Текст книги "Исповедь черного человека"

Автор книги: Анна и Сергей Литвиновы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Но, слава богу, они с Галей встретились. Вдобавок Иноземцев был на катке с Радиком, а Галя – с Жанной.

Две подруги тогда, каждая для себя, благоразумно решили, что плохой мир лучше доброй ссоры, и снова стали проводить свободное время вместе, хотя не так часто и не столь близко, как раньше.

Все четверо молодых людей, познакомившихся в Бийске, разумеется, тут же узнали друг друга. Завязался простой и милый разговор. Радий немедленно начал ухлестывать за Жанной. Он прекрасно помнил, как за ней ухаживал Вилен (и даже, кажется, имел в поезде определенный успех). Радику захотелось взять у Слона реванш. Не таким уж он был и беззаботным – немедленно сдал товарища: «Наш Вилен сегодня находится у ног своей будущей жены!» Облачко если и затуманило при этих словах чело Жанны, то лишь на краткий миг, которого студент даже и не заметил. Она с благодарностью стала принимать ухаживания Рыжова. Владику делать было нечего – только оказывать знаки внимания Гале.

Каток, конечно, идеальнейшее место для первого свидания или развития отношений. На начальном этапе – что может быть удобней! Ты, словно бы случайно, как джентльмен, поддерживаешь свою даму за локоток… потом за талию… за попу… Касаешься руки, помогаешь подняться в случае падения… Раскручиваешь… Едешь парой, сцепившись крест-накрест руками… Словом, на катке ухажеры времен пятьдесят восьмого года (впрочем, как и нынешние) могли продвинуться гораздо далее, чем позволяли обычные свидания с посещением кино, театра или даже ресторана.

Как воспитанные люди, друзья в тот вечер проводили девушек домой, до их общежития в Лефортове. Когда возвращались обратно, склонный к романтике Владислав даже подумал: как хорошо! Мы с другом не только учимся вместе, но и работаем, и за двумя подружками ухаживаем! Как все-таки благосклонна и интересна бывает судьба! Договорились встретиться с девушками у парка через неделю, в тот же час.

Спустя неделю появилась одна Галя. А что же Жанна?

– Она приболела. Простыла. Нос заложен, кашель, и температура поднялась. Велела кланяться.

Радий решил: неужто я не джентльмен – и совершил то, что от него, наверное, ожидалось: бросился в общежитие навещать. Галя с Владиславом остались одни, не считая массовки на катке. За прошедшую неделю чувство Владика к девушке как раз кристаллизовалось. Ему было приятно с ней, интересно и весело. К тому же она была чудо как хороша в своем белом свитере, раскрасневшаяся от коньков, с черной косой. Плюс, когда он касался ее руки, испытывал нечто похожее на легкий удар тока.

Иноземцев решил, что он влюблен. Они катались, разговаривали, и каждое ее слово казалось исполнено тайного, скрытого смысла, понятного лишь влюбленному, любящему сердцу.

Он, к примеру, спрашивал:

– Читала ли ты Ремарка?

– О да! – отвечала она. – «Три товарища» прекрасная книга. Самая лучшая на свете про любовь, на мой взгляд.

– А разве этот роман уже переводили? Я только «На Западном фронте без перемен» прочел.

– А я читала в оригинале. Мне тетя из ГДР привезла.

– Ты знаешь немецкий?!

– Ну, как говорится, со словарем. Я ведь будущий учитель.

– А я только инглиш знаю. «Хау ду ю ду, хау ду ю ду, я из пушки в небо уйду!» – пропел он с якобы американским акцентом.

Вот такие светские беседы на катке – и по дороге в общежитие, когда он набился ее провожать, они вели. Притом ничего более интимного, чем полуслучайные касания, Владику она не позволяла. Когда он постарался проехаться по льду, взявши ее за талию, девушка строго сказала: «Но-но!» А когда на прощание во дворе общаги попытался притянуть, та высвободилась со смехом: «Люди кругом, смотрят!» – и дружески протянула ему руку.

