прохожие – на другой стороне улицы, вне пределов слышимости. Она поставила корзину на стул, я сделал вид, что рассматриваю цветы, вытаскивая из нее то один букет, то другой. Кто бы ни наблюдал за нами – пусть даже в полевой бинокль, он увидел бы обычную сцену между покупателем и цветочницей. «Конечно, – сказал я, хотя уверенности в этом у меня не было… Но мне так нужно было узнать, что же сейчас происходит в мире. – Я был в плавании, был оторван от всего. Вы можете многое мне рассказать».

И я принялся задавать осторожные вопросы, стараясь не показать, как мало я осведомлен о последних событиях. Оказалось, что ситуация на родине неопределенная и вызывает немалые опасения, конкретной информации не поступает, масштабы катастрофы были по-прежнему неизвестны. Правитель северного государства бежал во внутренние районы страны и присоединился к формированиям одного из полевых командиров, конфликты в стране вспыхивали один за другим.

Я продолжал ее расспрашивать. Она была вежлива и доброжелательна, но ее ответы становились все туманнее, она как будто боялась сказать что-то лишнее. Когда пара посетителей заглянула в кафе и села возле нас, она прошептала: «Эти вопросы вам лучше обсудить с кем-нибудь из начальства. Я могу устроить вам встречу». – Я сразу согласился, хотя не был уверен, сможет ли она это сделать. Она велела мне подождать, схватила корзину и удалилась чуть ли не бегом. Я подумал, что вижу ее, возможно, в последний раз, но заказал еще кофе и стал ждать: ничего другого все равно не оставалось. Известия о бегстве правителя успокоили меня, но лишь отчасти: он, вероятно, взял с собой и девушку, но уверенности в этом быть не могло. Время шло. Кафе наполнилось людьми. Я поглядывал на улицу в ожидании своей осведомительницы, но, когда уже решил, что она не вернется, вдруг увидел, что она пробирается ко мне сквозь толпу прохожих. Подойдя к моему столу, она громко произнесла: «Вот ваши фиалки. Мне пришлось идти за ними на цветочный рынок. Боюсь, обойдутся они вам не дешево». – Она с трудом переводила дыхание, но из-за окружавших нас людей старалась говорить четко и весело. Я понял, что уговаривать ее остаться будет не правильно, и спросил: «Сколько?» – Она назвала сумму, я выдал ей деньги. Она поблагодарила меня с очаровательной улыбкой и быстро скрылась в толпе.

Бумага, в которую был завернут букетик фиалок, оказалась запиской, где сообщалось, как найти нужного мне человека. Записку следовало уничтожить на месте. Я купил холщовую сумку с кожаными ручками для самого необходимого и снял номер в гостинице. Приняв ванну и переодевшись, я отправился в кабинет по указанному в записке адресу, и тот человек сразу же принял меня. В петлице у него тоже была красная гвоздика. Я решил, что надо быть начеку.

Я начал с самого главного, юлить не имело смысла. Назвав город, где находился, я спросил, есть ли возможность туда попасть. «Нет. Там сейчас идут бои, а по ночам облавы. Иностранцам въезд запрещен». – «Всем, без исключений?» – «Без исключений. И проехать туда могут только командированные госслужащие». Выслушав его ответы, я спросил: «Значит, вы советуете мне отказаться от этой идеи?» – «Как официальное лицо – да. – Он хитро взглянул на меня. Что в его голосе вселяло надежду. – Но есть шанс, вероятно, я смогу вам помочь. Во всяком случае, я узнаю, что можно сделать. Но вы не особо на это рассчитывайте. Чтобы что-то разузнать, мне, возможно, понадобиться несколько дней». – Я поблагодарил его, мы поднялись и пожали друг другу руки. Он обещал связаться со мной, как только будут новости.

