Текст книги "Печальный демон Голливуда"
Автор книги: Анна и Сергей Литвиновы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
А ниже – целый список телефонов: два мобильных, офисный, домашний. Еще один электронный почтовый адрес.
«Нет, моя красавица, не стану я тебе отвечать. Пока не пришло еще время нам встретиться. Хотя повидаться напоследок хочется. И с тобой, и с внучком, Николенькой. Но с вами – только по дороге в аэропорт, не раньше. Если уж умирать – хотелось бы в комфорте. А не на грязных простынях какой-нибудь расейской провинциальной больнички».
Сантиментов, порой свойственных эмигрантам, Ирина Егоровна была напрочь лишена. Никаких соплей типа: я хочу, чтобы мои косточки лежали в земле отчизны. Глупость это все. Какая разница, где будет гнить твой остов? В мифы о загробной жизни Ирина Егоровна Капитонова, член ВЛКСМ с тысяча пятьдесят девятого года и член КПСС с тысяча девятьсот семидесятого, никогда не верила и верить не собиралась.
«Итак, завтра опять встречаемся со сводной сестрой. А потом – вперед, в Москву, и скорей домой, за океан. Дома стены помогают – не только жить, но и помирать».
* * *
Незадолго до полуночи Ирина Егоровна прогулялась до банкомата и сняла с двух своих золотых карточек максимально возможную сумму. Получилось по сто пятьдесят тысяч рублей с каждой. Выпила в баре ни на что не похожий коктейль «отвертка» и в пять минут первого повторила операцию. Теперь у нее имелось шестьсот тысяч рублей наличными. Не самая плохая сумма для провинциального российского городка – пусть даже портового.
На обратном пути к бабке подумалось, что ее карточки, обналиченные в банкомате, тоже след. Остается надеяться, что у русских нет системы электронного скрининга. А если даже есть – им неоткуда раздобыть метки ее кредитных карт. Разве ж американцы станут делиться!
Наутро Ирина, наученная вчерашним опытом общения с новообретенной сестрой, первым делом купила в центральном гастрономе выпивку, закуску и торт. Ветер стих, и погода стояла великолепная. Солнце шпарило вовсю, и Капитонова даже расстегнула свою куртку. Потом поймала такси и приказала ехать на гору.
Сестра, как показалось Ирине, ее ждала. В домишке царил относительный порядок. Во всяком случае, постель была застелена, а посуда – вымыта. Форточка открыта. И грязный мохеровый свитер сменен на пуловер – без двух пуговиц, зато чистый.
Винно-продуктовые дары были восприняты с благодарностью – однако как должное.
– Садись, сестренка, – радушно приветствовала Марина гостью. Ирине показалось, что благостность хозяйки объясняется тем, что она уже успела с утра похмелиться. Пахло алкоголем от нее, во всяком случае, крепко – или она за свою жизнь успела насквозь проспиртоваться?
– Давай ты теперь рассказывай, – предложила она. – Про семью свою, отца приемного. Правда ли он такой сволочью был, как наша с тобой мамаша родная сказывала?
Что ж, Ирина была не против. Она поведала, как отец рос по службе, как строил, в прямом и переносном смысле, все вокруг себя: квартиру и дачу, промышленные гиганты и новые города, своих домашних и отношения с ними. Рассказала и о том роковом дне одиннадцатого марта восемьдесят пятого года, когда внеочередной пленум ЦК утверждал на должность генерального секретаря товарища Горбачева – а в их квартире на Большой Бронной убивали приемных мать и отца. Не скрыла и то, что в убийстве ошибочно обвинили сожителя дочери – Арсения. И как тот отсидел три с лишним года – а потом отыскал настоящего убийцу.
– Знаешь, Марина, – разоткровенничалась вдруг Ирина, – они ведь, и дочка моя, и зять, считают, что я в тех смертях повинна. Никак простить меня не хотят.
– А как на самом деле было?
– Ох, – вздохнула Капитонова-старшая, – сложно все было. Вроде и невиновная. А по совести, может, и виновата.
Ирина Егоровна
Двадцать шесть лет назад
Январь 1985 года. Москва
Они с шофером Ильей Валентиновым лежали в постели в ее спальне в квартире Капитоновых на Большой Бронной.