Радик, напротив, хоть и вернулся в мансарду раньше, чем Владислав, был весь взвинченный. Владик словно бы скучающе молвил: «Ну, как? Навестил больную?» Друг сначала постарался отшутиться, но когда Иноземцев впрямую спросил:

– Ну, что она? – его сосед по-гусарски сморозил:

– Видел левую грудь, – и добавил: – Ввиду болезни в губы не целовал. Только в область декольте.

– Ф-фу, как вы грубы, товарищ сержант, – сказал Владислав, однако сам с завистью подумал: вон, приятель за два свидания как продвинулся, а я дальше прощального рукопожатия не пошел!

Впоследствии друзья на совместные свидания не ходили, каждый двигался своим курсом. Однако курсы эти хоть и были параллельными, скорости у пар оказались разными. Любовные успехи Радия стали серьезно опережать достижения Владислава. После каждого нового свидания тот сладостно докладывал: целовались. На следующий раз: был допущен до грудей. Потом: ласкались! Без одежды! Я раздел ее!

А потом – уже в начале июня – Радий в мансарду в ночь с субботы на воскресенье не вернулся. Приехал прямо на работу в Подлипки в воскресенье сытый, довольный, как объевшийся сметаны кот. Тут и спрашивать было не надо, чтоб понять: у них наконец-то все свершилось, он Жанну покорил и сам стал, наконец, мужчиной! Вот это да! Без брака! И даже без объяснения в любви!

Владик за то же время добился лишь прогулки да пары робких поцелуйчиков. Умом он понимал, конечно, что продвижение тем маршрутом лишь в малой толике зависит от его собственных умений и способностей. На девяносто процентов, если не больше, его успехи определяются девушкой. Что он мог поделать, если Галя уклонялась от его поцелуев, отрывала руки от плеча и талии и ускользала, когда он хотел ее обнять?

Владислав решил применить излюбленный мальчишеский способ: слегка подпоить подругу сладким вином или шампанским, благо финансы позволяли. Позвал Галю в ресторан «Центральный» на улице Горького, да только та категорически, наотрез отказалась даже пригубить спиртное. Так и осталась откупоренная бутылка «Южной ночи» нетронутой на столе.

Владик думал даже объясниться! Позвать замуж! Если разобраться, жених он солидный – без пяти минут инженер, с хорошей работой, с подмосковной будущей пропиской! Пан или пропал? Почему бы не кинуться очертя голову в омут – а там, глядишь, и выплывешь?

Однако молодой человек пытался усмирить чертика, который так и подмывал его: скажи ей о своих чувствах! Скажи! Но… Благоразумие все-таки брало верх. Или осторожность. Да просто ужасно было, а вдруг Галя скажет: нет, прости, любви у меня к тебе нет, давай останемся друзьями. А ведь она скажет! И тогда придется расстаться. Навсегда! Ведь он ни за что не согласится на незавидную, оскорбительную роль «просто друга» при недоступной королеве. Нет, лучше уж длить мучительную неопределенность, чем слышать определенный, ужасный отказ.

«Да, да, я даже согласен на любовь без постели, – думал Владик. – Это лучше, чем постель без любви. Мне с Галей хорошо вдвоем, интересно, правильно? Доставляет удовольствие просто быть рядом, ухаживать, защищать, трепаться с нею о том о сем? Да, доставляет. Что ж, тогда пусть все идет, как идет!»

Встречались они, даже при всей Владькиной загрузке, раз, а то и два в неделю. В подлипкинском «ящике» культмассовый сектор то и дело давал своим работникам дефицитные билеты в Большой, в Сатиру или в Малый. Вот Владик и убегал с работы вовремя – чего большинство итээровцев позволить себе не могли, но он-то пока техник! И мчался на электричке к Гале на свидание, вел ее в театр, угощал в буфете свежесваренным кофе и пирожными (от шампанского она по-прежнему отказывалась). Потом он провожал ее в Лефортово, спешил к себе в Тушино, чтобы назавтра электричкой в семь пятьдесят пять с Ярославского вокзала снова ехать в Подлипки. Задания институтские делал в общественном транспорте, стоя: электричка, автобус, метро – все переполнено. Но, несмотря на бешеный ритм (а может, благодаря ему), усталости Иноземцев не чувствовал. Наоборот: испытывал подъем, чуть не зашкаливающий восторг. Он молод, красив, здоров. Он сыт, у него есть крыша над головой – и блестящая перспектива. Что еще надо для полного счастья?