Мне было одновременно скучно и очень неспокойно. Делать мне было нечего. Жизнь в городе только на первый взгляд казалась нормальной, а если приглядеться, повсюду – застой, бездействие. Новостей с севера поступало мало, да и те были противоречивыми и пугающими. Судя по всему, мало что уцелело там после катастрофы. А в местных новостях ничего тревожного, они были бодрыми и обнадеживающими. Такова была официальная политика – население нельзя волновать. Более того, эти люди, похоже, действительно верили, что их страна сможет избежать катаклизма. Я знал, что от опустошения не застраховано ни одно государство, как бы далеко ни находилось оно от лютой стихии, которая бушевала на планете. Волнения и беспорядки распространялись по всему свету. А это был наихудший знак: война уже началась, пусть еще на междоусобном уровне. Усилия более ответственных государств, направленные на примирение воюющих сторон, лишь подтверждали взрывной характер ситуации и свидетельствовали о реальности зловещей угрозы тотальной войны, усугубляющей подступившую катастрофу. Поутихшая было тревога за девушку снова начала терзать меня. Убежав от разрушений в одной стране, она оказалась в другой, находящейся на грани крупномасштабной войны. Я убеждал себя, что правитель отослал ее в безопасное место, но, слишком хорошо его зная, сам не очень верил в это. Я понимал, что мне необходимо с ним увидеться, иначе я так и останусь в неведении относительно ее судьбы. Вечер я провел, перемещаясь из бара в бар, прислушиваясь к разговорам. Его частенько поминали, иногда как предателя своего народа, но чаще как человека, который далеко пойдет, как новую фигуру, влиятельную и могущественную.

Рано утром в моем номере зазвонил телефон: кто-то хотел со мной встретиться. Я попросил подняться, в надежде, что это вести от чиновника. «Привет! – цветочница вошла, улыбаясь без тени смущения и заметив, что я удивлен, спросила: – Вы уже меня забыли?» Я признался, что ее визит – для меня неожиданность. Теперь удивилась она. «Видите ли, приносить вам каждое утро цветок – это часть моей работы». – Пока она прикрепляла гвоздику к моей петлице, я сидел молча. Мне стоило большого труда сделать вид, что я понимаю, к какой организации она принадлежит. Меня разбирало любопытство, но я боялся себя выдать. Мне подумалось, что если я просто пообщаюсь с ней подольше, то смогу кое-что выведать, не задавая лишних вопросов. Кроме того, она была молода и привлекательна, и мне нравилась ее непосредственность. С ней мне не будет скучно.

Я пригласил ее отужинать со мной вечером. Она была очаровательна и неподдельно искренна. После ужина мы посетили два ночных клуба, танцевали. Она оказалась потрясающей партнершей, держалась весь вечер совершенно свободно и раскованно, но ничего нового мне так и не рассказала. Я привел ее в гостиницу; когда мы вошли, привратник косо поглядел на нас. Я был сильно пьян. Ее пышная юбка ярким кольцом упала на пол. Рано утром, когда я еще спал, она отправилась на цветочный рынок, но вернулась к завтраку со свежей гвоздикой, ясноглазая, веселая, полная жизни и еще более привлекательная. Я хотел, чтобы она осталась со мной, надеясь с ее помощью укорениться в реальности. Но она сказала: «Нет, я должна идти, мне нужно работать» – и, одарив меня ласковой улыбкой, пообещала вечером пойти со мной потанцевать. Больше я ее никогда не видел.

Чиновник прислал за мной, когда я читал газеты. Я поспешил к нему в кабинет. Он приветствовал меня с видом конспиратора. «Мне удалось устроить для вас то, чего вы так хотели. Только придется поторопиться. – Он улыбнулся довольный собой и возможностью продемонстрировать мне, как ему удалось все устроить. Я был удивлен и обрадован, а он продолжил: – Сегодня на границу отправляется грузовик с важными деталями для передатчика, который монтируется на нашей стороне. Это совсем недалеко от того города, куда вы хотите попасть. Я записал вас как иностранного консультанта. Со своими обязанностями ознакомитесь по дороге». Он передал мне полную бумаг папку, поверх которой лежал пропуск, и велел через полчаса быть на главпочтамте.

Я принялся было его благодарить. Он похлопал меня по плечу. «Не стоит благодарности. Я рад, что смог оказаться полезным». – Убрав руку с моего плеча, он прикоснулся к цветку в моей петлице, чем очень меня насторожил. Подозревал ли он что-нибудь? Так ничего и не узнав о его организации, я, по крайней мере, понял, что эта организация весьма влиятельная. Когда он сказал: «Поторопитесь, нужно еще собраться. Вам ни в коем случае нельзя опаздывать. Водителю приказано отправляться точно в указанное время, и ждать он не будет», я вздохнул с облегчением.