Ирине Егоровне минуло тогда сорок лет. Сорок! Самое замечательное женское время. Когда уже все знаешь, все умеешь и ничего не стыдишься. Когда изжиты девичьи комплексы и ты в состоянии получать от собственной природы и от мужчин то, что они способны дать: наслаждение. А твой ребенок вырос, и ты больше ничего никому не должен. И можешь посвятить свое время самому любимому человеку на свете: себе. Вот и в тот день: персональный водитель отвез Егора Ильича на Пушкинскую улицу в Госстрой. Мать, Галина Борисовна, уехала на метро на работу, а Ирина задержалась дома под предлогом поездки в профильный КБ в Балашиху. Ну, в КБ она поедет позже, Илья, кстати, и отвезет. А пока водитель вернулся к ней на Бронную в гости. Машину, правда, оставил у метро «Пушкинская», чтобы лишний раз у номенклатурного дома не отсвечивать.
Как же приятно было тогда Ирине: находиться в кровати с мужичком в расслабленной горячности – в то время, когда коллеги и сослуживцы, москвичи и гости столицы бегают, суетятся, шуршат бумагами, столбенеют в очередях и на совещаниях!
– Ох, Илюшенька, как мне хорошо, – прошептала, почти пропела Ирина Капитонова.
Водитель прорычал нечто утробно-удовлетворенное. Он вообще был немногословным, этот шоферюга Валентинов. Настоящий представитель рабочего класса, давно и безнадежно победившего пролетариата.
– Все было бы вообще замечательно, – молвила она, потянувшись, – если б не родители.
– А что они?
– Да с ума сойти! Я ведь большая девочка, правда? А они мне указывают: с тем встречайся, с этим не встречайся.
– Они что, про меня знают?
– Илюшечка, мне кажется, отец догадывается.
– Ничего себе! Я ведь женат, ты забыла?
– Ну, – со смехом проговорила Ирина, – значит, тебе пришьют аморалку. На партбюро разбирать будут.
– Хватить зубоскалить! – рявкнул шофер. – Сейчас получишь у меня! – И даже не шутя замахнулся на нее. Она отшатнулась испуганно. Действительно испуганно– черт его знает, чего можно ждать от любовника совсем из другого, низшего круга, нежели ты. А потом он вдруг предложил:
– А давай их убьем.
– Кого – их?
– Твоих родителей.
– Ты с ума сошел?! – Ирина испугалась и разгневалась одновременно.
– А чего? Все твои проблемы будут решены – раз. Два – у них и денежки, и золотишко водится. Разбогатеем. А три – можно будет подставить зятька твоего любимого.
– Кого ты имеешь в виду? – нахмурилась она.
– А у тебя что, зятьков много? Один он и есть: Арсений, сожитель хренов дочки твоей.
– Так, Илья, – строго сказала Ирина, – чтобы я этих разговоров об убийстве больше не слышала.
– А мысль-то тебе понравилась, моя голубка, – ухмыльнулся Валентинов, обеими руками принимаясь ласкать ее груди.
– Хватит, Илья! – отрезала она. – Я сейчас встану и уйду.
Но ее решительные слова диссонировали с томной, расплавленной интонацией…
Наши дни
– И это все? – чуть не пренебрежительно осведомилась Марина.
– Да, – развела руками Ирина Егоровна.
– За что ж тут тебя винить?
– Дочка моя, Настя, считает, что я после того, как деда с бабкой убили, должна была в милицию пойти, на шофера заявить. А зять тем более мне простить не может. Его ж за убийство моих родителей безвинно в тюрягу упекли. А я не могла, понимаешь, в милицию пойти! Я ж тогда все рассказать им должна была!
– Ну и ладно! И наплюй ты на зятька своего!
Казалось бы: совсем дела нет Ирине до мнения своей пьянчужки-сестры, но после слов ее как-то легче стало.
Меж тем руки хозяйки, словно бы сами собой, невзначай, откупоривали принесенный Капитоновой коньяк, разливали его по стаканам, себе и Ире, чокались одним сосудом о другой, подносили вожделенную жидкость ко рту.
– Ну, я про Егора Ильича что могу сказать? – кратко подытожила Марина. – Умер Аким, и хрен с ним. Собаке, как говорится, собачья смерть.