Любви хочется? Ничего, придет и любовь. Он добьется ее, рано или поздно. Если потребуется, возьмет Галю измором.

Росту настроения и самоуважения способствовало и то, что Константин Петрович Феофанов, некогда пригласивший парней в ОКБ на стажировку, в мае добился, чтобы Иноземцева с Радием Рыжовым перевели от расчетчиц в его сектор. Хватит быть техниками, пора становиться инженерами! Долой рутину!

Только тогда ребята узнали, как же называется сектор Константина Петровича: он именовался сектором «Ч» девятого отдела ОКБ-1. Буква «Ч» здесь означала – «человек»! Да, проектанты и конструктора сектора создавали изделие, на котором первый человек – наш, советский человек! – должен был совершить самый первый в истории человечества полет на орбиту Земли.

Константин Петрович и тему курсовой дал своим студентам такую, что в первый момент захватывало дух: «Техническое задание на проектирование капсулы для полета человека на околоземную орбиту». И однажды, несмотря на занятость, он ближе к вечеру уединился с Владиком и Радием. Он пригласил их в свою крошечную выгородку – каморку, образованную в огромном зале для проектантов и конструкторов как бы спинами двух книжных шкафов. Феофанов сказал девочке-технику не подзывать его ни к городскому, ни к местному телефонам: «Если только вызовет ты сама понимаешь кто». Несмотря на то, что шел девятый час вечера, все сотрудники отдела «Ч» еще были на работе, у своих столов и кульманов.

В «кабинетике», потирая красные от недосыпа глаза, начальник сектора сказал:

– Итак, друзья мои, думали вы долго, и теперь я хочу услышать: что вы думаете, какими требованиями должен обладать аппарат для полета человека за пределы стратосферы, в заатмосферное пространство. А для начала разомнем нашу фантазию. Сыграем в игру: как сей аппарат для путешествия человека будет у нас называться?

– Звездолет, – быстро сказал Радий.

– Космолет, – подбавил Владислав.

– Ракетоплан, – перебил Радий.

– Ракетолет!

Повисла пауза. Оба молодых человека задумались, поглядывая друг на друга.

– Неплохо, – подвел итог Константин Петрович. – Я тоже предлагал и предлагаю название «космолет» – как и вы, Владислав, – однако ЭсПэ, скажу по секрету, склоняется к другому: космический корабль. Ну, или корабль-спутник. В нем, конечно, много романтики, в нашем Главном. А может, молодость в Одессе играет свою роль, но хочется ему назвать капсулу именно кораблем. Да-да, алые паруса, каравеллы, бриги, шхуны… «Я список кораблей прочел до середины…» А так как широко известно, что в нашем КБ могут существовать лишь два мнения – Сергея Павловича и неправильное, боюсь, что его название победит, и в русском языке, да и в других языках мира, останется именно космический корабль…

Владик почувствовал, что Константин Петрович, человек другого поколения, относится к Королеву иначе, чем Флоринский. Для Флоринского тот был соратником и другом. Иное дело гораздо более молодой Феофанов. Тот, видно было, тоже испытывает к ЭсПэ большое уважение – однако в то же время отзывается о нем так, как взрослые, выросшие и добившиеся чего-то в жизни сыновья отзываются о собственном отце. Бесспорно – с пиететом и обязательно – отдавая ему должное. Но, в то же время, сквозит обычно в них снисхождение к старикам. Они как бы никогда не забывают, что отец – человек прошлого, что его время отходит, а время Константина Петровича и других сыновей – настает.

– А теперь продолжим наши игры, – скрытой цитатой из Ильфа – Петрова сказал начальник, и от этого Владик почувствовал к нему дополнительную симпатию. – Вопрос второй: какое вы, коллеги, дали бы собственное имя первому космолету – ну, или кораблю – с человеком на борту?

– «Мечта», – выпалил Владик.

– Фу, – скривился Константин Петрович, – звучит как название пельменной.

– «Звезда», – парировал Радий.

– По-моему, слишком в лоб.

– «Добрый молодец», – постарался реабилитироваться Владик.