В комнате сгущались сумерки – надвигалась гроза. Его рука потянулась к выключателю, но одновременно с ударом грома вспыхнула молния. Капли дождя ударили в окна, и какой-то человек в форменном плаще, зайдя в комнату, подал знак не включать свет. Я смог различить лишь очертания крупного, крепко сбитого тела, эта массивная фигура показалась мне смутно знакомой. Они шепотом разговаривали в дальнем конце комнаты, а я безуспешно пытался вслушиваться в их весьма напряженный спор, предметом которого был, очевидно, я, поскольку оба время от времени на меня поглядывали. Ясно было одно – меня стараются в чем-то обвинить. И хотя лицо вновь прибывшего оставалось в тени, в его голосе – между ударами грома – слышались угрожающие нотки, однако разобрать слов я не мог. Ему, похоже, удалось вселить тревогу и подозрение в стоявшего рядом чиновника.

Мне стало не по себе. Если чиновник поверит ему, положение мое заметно ухудшится. Я потеряю всякую надежду попасть к правителю, а, кроме того, вскроется, что я, воспользовавшись красной гвоздикой, ввел их в заблуждение. Замаячила серьезная опасность повторного ареста.

Я посмотрел на часы. Несколько минут от отведенного мне получаса уже пролетели, и, чувствуя, что мне пора уносить ноги, я незаметно придвинулся к двери и приоткрыл ее за своей спиной.

Воздух взрезала огромная молния, озарив мертвенно бледным светом и взлетающие полы плаща, и наставленный на меня пистолет. Я поднял руки, а чиновник, повернувшись к собеседнику, прогудел, перекрикивая раскаты грома: «Ну, что я вам говорил?» – Он на секунду отвлекся, и я тут же бросился к его ногам и применил захват, которому я обучился еще в школе. Выстрел прогремел у меня над головой. Мне не удалось его повалить, но он потерял равновесие: длинный плащ затруднял его движения. Не успел он снова прицелиться, как я выбил из его рук пистолет, который отлетел в другой конец комнаты. Он ударил меня, обрушив на меня весь свой вес. Он был куда тяжелее меня, я чуть не упал. Меня спасла дверь, за которую я удержался, в коридоре послышались приближающиеся шаги. Противник набросился на меня с пущей свирепостью, крикнув чиновнику, чтобы тот отыскал пистолет. Как только он окажется у него в руках – мне конец. В отчаянии я двинул его дверью, вложив в удар всю силу, и с удовлетворением увидел, как он, скорчившись от боли, выскочил вон. На моем пути материализовались еще двое, но я просто раскидал их в стороны, слышал только, как один с криком упал и как под ним треснула дверь. Более никто не пытался меня остановить. Не оглядываясь, я кинулся по коридору прочь из здания. В соседних кабинетах выстрела, наверное, просто не слышали из-за грома.

Гроза помогала мне и дальше. На улице меня никто не заметил, поскольку все попрятались от проливного дождя. Улицы утопали в воде, промокнув насквозь уже через секунду, я мчался изо всех сил, рассекая струи воды, как конь, на скаку форсирующий реку. К счастью, я знал, где находится главпочтамт, и бросился прямо туда. В отель, наверное, уже поступил приказ о моем задержании – в любом случае, заходить туда, не было времени. Шофер заводил мотор, когда я примчался, размахивая подорожной. Недовольно глянув на меня, он большим пальцем указал на кузов. Я, собрав последние силы, подтянулся и рухнул на что-то чрезвычайно твердое. Моментально исчезли дождь и дневной свет, словно их кто-то выключил, автомобиль сильно тряхнуло, и мы тронулись. Все тело у меня болело, я промок до нитки и с трудом переводил дыхание, но чувствовал себя победителем.

В кузове нас было четверо. Было темно, шумно и неудобно. На лавках под тентом сидеть можно было, только низко опустив голову. Мы сидели подвое, скорчившись, в жуткой тесноте, заваленные ящиками разных размеров. Но здесь, в этой лишенной всякого комфорта клетушке на колесах, где никто меня не увидит, я испытывал такое облегчение, что даже не замечал страшной тряски. Я шел к цели. Гроза постепенно стихла, но дождь по-прежнему лил и, наконец, стал просачиваться сквозь брезентовый тент, что нисколько не ухудшило моего настроения. Как бы ни текло, сильнее промокнуть было уже невозможно.