Текст книги "Белые искры снега"

Автор книги: Анна Джейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

На этом этапе самым забавным – естественно, не для меня, а для учеников – был случай, когда перемене во время сдвоенного занятия, когда я отлучилась из кабинета, а Ярик и его дружки вытащили из системного блока школьного компьютера флешку. Они немного поколдовали над презентацией, а потом также тайно вернули назад. В результате, когда я ее включила, дабы наглядно продемонстрировать ученикам кое-какой материал, раздалась разухабистая музыка и скрипучий голос, чувственно исполняющий всем известную блатную песню:

Речь держала баба, звали её Мурка,

Хитрая и смелая была.

Даже злые урки – и те боялись Мурки,

Воровскую жизнь она вела.

Мурка, ты мой Мурёночек,

Мурка, ты мой котёночек,

Мурка, Маруся Климова,

Прости любимого!

Удивилась не только я – в изумлении пребывали все ребята, таращившиеся на слайд, на котором под темой урока был изображен полуобнаженный Джигурда с широченной улыбкой.

– Это вы про себя включили? – поинтересовался кто-то с последней парты, и класс дружно грохнул. Я, сохраняя достойное лицо, пыталась выключить этот ужас, раздававшийся на весь класс, но с презентацией, куда мелодия и была встроена, что-то произошло, и она заглючила. Думаю, по замыслу дурачков, подстроивших это, презентация должна была листаться сама собой, поставленная на автоматический режим, демонстрируя классу весьма отвратительные картинки и не переставая играть блатной хит, однако я быстро среагировала и просто перезагрузила компьютер, сказав с улыбкой, что шутка была смешной, но, как известно, потехе – час, а делу – время, поэтому раз нам всем так было смешно, теперь следует и поработать. В результате ребята писали незапланированный диктант, благо, у меня с собой было пособие для учителей.

Я, конечно, могла ответить Ярославу на все его глупости, но почему-то решила про себя, что мои стойкость и упрямство, а также равнодушие ко всем его пакостям будут куда более эффективнее, чем заниженные оценки и подстроенные в ответ гнусности, хотя, признаюсь, плюнуть ему на спину мне часто хотелось. Однако я сдерживала себя в этом, решив, что сначала я пройду практику, получу зачет, а потом подготовлю для малыша сюрпрайз. Например, попрошу Темных Сил и Женьку с Ранджи подкараулить его в масках и выбить всю дурь. Я бы тогда и сама с удовольствием пару раз дала ему ногой по ребрам и потаскала бы за русые блестящие волосы, томными прядями закрывающими шею.

Единственное, что я позволяла себе – это подколы на уроках, когда от одного вида Зарецкого меня начинало трясти, но я делала вид, что все хорошо. И лучше мне становилось лишь тогда, когда я понимала, что мой целенаправленный игнор эффективно действует на Принца. Осознавая, что у него ничего не получается, Ярославушка злился, негодовал и. кажется, даже впадал в уныние. Но вообще, конечно, стоит сказать ему спасибо, что он не применял методов прямого насилия. По сути, ему ничего не стоило подстеречь меня вместе с крепкими парнями вечерком и с помощью запугиваний или даже физической силы заставить меня покинуть школу. Однако наш милаш был более менее благородным и предпочитал действовать исподтишка. Наверное, для мальчика это было очередной игрой, не более. А я чувствовала себя игрушкой. И именно это более всего меня раздражало. Да как он вообще посмел, это малолетний идиот, развлекаться за мой счет?

Третий уровень его моральных издевательств имел девиз такой: "Раз сама ты не покинула школу, то я заставлю тебя это сделать!". На этой стадии глупый представитель семейства енотовых решил выгнать меня из школы руками учителей.

Игра для Зарецкого продолжалась. Да, для него это все было не более, чем игра. Знаете, как искренне он смеялся, когда на одном из последних уроков чудаковатый парень с тройной кличкой – Рыжий-Серый-Белый вдруг начал прямо посреди занятия усердно молиться и громогласно явно не существующим богам. Одновременно с этим представлением два придурка, которые доставали меня своим смехом и приколами вдруг стали под музыку "Harlem Shake" изображать трясущихся крокодилов, в воду которым попала плойка под напряжением. А одна из девочек – постоянно смеющаяся коротко стриженная красноволосая неформалка Лера с печатью свободы на челе, вдруг, открыв окно, ласточкой оказалась на подоконнике, стоя на нем толстыми мощными подошвами "гриндерсов" на шнуровке. Она вдруг обратилась к одному из учеников – спокойному и приятному парню-отличнику, который явно этого не ожидал, и стала рьяно объясняться ему в любви.