– Попахивает лубком.

– «Стрела».

– Кажется, есть такой кинотеатр.

– «Танк», – вдруг с совершенно серьезной миной молвил Радий.

– Почему – танк? – искренне изумился Константин Петрович.

– А по требованиям режима. Чтобы никто не догадался. Ни один шпион.

Начальник расхохотался и пожал Радику руку. Ему сразу пришли на ум доходившие до маразма требования секретчиков и режимщиков. Например, почтовый адрес полигона в Тюратаме, казахстанской пустыне, значился как Москва-400. А новый, северный полигон, создаваемый в Архангельской области, под Плесецком, имел почтовый адрес: Ленинград-300. И кодовое название северного полигона было «Ангара», при том что до реальной сибирской реки Ангары его отделяло едва ли не десять тысяч верст. Но, как и у всех людей, работавших на закрытом предприятии, у Константина Петровича была привычка: попусту о секретных вещах ни с кем, даже с самыми близкими, не болтать. И не выдавать лишнюю информацию. Поэтому вместо того, чтобы развить тему безудержной советской секретности, он лишь бросил Радию:

– Молодец. Чувство юмора имеется. И фантазия у вас обоих, товарищи, богатая. Может, именно вам предстоит придумать название первой ракеты, летящей на Марс.

Самое интересное, что тогда предположение КаПэ про название корабля до Марса не показалось ни ему самому, ни Владику, ни Радию утопическим или фантастичным. Они, все трое, даже не сомневались: вот сейчас они обсуждают первый аппарат с человеком на борту, а через несколько лет станут именовать изделие, на котором человек полетит к Луне. А еще спустя года три-четыре и до Марса доберутся.

– Однако я должен сказать, товарищи, – продолжил КаПэ, – что вы, конечно, не первые, кто думает над именем изделия. Возможно, и не последние. И у нас, в нашем внутреннем «кабэшном» конкурсе, сейчас побеждает название «Восток». Оно и ЭсПэ нравится, и мне. Редчайший случай, чтобы наши с ним мнения совпали. Хорошее имя – «Восток», не правда ли? Подходящие ассоциации вызывает. Как говорится: ветер с Востока побеждает ветер с Запада. То есть, иными словами: опять мы своим космолетом, или, если угодно, кораблем, вломим американцам по первое число.

– А ничего, – заметил начитанный Владик, – что про ветер с Востока и ветер с Запада сказал не кто-нибудь, а Мао Цзэдун? Он хоть и коммунист, и лидер дружественного государства, да все ж таки не совсем наш, а китаец?

– А вы думаете, – улыбнулся тонкими губами КаПэ, – они там, – он выразительно показал пальцем на потолок, – и я не ЭсПэ сейчас имею в виду, а более высоких товарищей, читали Мао Цзэдуна?

Владик еще раз поразился резкости говорунов здесь, в «ящике». Да еще прямо на рабочем месте, где, наверное, режимщики каждое слово прослушивают. Воистину, сотрудникам секретного КБ разрешалось гораздо больше свободомыслия, чем даже студентам столичного вуза.

– Ладно, – начальник сектора сделал жест, будто отметая все, о чем они говорили раньше. – Это была лишь разминка. Теперь займемся серьезными техническими вещами. Итак, слушаю ваши предложения: какой должна быть капсула для полета человека? То есть космолет? Ну, или космический корабль? Необходима система, которая позволит человеку возвратиться на Землю. Например, крылья и реактивный двигатель, работающий в атмосфере Земли. Или – вертолетный винт.

– Да, – молвил КаПэ, – как вернуться с орбиты – это практически самое важное. Но у нас, прошу учесть, имеется серьезное ограничение по весу: более четырех с половиной тонн мы вывести на околоземную орбиту не сможем. И еще. Согласно решению ЭсПэ, единогласно поддержанному и мной, и советом главных конструкторов, каждая система космолета должна быть продублирована как минимум дважды. Причем дублирующая система должна быть построена на совершенно ином принципе, чем основная. Поэтому я немного облегчу вам задачу. И хотя нашему Главному очень нравится идея посадки с использованием вертолетного винта, и он даже уговорил смежников начать ее разрабатывать, мне почему-то кажется, что садиться мы будем в неуправляемом режиме. Забросить на орбиту систему, обеспечивающую управляемый спуск, нам не хватит возможностей «семерки», нашей ракеты-носителя. А другого носителя пока нет. Поэтому давайте, коллеги, проработаем сейчас этот вопрос глубже: какие требования должен выдерживать неуправляемый спускаемый аппарат, чтобы совершить успешную посадку?