Ирине не понравились формулировки сестрицы.
– Я бы воздержалась от столь суровых оценок, – дипломатично молвила она.
– Да что ты его защищаешь! Сволочь он был, твой папаша, вопрос ясный.
– Ты его даже не видела ни разу, – осторожно заметила Капитонова.
– Зато слышала о нем – много раз. И матери своей законной, настоящей – верю!
– Ладно, оставим, – скрипнув зубами, сказала Ирина. «Не хватало еще с пьянчужкой схлестнуться над бутылкой в споре о достоинствах и пакостях приемного отца в один из немногих отпущенных мне дней». А сестра приняла – как и все маловоспитанные люди – сдержанность собеседницы за признание ее неправоты и поражения. И срочно принялась захватывать плацдарм: рассказывать, каким мерзавцем проявил себя Капитонов в истории с их матерью.
– Ты ведь однажды сюда, в Южнороссийск, приезжала, я зна-аю! И мать наша тебя нашла. И захотела поговорить.
Ира помнила тот момент, ясно помнила: блеск южного солнца, тени платанов колышутся на разноцветной тротуарной плитке – а к ней навстречу бросается неопрятная, дурно пахнущая женщина: «Доченька моя! Доченька!»
– Да только, – продолжила Марина, – отец твой не потерпел такого самоуправства со стороны мамани нашей общей…
– Не отец, – поправила Ира. – Приемныйотец.
– Не суть важно! – отмахнулась собеседница. – В общем, раз шла мамашка по улице – здесь, в Южнороссийске, и не пьяная была, а ее вдруг – бац: в ментовку забирают. А оттуда в больничку везут. Говорят: на обследование. «Какое такое обследование? – она кричит. – У меня ничего не болит! Я ни на что не жалуюсь!» – «Вы оказываете сопротивление, гражданка?» – спрашивают. «Нет», – говорит она. Ну, ее и привозят в дурку. И – давай залечивать. Мы тут с бабулей ничего не знаем: где маманя, что с ней. Бабка мечется по больницам местным, по моргам. Она ее только через две недели в краевой клинике нашла. Маманя уже вся как овощ была к тому моменту. Ей там и кололи гадость всякую, и инсулиновый шок делали, и электросудорожную эту, блин, терапию применяли.
– А при чем здесь Егор Ильич? – нахмурилась Ирина. – Есть доказательства, что он замешан?
– Какие еще тебе нужны доказательства?! – заорала хозяйка. – Неужто непонятно: по его приказу все делалось! Ясен перец, ему не по душе пришлось, что матерь наша с тобой решила его ослушаться! Что продолжала к тебе лезть! Эх ты! Тоже мне, принцесса! Счастье в коробочке!
«Да она продолжает меня к матери, давно покойной, ревновать», – поежилась гостья. А Марина все не успокаивалась:
– У мамы ведь и прояснения бывали, и выпускали ее, и она мне рассказывала… Она уверена была: в больницу ее упек твой Егор Ильич.
– То, что она уверена, еще ничего не доказывает, – упрямо возразила Ирина Егоровна.
– Что ты за дура! – в сердцах воскликнула хозяйка.
– Ладно, ладно, – успокаивая, подняла обе руки ладонями вверх гостья, – пусть я дура, пусть Егор Ильич – исчадие ада. Считаешь, что это он нашу мать преследовал, – вольно ж тебе. В конце концов, жизнь у отца не такая сладкая была, хоть и номенклатурная. И смерть он принял мученическую. Давай за память его, и за мать мою приемную, Галину Борисовну, и за маманю нашу с тобой общую – выпьем не чокаясь.
Насчет опрокинуть рюмку Марину уговаривать не требовалось. Правда, она оговорилась:
– За нее,маманю нашу, Киру, выпью, а за него – не буду.
– Как знаешь.
После того как приняли дозу, Ирина сказала, чтобы переменить тему:
– А тебе что-нибудь мать наша про отца моего родного рассказывала?
– Да нет, особо ничего не говорила. Очень-очень редко скажет чего.
– Еще бы! – поддакнула гостья. – Все-таки офицер немецкий. Оккупация.