– Я тебя люблю! А любишь ли ты меня? – спросила она у него театрально, пока я огромными глазами наблюдала сразу три разворачивающихся действа, не совсем понимая, что мне делать.

– Лер, ты чего, слезь, – помотал головой парень.

– Ты меня не любишь? – заорала Лера, и в ее глазах полыхал огонь ненависти. – Тогда я не желаю жить! И прыгну! – и эта дурочка, стоя на подоконнике около открытого окна, занесла ногу над воздухом. Не думаю, что она погибла бы, прыгнув с такого низкого этажа на сугроб снега, да и вообще не думаю, что она стала бы прыгать, но в тот момент я не на шутку испугалась, однако быстро взяла себя в руки и приблизилась к идиотке.

– Лера! – сказала я, – Лера, сле…

Договорить я не успела. Как назло – а, может быть, это было отлично продумано – в кабинет на шум заглянула завуч, женщина советской закалки и строгих нравов, которая именно в это время совершала обход школы. Увидев весь этот балаган, она обомлела, но быстро пришла в себя, велев вести себя прилично и продолжать урок. А сама же после занятия сурово поговорила со Светланой Викторовной и не поленилась позвонить моему куратору, которая в свою очередь перезвонила мне и так здорово отругала, что я готова была провалиться сквозь землю. Не от стыда – от злости.

Наверное, я бы не прошла практику, если бы вовремя после другого урока не увидела у себя под столом две бутылки из-под пива, одну пустую, вторую наполовину полную. Хорошо, что я выкинула их до того, как в кабинет зашли несколько родителей, пришедших на родительский совет, устраиваемый директором по поводу окончания одинадцатиклассниками школы в этом году. Одна из родительниц целенаправленно заглянула под стол, словно ожидая увидеть там что-то интересное, но не найдя ничего, недовольно посмотрела на меня, а после пошла звонить в коридор по мобильнику, и я слышала, как она произнесла не терпящим возражений голосом: "Зачем ты наговариваешь на учительницу?".

Я знала, что за всем этим цирком стоит довольный, как хомяк, Ярослав. Но я опять нацепила на лицо маску человека, которого трудно достать, и его радость была не полной – он так и не мог понять, цепляют ли меня его шуточки или нет. Сообщения он мне более не отправлял, но повадился ходить ко мне на страницу в ВКонтакте и даже нагло попросился в друзья. Я, шипя от злости, приняла его заявку, а после узнала, что теперь состою у него в подписчиках.

Апофеозом тупости Зарецкого стало воровство классного журнала. Он, наверное, думал, что если на моем уроке журнал пропадет, то накажут меня. Не знаю, каким макаром, но Адольф Енотыч уговорил похитить его Мишу, того самого неприятного типа, сыночка истеричной Лилии Аркадьевны, которую я видела в кабинете директора. Во время большой перемены между двумя уроками русского языка в понедельник, пока все были в столовой, как нормальные ученики, Михаил стащил классный журнал прямо со стола и спрятал в собственном рюкзаке. Однако он был или слегка туповат, или слегка неудачлив, а, может быть, и то, и другое, вместе, потому как каким-то образом о том, что Михаил взял журнал, узнали Степа Вшивков, мой милый заступник неформальской наружности, и его приятели. Они, применив к Мише грубую физическую силу, вернули журнал на место еще до звонка на урок и обо всем рассказали мне после занятия, смеясь и прикалываясь, в общем, ведя себя так, словно я – их закадычная подружка. Парни обступили меня со всех сторон в коридоре, рассказывая о том, какой Мишаня мудило, и в тот момент, когда няшка Степа, вообразив себя великим мачо, звал меня на свидание, мимо проходил Ярослав и его свита.

– Тебе. Ой, то есть, вам понравится со мной, – уверенно заявил Степа, которого я больше не звала мальчиком-вшей. – Вот увидите.

– Что я увижу? – улыбнулась я. Мне было все же приятно, что я пользуюсь у учеников популярностью. Ну, если не считать тех двух долбанутых подпевал Зарецкого, пишущих мне изредка любовные послания. В одном из них говорилось, кстати, что если я не отвечу взаимностью, то я очень пожалею.

– Какой я классный, – подмигнул мне Степа. Яр, шагающий мимо, одарил нас таким взглядом, что я, не удержавшись, хмыкнула – так сильно напоминал он мне благочестивую старую английскую леди, увидевшую непотребство. Только что нос не зажал при виде нас, и с презрительным холодным лицом завернул за угол.