– Думаю, понадобится мощная теплозащита, – сказал Владислав. – Космолет будет двигаться по орбите с первой космической скоростью, а это, извините, больше восьми тысяч метров в секунду. При вхождении в плотные слои атмосферы, даже под углом, максимально близким к нулевому, будет возникать сильнейшее трение. Я уверен, что изделие будет разогреваться до сверхвысокой температуры.

– Нужен двигатель, – возразил Радий. – Чтобы обеспечить предварительное торможение в безвоздушном пространстве перед входом в атмосферу.

– Принято, – в стиле аукциониста хлопнул ладонью по столу Константин Петрович. – И теплозащита принимается, и тормозной двигатель.

– Понадобится также парашютная система для мягкой посадки, – добавил Радий.

– Разумеется. Но вернемся к вопросу о входе капсулы в плотные слои атмосферы. До какой температуры она будет раскаляться? Как будем отводить от нее тепло? Как защитить от жара человека? Какой должна быть форма спускаемого аппарата?

Ну и вопросики! Владик беспомощно глянул на друга и на КаПэ:

– Так сразу не скажешь. Надо считать.

– Вот именно, – развел руками руководитель. – Но – по первым прикидкам?

– Космолет должен быть плоским, как тарелочка, – предложил Владислав. – Или как камень-голыш. Чтобы – как блинчики на пляже печешь – отскакивал от атмосферы, а потом снова входил в нее.

– Блестящая идея. Пока, правда, непонятно, сможем ли мы просчитать траекторию в момент посадки, но идею вашу надо записать. А что вы, юные гении, скажете по поводу шара?

– Изделие будет неустойчивым, – усомнился Владик, – станет кувыркаться во время спуска.

– Неустойчивым? – азартно переспросил КаПэ. – А ну, пойдемте.

Он стремительно вылетел из своего закутка и быстрой походкой понесся через комнату, полную кульманов, сотрудников и столов, в сторону лестницы. Рядом с площадкой третьего этажа помещался стол для настольного тенниса – там постоянно кипели сражения, Владик с Радием иногда в обед резались. Сейчас проектанты тоже бились двое на двое, однако КаПэ не обратил на них никакого внимания. Попросил запасной целлулоидный шарик, вынул из кармана пластилин и налепил на спортивный снаряд небольшую нашлепку.

Пояснил:

– Таким образом мы смещаем центр тяжести изделия. – И скомандовал Радию: – Ты иди на площадку второго этажа. – А Владику: – А ты на первый.

Когда друзья заняли свои места, Константин Петрович бросил в пролет утяжеленный шарик. Радий восторженно крикнул со второго этажа:

– Летит не кувыркаясь!

Владик на первом закивал, мол, подтверждаю, и поднял вверх большой палец.

Потом они втроем вернулись в закуток Феофанова и продолжили обсуждение будущего космолета – космического корабля, углубляясь в тему все сильнее. Увлеклись настолько, что, когда окончательно вышли от КаПэ, Владик поразился: вроде бы начинали, когда за огромными окнами КБ сияло вечернее неспешное солнце, а теперь на улице тьма-тьмущая. Глянул на часы: три часа пронеслось, а он и не заметил!

А перед уходом КаПэ сказал:

– Теперь вы быстренько просмотрите мои записи и запомните как можно больше. Эти ваши же, по сути, идеи понадобятся вам при подготовке курсовика – а потом и диплома. Хотя тут вопросов затронуто столько, что на три диссертации хватит. Вам – на кандидатские, а мне – на докторскую, дай бог всем нам со временем защититься.

– А зачем запоминать?

– Вы ж понимаете, что режимщики никогда не дадут вынести записи с объекта, а сдавать их в спецчасть слишком много мороки. Поэтому – тренируйте память.