– Какой, на хрен, офицер? – вытаращила глаза сестра. – Какая оккупация?!
Ирина смешалась.
– Мне рассказывали, что мой настоящий отец был фашистским офицером, гауптманом.
– Да ты с дуба рухнула, сестренка! – воскликнула Марина. Она, как и все пьющие люди, огрубела и даже не задумывалась, что ее резкие слова могут ранить гостью. Делая на это скидку, Капитонова смиренно молвила:
– А что, разве не так было?
– Конечно, нет! Может, она в оккупации с немчурой и погуливала. (За то ее после войны и посадили.) Но папаня твой нашим, русским ванькой был! А кто тебе такую глупость про то, что он оккупант, рассказывал?
Гостья совсем смутилась: «Не буду же говорить, что встретилась на курорте в Тихом океане с мужиком, который меня своим сводным братом объявил! Но кто такой тогда тот Курт?» Не отвечая на вопрос сестры, она осведомилась:
– А кто, по-твоему, мой папаша был?
– Маманя болтала: офицер, но не фашистский, а наш. Сделал свое дело да дальше порысил со всем фронтом. Только мамашка его и видела.
– Ты сама посуди, – не собиралась сдаваться Ирина, – я родилась в сентябре сорок четвертого. Отнять девять месяцев – получается декабрь сорок третьего. А Южнороссийск только в январе сорок четвертого советские войска освободили. Не складывается с советским офицером-то!
– Да ты ж недоношенная была! Семимесячная. Я, кстати, тоже скороспелка. Мать всегда, как выпьет, плакала: «Обе вы, мои девочки, – пьяным голосом передразнила Марина, – так наружу просились мамку порадовать, что раньше срока выскочили!»
Ирина решила оставить этот разговор. Все равно она вряд ли здесь, у сестры, узнает тайну своего рождения и кто в действительности был ее настоящим отцом. Она сменила тему.
– Я, Марина, хотела денег тебе оставить.
«Черт, зачем я это делаю, ведь она же их пропьет и не поморщится. А что же мне, теперь их за собой в могилу тащить?»
– С какой стати?
– Ну, ты ж сестра мне. Ты только не пропей их.
– А чего я – много пью, что ли, по-твоему?
– Много.
– Да ладно! – обиделась и никак не поверила Марина. – Себя не забываю, хозяйство веду.
– Да какое ж это хозяйство!.. Ладно, бери, да только к водке тянись поменьше. – С этими словами Ирина Егоровна стала доставать из сумки восхитительные пачки пятитысячных. – Зубы себе, что ли, вставь, – продолжала она. Глаза у Марины при виде наличных загорелись. – Ремонт в домике сделай. Распорядись по-умному, а? Здесь шестьсот тысяч.
– А чего это ты, подруга, вдруг такая щедрая?
– А мне деньги скоро не понадобятся.
– С чего вдруг?
– У савана карманов нет. А я – помру скоро.
– Все помрем.
– Я скорей, чем все. С моей болезнью долго не живут. Рак. Вопрос максимум пары месяцев. А может, завтра-послезавтра кончусь.
Лицо у Марины вдруг задрожало. Она вскочила со своего места, бросилась к Ирине, стала обнимать ее, целовать в щеку, плакать.
«Вот такие они, эти русские, – растрогавшись, подумала Ирина и даже не заметила, как бессознательно выключила саму себя из числа русских, – они наружно грубые и много пьющие, но очень чувствительны и милосердны и очень отзывчивы на чужую беду. И еще мне во всю мою жизнь не хватало сестры».
И тут вдруг у нее закружилась голова, она зачем-то встала с табуретки, а потом ноги ее подкосились, и Ирина сначала присела, а потом и прилегла на диван – и спустя минуту потеряла сознание.
Глава 4
Настя
То ли журналистам и читателям надоел правящий тандем и другие пресные новости, то ли радостно было отметить хоть какие-то отечественные победы на любом поприще, но известие о том, что российская анимационная короткометражка выдвинута на «Оскар», не сходило с полос газет и с экранов телевизоров. Как Настя ни включит телик – обязательно наткнется на одной из программ на собственного мужа. То он интервью раздает, то просто прохаживается в сопровождении закадрового текста, который в тысячный раз извещает, что сценарий к почти что оскароносному мультику написал по собственной книге российский писатель Арсений Челышев.