– Я знаю, что ты классный, – улыбнулась я Вшивкову и даже потрепала его по волосам. – Ладно, ребята, мне пора. До завтра и сделайте домашнюю работу! Завтра диктант будет небольшой.

– А если я диктант напишу на "отл", – посмотрел на меня Степан веселыми озорными глазами, – вы пойдете со мной на свидание?

– Когда тебе будет восемнадцать – обращайся, подумаю. Все, я пошла. До свидания, мальчики.

– Да через три месяца! – заорал Степан мне вслед под смех друзей. – Через три месяца мне восемнадцать будет!

– Через три месяца и поговорим, – не оборачиваясь, ответила я, естественно, шутя. Степан Вшивков, при всей своей обаятельности и детской непосредственности, которая грозила в будущем перерасти в яркую мужскую харизму, не привлекал меня. Он вообще казался мне маленьким мальчиком. Тот же Принц Кретиныч был взрослее, хотя и он на звание мужчины моего сердца не тянул. Скорее, заслуженно получил бы от меня награду "Антипривлекательность". Единственным парнем, который мне нравился, был Женька, с которым в последнее время мы крайне редко общались Вспоминая его, я стала спускаться по лестнице, но как только я оказалась на первом этаже, как меня кто-то требовательно схватил за рукав. Обернувшись, я увидела Ярослава. В темно-синем жилете, прямых брюках такого же цвета и в белоснежной рубашке с закатанными, как часто он это делал, рукавами, Зарецкий был похож на усердного ученика.

– Что? – вырвав руку, спросила я сердито. – Что вы хотели, мистер президент?

По лицу парня пошли желваки. Брезгливое выражение на нем стало еще сильнее.

– Да так. Ты все еще не надумала признаться моему другу?

– Я надумала признаться тебе.

– М?

– Ты меня бесишь, – бросила я. Он мне, и правда, надоел хуже горькой редьки. Я уже даже начала подозревать его в том, что по отношению ко мне у Ярочки есть какая-то нехорошая "филия", а, может быть, даже мания.

– Ты меня тоже. – Видимо, эти слова не были для енота открытием. – Я в последний раз тебе говорю – если хочешь закончить практику в этой школе, признайся в подставе.

– Мне кажется, это врачам надо признаться в подставе, – нараспев произнесла я. – Они тебе, кажется, справочку нужную не выписывают. О том, что ты, – я легонько коснулась кончиками пальцев правой руки виска, – слегка не с нами. Слегка не здесь. А где-то в своем мирке.

– Думаешь, твои щютки смешны? – скорбно покачал он русоволосой головой.

– Это не шутки, – глядя парню прямо в глаза, ответила я. – Учись принимать реальность, детка.

В это время, как назло, мимо нас прошествовало несколько крепких парнишек лет по пятнадцать-шестнадцать, которых, кажется, использовали, как дешевую, вернее, бесплатную, рабочую силу. По-видимому, они что-то перетаскивали из одного кабинета в другой – и были загружены под завязку. Двое из них, пыхтя, несли шкаф, трое тащили по гипсовой голове, каждая из которых, по всей видимости, принадлежала какому-то крупному ученому. А еще один обнимал, словно любимую, огромный горшок с цветком.

Правда, тяготы физического труда не смогли лишить юные души хорошего настроения – парни шли и задорно хохотали. Когда они проходили мимо меня и Ярослава, собирающегося сказать мне очередную угрозу, вдруг случилось нечто совершенно непредвиденное. Ребятки гордо взошли на лестницу, под которой мы стояли, уставившись друг на друга, словно волки, и тот, кто замыкал процессию, вдруг споткнулся о ступеньку, и умудрился выронить из рук драгоценный гипсовый бюст. Как – ума не приложу. Лысая голова какого-то важного дядьки полетела прямо в меня и Ярослава. В больше степени на меня. А парень, кажется, даже и не осознавал происходящее – он по инерции продолжал хохотать над какой-то очередной шуткой друга.

Мальчишка ржал, аки безумный, его замолчавшие друзья с ужасом уставились вниз, закричав что-то невразумительное, а я, напротив, завороженно уставилась вверх, мысленно готовясь умереть. Не знаю, почему я замерла – меня парализовало от страха. Казалось, что все – эта белая штуковина точно обрушиться на меня, ан нет.

Ведь тут произошло нечто. Нечто страшное, жуткое и невероятное. Каким-то чудесным образом мигом сориентировавшийся Ярослав схватил меня за плечи – резко и очень быстро – и дернул к себе, прижав к груди, умудрившись отскочить чуть ли не на целый метр назад.