Когда они по очереди просмотрели записки, он отобрал у них листочки, скомкал, бросил в объемную пепельницу и поднес спичку:

– Не будем расстраивать наш первый отдел ^[3] 3
  В советских «почтовых ящиках» первый отдел традиционно ведал секретностью и организацией режима.


[Закрыть].

Записки бодро занялись.

Глава шестая

Галя

Июнь 1958 года

– Расскажи, подруга, что у тебя с ним?

К следующему лету осенняя ссора между Жанной и Галей оказалась почти забыта. Но все равно мутноватый осадок оставался, и прежняя доверительность между ними так и не восстановилась. А когда они сдали первый летний экзамен, Жанна, до сих пор чувствовавшая легкую вину перед подругой, купила тортик и бутылку сладкого вина «Черные глаза». Предложила посидеть дома вдвоем. Галя с той злосчастной осенней ночи в дачном поселке спиртных напитков так ни разу и не пила. Даже в Новый год шампанского не пригубила. Подружка начала ее уговаривать:

– Не бойся ты уже! Выпей. Никого мы сюда не пустим. И если что, я тебя в обиду не дам.

И все-таки уговорила. Галя сделала несколько глотков, в голове блаженно зашумело, и внутри будто кто-то отпустил невидимые вожжи – так стало хорошо и покойно!

– Слушай, – чуть заплетающимся языком проговорила она, – может, я алкоголик? Что ж мне от вина так хорошо делается?

– Ага, – усмехнулась подруга, – ты алкоголик, который ничего не пьет.

И тут, воспользовавшись редкой расслабленностью подруги, Жанна задала сакраментальный вопрос об отношениях с Владиком. Ведь Галя молчала, как партизан, и за прошедшие три месяца знакомства даже имени своего ухажера в разговоре с подругой не упоминала.

– Нет, лучше первая ты скажи, Жанка. Что у тебя-то с Радием?

За период начиная с марта, что длились их отношения, Жанна о них рассказывала охотно – однако поверхностно, не глубоко, не до донышка: «Ходили в кино… Целовались… Он мне подарил букет…» А сейчас вздохнула:

– Чувствую я – не мой он. Как моя бабушка говорила: герой не моего романа. Ты скажешь: заелась, всем парень хорош. Я то же самое себе говорю. А сердце шепчет: не то.

– А он тебя замуж звал?

– Слава богу, нет, – беспечно откликнулась Жанна.

– А вообще о вашем будущем говорил? Как он себе его представляет? Вместе с тобой – или порознь?

– Да уж, наверно, вместе. Хотя ты права, он мне ничего по этому поводу не заявлял.

– Смотри, оставит тебя этот лучший на бобах, да еще, не дай бог, с ребеночком!

– Ох, Галка, ты лучше, чем агитацию проводить, сказала бы, как у тебя самой на личном фронте? С этим Владиком?

– Ты знаешь, мне кажется, он меня любит, – с серьезной печалью молвила Галя.

– Ну, удивила! Это с первого взгляда на вас двоих видно, что любит. А ты его?

– А что тут скажешь? Он хороший, добрый, сильный, умный… Только – знаешь? Я к нему ну ничегошеньки не чувствую. Как будто бы он стол. Или шкаф.

– Шкаф не будет тебя в Большой театр приглашать. И конфетами «Мишка» кормить.

– Да я понимаю все, понимаю. Но что ж я с собой-то поделаю!

– Ох, Галечка! Насколько ж это лучше, когда тебя любят, а не ты.

– Ну, и что же, Жанка, мне теперь делать?

– Как – что? Тебе что – противно, когда он тебе букеты дарит? В театр приглашает? Стихи читает?

– Да нет, просто, когда он начинает рядом дышать и за руку меня цапает, мне смешно немножко.

– А ты поставь себя на его место: он хочет быть с тобой, а ты ему ни крошечки любви не даешь. Так ведь он разочаруется в тебе и уйдет.

– Ну и пусть уходит.

– А ты не разбрасывайся. Пробросаешься! Ты лучше с другой стороны о ситуации подумай. Со стороны головы и разума, а не чувств. Скоро распределение. Владьку твоего, ты говорила, оставляют в Подлипках, прописку подмосковную ему дадут. А тебя, если не он, загонят за Можай.