И Сенька, надо сказать, сильно прибавил в самоуважении и гордости. Видно было за версту. Ходил и сидел на экране важно, говорил уверенно, остро, умно. Настя отчасти ревновала его к успеху, однако мужем гордилась и за него радовалась. И надеялась, что теперь у Челышева снова начнется светлая полоса. И опять все ему станет удаваться.
Ее супруг вообще был человеком настроения. Есть настрой – все получается, громадье идей и планов, неслыханная работоспособность. Деньги, блага и слава сами плывут в руки. А начинается депрессуха – и дела идут через пень-колоду, Сенька валяется на диване, читает давно читанные книги, прикладывается к бутылке, а порой исчезает куда-то на два-три дня.
Оттого и карьера мужа (или уже все-таки бывшегомужа?) летела, словно американские горки: то впечатляющий рывок вверх, то затянувшийся полет вниз. Несколько раз Челышев мощно взлетал, но потом быстро съезжал под гору. Так было и в самом начале их совместной жизни, в восемьдесят четвертом, когда Сеньки хватало и на учебу на журфаке, и на работу в «Советской промышленности», и все у него получалось. Потом – падение (в котором Сенька, конечно, был не виноват): тюрьма по облыжному обвинению. Затем снова взлет, в начале девяностых: медицинский кооператив, куча денег, знакомство с Ельциным, защита Белого дома. И снова последовала полоса уныния и безденежья. Настя тогда за счастье считала, когда была наличность, чтобы свежий йогурт купить или фрукты для Николеньки.
А в девяносто шестом Сенька снова в гору пошел – работал в предвыборном штабе президента, кучи долларов ему приносили в коробках из-под ксероксов. А заодно, мимоходом – сказки писал, книжка вышла тиражом в миллион экземпляров. Но в девяносто восьмом – опять случился спад, который слишком уж затянулся до нынешних времен. Затянулся настолько, что Настя не смогла уже терпеть рядом грустного, но раздражительного и высокомерного муженька.
И вот теперь – опять вверх! Конечно, Настя позвонила Челышеву, поздравила – тот добрые слова выслушал охотно, поздравления принял как нечто само собой разумеющееся, однако никаких предложений встретиться-отметить (как втайне Настя надеялась) не сделал.
«Ну и бог с ним, – думала она. – Все равно рано или поздно прибьется он назад к моему берегу. Или не прибьется? Какая-нибудь другая, помоложе и покрасивей, уведет мужика? Девчонки нынче на успех и деньги ох, падкие. Что ж, коли так, пожелаю Арсению счастья да пойду своей дорогой, не пропаду, построю жизнь с другим, один Вернер чего стоит».
* * *
Арсений тем временем пожинал плоды нечаянного успеха. Интервью, комментарии и съемки – дело хоть и хлопотное, однако дьявольски приятное, когда ты не в ряду статистов сидишь, не в числе массовки или консультантов, а первым номером выступаешь – звездой, героем. С ним и Си-эн-эн встречалась, и Би-би-си, и даже болгарское телевидение. Патриаршие стали привыкать к виду прогуливающегося мимо заснеженных прудов писателя – под прицелом телекамер.
Однако слава сама по себе ничто, если не сопровождается материальными преференциями. И тут Челышев преуспел. Немедленно после оглашения номинаций на него вышли издатели: просили разрешения перепечатать сказку, а также новеллизировать сценарий мульта. А он им вдогонку предложил собственную еще не оконченную книгу «Лавка забытых вещей»: ретро про пионерский галстук, авоську и еще тысячу вышедших из употребления предметов. Главный редактор взял рукопись на недельку – а прочел за ночь, пришел в полный восторг и немедленно заключил с Арсением договор, выплатив весьма солидный аванс.
Челышев и с самим Костей Эрнстом встречался, хозяином Первого канала. Бывший «матадор» в своем огромном кабинете в «Останкине» делился с ним (и Петром Саркисовым) идеями снять российский полнометражный мультик – настоящий блокбастер, чтобы заткнуть за пояс голливудские «Вверх», «Как победить дракона» и «Историю игрушек» и прорваться на мировой рынок. Расстались на том, что Арсений с Петром возьмутся разрабатывать синопсис фильма.