Гипсовая голова неизвестного ученного упала ровно туда, где секунду назад стояла я, развалившись на пару частей. Хохот парня, уронившего бюст, наконец, прекратился. Он огромными глазами смотрел вниз, все еще не понимая, что трагедия обошлась, а руки его все еще были подняты вверх, словно до сих пор держали злокозненный бюст.

Тут же стали раздаваться опешившие голоса свидетелей с лестницы. Оказывается, даже в элитной школе дети знают матерные слова. Я бы даже сказала так – в элитной школе знают элитные маты. Потому как некоторые слова из их лексикончика я вообще слышала впервые.

– №Запрещено цензурой№! Жесть!

– Это просто №Запрещено цензурой№!

– Офигеть! Эй, вы в порядке?!

– №Запрещено цензурой трижды№!!!

– Ва-а-аще, – проговорил то ли восхищенно, то ли со страхом школьник с дырявыми руками.

– О, Боже! – закричал какой-то испуганный женский голос – скорее всего, учительнице, которой ребята помогали. – Вы живы? Ребята!

– Живы, – отозвался не своим голосом Зарецкий, продолжая все еще прижимать меня к себе. И я не вырывалась – так и стояла, почти не смея дышать, уткнувшись носом в темно-синюю форму, от которой едва различимо исходил пленительный тонкий аромат одеколона, напоминающий ночную свежесть декабря, приправленную лесным снегом и нотками непонятно откуда взявшегося лайма.

Я едва слышно выдохнула. Отозвался не своим голосом? А я знаю, какой у него свой, а какой не свой голос?

Это единственное, что пришло мне в голову – больше ничего в ней не было.

Я никогда в жизни не чувствовала себя так, словно стояла на краю скалы над пропастью с бушующим морем, над которым играл с болезненно блестящими звездами молодой северо-западный ветер. Стою так, что до края осталось всего полшага, и стою босиком на холодном гладком сыром камне, в любую минут готовая упасть в морскую бездну, но стою не одна – а с тем, кто сможет меня спасти. Его руки на моей спине. И я верю этим рукам. И неясному успокаивающему шепоту.

Я не могла понять, сколько мы так простояли – несколько секунд или несколько вечностей – я словно попала в другую реальность с невероятно замедленным временным потоком. Брызги соленого бушующего моря долетели до моих ног, и я очнулась, тут же услышав звуки этого мира.

Оказалось, что никто мне ничего не шептал – это были новые изощренные выдумки моей фантазии, пребывающей, как и весь мозг, в шоковом состоянии от случившегося. Более того, в ухо мне громко и слегка грубовато сказали:

– Эй, ты в порядке?

А после так же грубовато схватили за плечи и оторвали от удобной груди Ярослава, вернее, он сам меня от себя отодрал, а после, заложив руки за спину, наклонился ко мне, прищурился и, всматриваясь в мое бледное лицо, заявил:

– Все с ней нормально!

– О, Господи, как хорошо, что все обошлось! – всплеснула руками симпатичная брюнетка средних лет в темном костюме с серебряной брошью-рыбкой. Глаза у нее были встревоженными и блестели – видимо, она видела основные действия нашей драмы. – Вы точно целы? Ярослав?

– Со мной все хорошо, Тамара Георгиевна, – сказал обладатель комплекса принца.

– А девочка? Я не знаю эту ученицу, – несколько растеряно произнесла учительница, глядя на меня. Яр, услышав последнее слово, хмыкнул.

– Я в порядке, – произнесла я не без труда. Оказалось, что голос у меня неестественно хриплый. Я откашлялась.

– Слава Богу. Я не представляю, что было бы, если бы он упал на тебя, – выразительные темные глаза Тамары Георгиевны глянули на то, что совсем недавно было величественным бюстом. – Как же хорошо, что все обошлось. – Она перевела взгляд на учеников, все еще торчавших на лестнице и глазевших на нас сверху вниз, и грозно сказала громким голосом:

– Бугаев – ко мне в кабинет. Все остальные – в кабинет биологии. Донесите туда без происшествий вещи. А вы – немедленно в классы! – крикнула она в сторону. Оказалось, что неподалеку стояло еще несколько очевидцев случившегося. Один из них – белобрысый мальчишка лет тринадцати, со вздохом убирал мобильник в карман – видимо, не успел заснять такие редкие кадры.

Ребята, услышав оклик учительницы, слиняли. Мальчишки с лестницы тоже послушались – тут же поспешили дальше, а тот самый паренек, который уронил гипсовую голову, поплелся вниз и остановился около Тамары Георгиевны с недовольно-виноватым видом.