– Ой, да мне все равно.

– Ох, не зарекайся!

Поговорили они хорошо и даже перед сном потрясли друг дружку за мизинчик, как в детстве: «Мирись, мирись, мирись и больше не дерись. А если будешь драться, я буду кусаться».

Однако все равно Галя перед Жанной была не до самого конца откровенна. Она ничего не сказала ей, однако в ее жизни уже была страсть. Но страсть ту она питала не к парню и не к мужчине. Объяснить это свое чувство или даже рассказать о нем она не взялась бы никому, даже Жанке. Что-то странное было в нем, почти запретное и постыдное. И она стеснялась о своей любви рассказывать хоть кому-нибудь. Потому что главной любовью в ее жизни была – любовь к небу. К прыжкам. К парашютам. Всю неделю, начиная с позднего вечера в воскресенье, когда она, наконец, возвращалась после полетов домой в общежитие, она начинала мечтать о следующем выходном и о том, как они с ребятами из аэроклуба снова поедут на аэродром. Залезут в грузовик, разлягутся на парашютах, и все будут свои: Борька, Витька, Толик, инструктор Василий… И у них будет свой язык, свои шутки, песни, подначки и разговоры. И еще ей нравилось, что она, как ни крути, в аэроклубе одна, а парней вокруг много, и почти все они (кроме дурачков, которые ее совсем не замечают) относятся к ней по-рыцарски. Ухаживают, подсказывают и помогают.

Но самое большое наслаждение все-таки было, когда небеса давали хорошую погоду и они поднимались на «Аннушке» в небо. И она, вместе со всеми, взвевалась – а потом они летели с высоты, летели, как птицы. Как соколы, падающие вниз, испытывали блаженное чувство полета – и видели увеличивающуюся с каждой минутой, надвигающуюся, растущую землю…

Она никому не рассказывала о своей страсти, и даже в разговоре с Владиком старалась выглядеть равнодушной. Ограничивалась обыденным: «Да, в субботу мы поедем на аэродром… Да, буду прыгать с парашютом…» Однако когда Иноземцев вдруг попросился поехать на прыжки вместе с нею, она чуть ли не испугалась, будто раскроют ее тайну, застанут на чем-то греховном – и отшучивалась, отнекивалась, покуда Владик, наконец, не отстал.

Даже домой, к маме, в свой любимый поселок Галю тянуло уже далеко не так сильно, как раньше. Когда приехала туда в летние каникулы, сдав сессию досрочно, она порадовалась, конечно, мамочке и всем своим – но уже через неделю, проведенную дома, стала скучать, грустить, томиться… А еще через неделю удрала за сто километров в областной центр, нашла там аэроклуб, показала свой паспорт и прыжковую книжку, убедила местное «досаафовское» начальство, что она умеет, и ей разрешили пару раз прыгнуть.

А уж когда ее взяли в сборную команду «Буревестника» и в конце июля ей домой пришел телеграфный вызов на сборы – вот когда была настоящая радость! Вот где она по-настоящему отдохнула и пожила полной, подлинной жизнью: на парашютных сборах.

В итоге к сентябрю, к началу следующего учебного года Галина Бодрова совершила уже более ста прыжков и получила первый спортивный разряд.

Вилен

Сентябрь 1958 года

Свадьбу назначили на двадцатое сентября.

В те времена шумных свадеб, как правило, не играли. Брачующиеся обычно скромненько шли со свидетелями в загс, расписывались, а потом устраивали пирушку – в общежитии или, если женился москвич (москвичка), у кого-нибудь дома. Платьев и костюмов свадебных не шили, ни на какой медовый месяц ни в какие путешествия не ездили, не существовало и украшенных пупсиками и ленточками кортежей. Разумеется (говорим это специально для тех читателей, которым не исполнилось тридцати), не могло идти речи ни о каком венчании в церкви. Тех, кто, не дай бог, венчался, без разговоров выгоняли из комсомола, что автоматически означало: до свиданья, институт; прощай, карьера!

Вилен и Лера тоже хотели пожениться как все: сходить в загс, а потом посидеть если не в общаге, то в квартире невесты на Кутузовском. Однако владетельные родители Старостины, Ариадна Степановна и Семен Кузьмич, настояли: гулять с размахом.