Успех, как известно, притягивает – посему в жизни героя стали появляться старые знакомые, давно и прочно забытые люди. Бывший сокурсник по факультету, к примеру, доросший ныне до доцента и замдекана, пригласил его выступить с лекцией. Из «Советской промышленности» звонили, предложили вести колонку. Апофеозом оказался звонок от Лехи Морозовского, с которым Сеня мотал срок в Пермском крае. Из его сумбурной речи Челышеву удалось понять только, что корефан гордится дружбаном и желает немедленно выпить, – но тут уж былому сокамернику пришлось отказать.
Особая статья: девушки и женщины. Трезвонили и посылали эсэмэски давно забытые и случайные знакомицы. Вдруг вынырнула Милена Стрижова (она же Шершеневич) – единственная, с кем у Челышева (кроме Насти, конечно) было что-то серьезное. Искушение повстречаться с давней любовницей, конечно, возникло: посмотреть бы одним глазком, как она выглядит! Однако Арсений с собой совладал: дважды он ею увлекался, и дважды Милена, считай, его подставляла. Третьего раза не будет.
А вот с новой знакомицей, юной Аленкой, получилось, не совладал. Девушка позвонила, пропела сексуальным своим голосом:
– Приве-ет! Куда ты пропал? Я тебя поздравляю! – Потом начались уловки: – Моя подружка знаешь как тобой восхищается! Она всю твою книжку до дыр зачитала. Я ей хочу подарок сделать – у нее день рожденья скоро – твой автограф. Можно, я к тебе приеду? Ты сейчас не очень занят? Я ненадолго, ну пожалуйста!
И хоть видел Челышев все ее извороты, но отказать не смог, слишком уж молодая, оптимистичная энергия исходила от девчонки, хотелось ею напитаться, насытиться. И он сказал:
– Ну ладно. Давай приезжай.
* * *
В жизни Насти и без Арсения дел и заморочек хватало. Одна работа чего стоит! А ведь надо еще и сына обиходить: живет там, дурачок, один, никто ему не приготовит, не погладит, не приголубит. Вечно впроголодь или всухомятку, рубашки мятые, бороденка неухожена, волосы излишне длинны. Вот и приходилось хотя бы раз в неделю приезжать к нему, сготовить что-нибудь, бельишко в стиралку засунуть, погладить рубашки с трусами. Опять же, в парикмахерскую сына записать, за квартиру и телефон заплатить.
«Избаловала я его», – вздыхала Настя, а потом вспоминала, как сама оказалась на пару с Арсением наедине с бытовыми проблемами – и как ей было тяжело. И как она втайне радовалась потом, когда вернулась к родителям, вышла замуж за Эжена – и муж с мамой переложили на себя житейские хлопоты. Стыдилась, помнится, своей радости: вроде она тем самым несчастного Сенечку предает, однако все равно наслаждалась, что не надо тратить драгоценную свою жизнь на каждодневный скучный морок типа покупки картошки или доставания дефицита.
«Поэтому пусть уж, – думала Настя, – побалуется единственный ребенок, покуда я в силе».
Николеньку успех отца, его оскаровская номинация обрадовали и вдохновили чрезвычайно. Он папаню немедленно, в то же утро, поздравил (разбудил!), наговорил кучу приятных слов: «Я верил в тебя, отец! Я горжусь тобой! Ты как никто этого «Оскара» заслужил! Ты – лучший!»
Молодой человек настоял, чтобы магазин «Диск-Курс» пополнил запасы дисков с «Воздушными змеями» и организовал специальную полочку славы, где продавались дивиди с мультом, а также различные издания книги Арсения Челышева и уж до кучи другие фильмы режиссера Саркисова.
И Насте сын с категоричностью юности заявил: «Чего теперь тебе еще надо от папы? Давай возвращайся к нему. Будешь женой оскароносного лауреата, в Голливуд поедешь». – «Так ведь он не зовет», – вздыхала Настя. «Можно подумать, мужчины в этой жизни что-нибудь решают! – умудренно отвечал сынок. – Бери инициативу в свои руки!»