Родители невесты на Вилена произвели большое впечатление, особенно отец.

Впервые Кудимов был представлен Старостиным-старшим на Первое мая: а что тянуть, скоро распределение?! Пришли к ним в гости вечером, после демонстрации, с Лерой вдвоем, как порядочные, с бутылкой вина и тортиком. Ариадна Степановна дирижировала семейным обедом. В кухне имелась даже прислуга, что Вилен видел только в комедиях о советских чинушах и бюрократах. Как и положено было в порядочной советской комедии, теща поначалу не приняла зятя из простой семьи:

– Откуда, говорите, вы прибыли? Из Иркутска-45? И что, это и впрямь в тайге? А вы с вашим батей на медведей охотились? Ах, только на глухарей!

Вилен не знал, что в тот же вечер, после его ухода, сиятельный отец невесты всыпал зарвавшейся матери по первое число:

– Это чьи я слышу благородные вопли?! Ах, из Иркутска, ах, медвежий край! Кто же это говорит? Ах, это сиятельная княгиня Ариадна Старостина, в девичестве Прокопенко, свой поганый ротик открывает! Небось забыла, как при проклятом царском режиме вдесятером в одной избе вместе с курями и теленком проживали! Зять ей, вишь ты, не мил! Издалека приехал, из городка военного, да под Иркутском! А ты что, хлюпика московского дочери приглядела? Стилягу с коком в зятья хочешь? Того, что в коктейль-холле с соломинкой сидит? Ну-ка, отставить снобизм столичный! Зятя принимать со всем тебе уважением!

Ариадна Степановна супруга побаивалась. Он мог не просто пропесочить, но и матюком бабу неразумную поучить. А мог и физическое воздействие оказать: бил больно, но аккуратно, так, чтобы никакой врач синяки не срисовал и никакого персонального дела ни один самый сволочной партком не склеил.

А Семену Кузьмичу сразу Вилен понравился. Он ему его самого молодого напоминал, как он в двадцать первом пришел в Москву за лучшей долей. Семена, конечно, никто тогда не поддерживал, приходилось самому дорогу вверх торить. Да ведь не подвело чутье, оказалось воистину звериное: не связался же ни с какими оппортунистами, троцкистами или промпартией. Все время линии Ленина – Сталина придерживался, вот и выгреб куда следует. Ни в тридцать седьмом не пострадал, ни в войну не убили. Выслужился, выбился. А теперь самое время молодым содействие оказать. Дочку все равно, рано или поздно, пришлось бы от себя какому-нибудь хлысту отдавать – закон жизни. Так уж лучше силачу и прохиндею сибирскому, чем столичному пустоцвету!

Он Вилена попросил прокачать своих друзей из органов. Те не только в анкету к нему заглянули, но и в медкарту. Не нашли ни связей порочащих, ни родственников за границей, ни репрессированных в роду. И здоровье без замечаний, отменное, сибирское.

И с первого же дня знакомства установилась у Семена Кузьмича с Виленом невидимая симпатия, дружелюбная связь. Он и в самый первый раз, на майский день, его в кабинет к себе пригласил, не без умысла: раздавили бутылку армянского, и тесть будущего зятя и сам проверил. Что у трезвого на уме – у пьяного, как известно, на языке.

Пить и удар держать Вилен умел, что Старостину-отцу понравилось. Разговор душевный меж ними состоялся, из которого Семен Кузьмич сделал однозначный вывод: парень женится, конечно, не по любви большой, и слава богу, что у него нет в голове этих глупостей. Но и человек он не совсем уж вроде подлый: сделать карьеру благодаря связям жены, а потом бросить не собирается. И сила в нем, похоже, есть. Сумеет будущую супругу в руках держать, а то ведь они, бабы (и собственная прекрасная дочь – не исключение), в твердом направлении со стороны муженька нуждаются. Вот и Вилен сможет править, куда надо. Будет верой и правдой служить интересам семьи. Ну, а если вдруг от дочери отступится, тут тестюшка в бараний рог-то согнет. Это Семен впрямую ему при первой встрече сказал – и парень вроде усвоил.