Но Насте ведь и стыдновато было: что ж она за верная жена, боевая подруга получается: как у мужика не клеится – она в кусты. Как он на коне – и она рядом. Выходит, она расчетливая самка, а не настоящая русская женщина – которая, как известно, покорно, несмотря ни на что, несет свой крест.
Вот и медлила, муженьку не звонила. «Если нужна я ему – сам откликнется. А заново соблазнять его не буду. Чай, нам не семнадцать лет – а, страшно подумать, все сорок пять».
Тем паче работу ее никто не отменял. А ее каждодневное дело становилось для Насти родом наркотика.
Как это понимать? А просто. Вот, скажем, сигареты – вещь сама по себе, разумеется, противная. Один дым и запах чего стоят. Однако если пристрастишься – удается, благодаря табаку, свои проблемы глушить. Забывать их, отодвигать, отводить на второй план.
Так и на работе: с утра пара встреч с клиентами, затем – деловой ланч, потом – на объект… Глядишь, в круговерти забудется, что сын вырос, ты ему не очень и нужна, что муж ушел, старость подступает и красота, как ни крути и что с собой ни твори, с каждым годом блекнет. А ведь есть еще неотступные мысли о матери: где она? Зачем вернулась в Россию? Правда ли, что умирает? И думы об Эжене: он никогда ничего не делает просто так. Зачем бывший муж вдруг вынырнул, появился в Москве, что ему надо?
В тот день последнюю по времени встречу с клиентом Настя назначила в офисе. Вернер обычно Капитонову к заказчикам на этапе проектирования не подпускал. Слишком уж она была независимой и гордой, чтобы терпеть все придирки (зачастую совершенно не по делу) и покорно стелиться под клиента. А ведь от дизайнеров требовалось именно это. «Идеальный проект, – говаривал Вернер, – тот, о котором заказчик говорит: все придумал я, архитекторы только нарисовали!» Короче, требовалось раствориться в клиенте – к чему Капитонова решительно (особенно первоначально) оказалась не готова. Однако крутые горки бизнеса и не таких сивок укатывали. Приходилось, ох приходилось ей смирять свою гордыню и покорно кивать: «Да, Иван Иваныч. Хорошо, Иван Иваныч. Вы верно заметили. Вы здорово придумали». Вот и в этот раз: Вернер умотал в свою Германию, чтобы искать и отбирать на работу умельцев из числа бывших наших. Насте волей-неволей пришлось встречаться с заказчиком, обсуждать дизайн-проект. Очень тяжкое, между прочим, дело: ненавязчиво убедить человека, что его представления о прекрасном на самом деле нехороши и егодом за егоденьги следует строить не таким, как он хочет, – иначе.
Вот и теперь вдруг возжелал заказчик перенести камин из гостиной – куда б вы думали? – в прихожую. Пришлось находить слова, чтобы он сам (сам!) от этой идеи отказался. Доводы: «Никто так не делает», или: «Не положено по СНиПам», или: «Некрасиво» – для клиентов обычно аргументами не являлись. «А мне нравится», «А я хочу так» или даже: «Кто тебе деньги платит: я или СНиП?» – вот и весь разговор. Думай, значит, как заказчика переубедить. А иначе в случае чего дизайнер виноватым будет: куда смотрел? Почему раньше не предупредил? Все находки и успехи клиент обычно приписывает самому себе. А уж любую ошибку или огрех обязательно возлагает на архитекторов и строителей.
Слава Богу, сегодняшний заказчик был человечек настолько привыкший к главенству женщин, что к аргументам Насти хотя бы прислушивался. Он ведь и сам на деле лишь муж своей жены, живет тем, что выполняет указания супруги и тещеньки. Теперь, к примеру, постройкой дома для них занимается. А благоверная его – судья, и остается только догадываться о том, откуда у нее взялись миллионы на строительство особняка в ближнем Подмосковье.
Наконец, Капитоновой с четвертой попытки удалось сформулировать аргумент, который подействовал на лысого, плюгавого мужика: «Прихожая ведь помещение по своим функциям проходное. Пришел – разделся. Оделся – ушел. А тут вдруг камин. Ни у кого даже желания не появится его рассмотреть, посидеть у камелька. А будет он в гостиной – вы шкуру оленью или медвежью бросите, кресло поставите, сядете у огонька, ноги вытянете, станете виски попивать. Знаете, как у меня муж – приедет в пятницу после трудовой недели, усядется и готов часами за пламенем наблюдать». И хоть это дважды вранье, не было на даче у Насти камина, и не сиживал, соответственно, рядом с ним супруг (даже трижды ложь, потому что и мужа, собственно говоря, в последнее время вблизи не наблюдалось) – однако на клиента подействовало.
Потом пришлось бороться с желанием контрагента объединить все ту же прихожую (далась ведь ему!) с гостиной. Подействовал довод: «Представьте, гости пришли, ботинки снимают, и тут же, в пределах видимости, стол накрыт!» А после удалось уговорить в доме, проектируемом в стиле шале, отказаться от хай-тековой, без перил и балясин, лестницы. И убедить, что массивная каменная беседка в саду в классическом стиле, с ионическими колоннами рядом с домом, построенном в альпийском стиле, смотреться не будет.
Словом, закончила и отвязалась от заказчика Настя только в половине девятого. Ощущение – будто трактор вытянула из трясины. Столько крови он выпил – и ради чего? Чтобы она пополнила счет фирмы на пару поганых тысяч евро. А в конечном итоге, чтобы в Подмосковье появилась еще одна громадина. И чтобы, раздуваясь от гордости, жена-судья и муж ее хвастали бы перед гостями своим отменным вкусом – который на деле лишь заимствован у Насти с Вернером.
Она надела дубленку и пошла по опустевшим коридорам НИИ (как и многие фирмы средней руки, они снимали офис в близком к разорению научном институте). Срочно хотелось как-нибудь забыться от поганой действительности. Например, влюбиться. Или хотя бы напиться.
А на стоянке автомобилей, где был припаркован лишь капитоновский одинокий «Лексус», ее ждал сюрприз: Эжен. Словно услышал мысли Насти!
Сологуб сиял начищенным самоваром.
Евгений вытащил руку из-за спины и протянул ей букетик – скромный, но дорогой и, похоже, собственноручно им составленный. Потому как блистали в нем любимые Настины ирисы и тюльпаны.
– С чего вдруг? – изумилась она.
– А ты не помнишь?
– Нет.
– Странно. Сегодня день нашего бракосочетания. Больше того – серебрянаясвадьба. Двадцать пять лет назад мы с тобой расписались.
У Насти вдруг мгновенно закружилась голова. И вспомнилось свадебное платье, в котором не было карманов и не положишь две копейки, чтобы позвонить адвокату, и мысль о том, что все ее предали: и мать, и Эжен, и даже Арсений. И жалость к Арсению, который страдал безвинно, и она своей свадьбой с Сологубом его предавала. Как оказалось потом, именно в тот день оглашали Сенечке приговор.
– Откровенно скажу: не самый лучший день в моей жизни, – грустно улыбнулась она.
– А в моей – лучший. И я хочу его отметить.
– Мы б его отметили, когда б ты не бросил меня в Венеции. И не предпочел мою мать.
– Ты первая сбежала от меня к своему Сенечке. Но ладно, дело прошлое. Не хочу, чтобы мы сегодня ссорились. Для меня ведь наша свадьба – лучший день в жизни. Давай, поехали.
– Куда?
– Увидишь. И не пожалеешь. Ты же знаешь, я умею выбирать места.
– Точно, – вздохнула Настя. – Умеешь. Что ж, если только ненадолго. Завтра рабочий день. Хочешь на моей машине ехать?
– Нет. Тебе надо выпить. А я сегодня сачкану. Ради тебя. Мой «Мерседес» на улице. А твоя машинка пусть постоит здесь до завтра, отдохнет. Я тебя потом до дома провожу.
Ехать оказалось недолго, да и машин на улицах было немного: то ли вечерние пробки уже закончились, то ли и впрямь новому мэру удалось с ними справиться.
В салоне молчали, слушали джаз. Эжен неожиданно спросил:
– Настя, ты не обращала внимания, за тобой следят?
Капитонова вздрогнула и вдруг вспомнила фотографии, которые ей доставили неизвестно откуда: снятый скрытой камерой Арсений в кафе с какой-то девкой.