– Я же сказала, чтобы вы аккуратно несли вещи! А вы шли и смеялись на пол школы. Извинись, – потребовала учительница у Бугаева. – Ты чуть не угробил президента собственной школы и ученицу! – Она посмотрела на меня. – Милая, ты из какого класса?

Я так молодо выгляжу, что меня принимают за старшеклассницу? Ух ты.

– Я тут не учусь, – ответила я, все еще приходя в себя. На меня еще ни разу ничего не падало. И даже не намеревалось упасть.

– Ах, точно, на тебе и формы нет. Ты из другой школы, да? У нас сегодня как раз проходит Олимпиада по геометрии, – припомнила Светлана Георгиевна.

– Нет, я вообще-то из университета, – поведала я правду.

– А что тут делаешь? – удивилась Тамара Георгиевна.

– Анастасия Владимировна – практикант по русскому языку, – объяснил вовремя Ярослав. Вид у него был довольный, и только позднее я поняла, почему – он ведь чувствовал себя героем.

– Да? – удивилась женщина. Тут до нее дошло, что бюст чуть не пришиб почти что преподавателя, и она заволновалась еще больше. – Может быть, вам в медкабинет?

– Со мной все хорошо, – заверила я ее, и Тамара Георгиевна опять принялась обрабатывать несчастного Бугаева.

– А все благодаря кому? – прошептал около уха вкрадчивый голос Яра. – Благодаря мне.

– Спасибо. – Эх, знали бы вы, как тяжело мне дались эти слова. Но я, правда, была благодарна ему за спасение. Не думаю, что бюст из гипса меня убил, но много неприятных минут доставил бы точно.

– В знак благодарности поможешь мне. Поняла?

– Как же?

Наш коротенький разговор оборвали извинения Бугаева.

– Простите, я не хотел, – сказал он с несчастным видом.

Ярослав великодушно кивнул, мол, я, барин, прощаю тебя, холоп, что ты чуть не прибил меня. Я ведь такой благородный.

– Да все нормально, – не держала я на него зла. – Ты же не специально… Наверное.

– Не специально! – испуганно замахал руками паренек.

– Специально или не специально, но родителей я твоих хочу увидеть, – велела Тамара Георгиевна. – Ты в этом месяце себя отлично показал, Саша. И финальным аккордом твоей деятельности стало то, что ты чуть не уронил на голову учителю бюст Ивана Петровича Павлова!

Бугаев так тяжело вздохнул, явно не желая, чтобы его родители посещали школу, что я вдруг сказала:

– Мне кажется, мальчику было очень тяжело, вот и не удержал.

– Что? – удивилась учительница.

– Я заметила, что когда он мимо нас проходил, у него руки дрожали. И видно было, что идти тяжеловато, – сказала я и добавила негромко. – И вообще, вдруг родители возмутятся, что детей заставляют таскать тяжести?

– Они же сами вызывались!

– Ну, родителям-то они могут и другое сказать, – вздохнула я и понизила голос, изображая кого-то из гневных родителей – "Из-за вас мой ребенок едва не стал преступником!". Да, наверное, мальчик и сам испугался, – я посмотрела на Бугаева, который вопреки значению своей фамилии бугаем не был или еще только обещался им вырасти – обычный среднего роста и телосложения парень с широкой физиономией оптимиста и весельчака.

– Они и так постоянно другое говорят, факты переиначивают и жертв из себя строят, – покачала головой Тамара Георгиевна, явно взвешивая факты "за" и "против". – Есть родители понимающие, а есть… Ох ладно, Бугаев, не нужно родителей. Но о твоем поведении сообщу классному руководителю. И уберешь это сам, – она кивнула на распавшийся на части бюст. Бугаев радостно затряс головой, понимая, что уборка убережет его от посещения урока, и побежал за всем необходимым для уборки, бросив на меня благодарный взгляд. Яр заметил его и тихо фыркнул.

Тамара Георгиевна, еще раз удостоверившись, что со мной и Ярославом все в порядке, тоже ушла, напоследок стряхнув с плеча Зарецкого невидимую пылинку. Кажется, она была очень восхищена его поступком.

– Иди на урок, милый, – сказала она. – А если спросят, почему опоздал, скажи, что все вопросы ко мне. Ты настоящий герой, спас свою учительницу.

– Да что вы, – совершенно искренне улыбнулся парень. – Какой я герой. Просто сделал то, что любой бы сделал. Главное, Анастасия Владимировна не пострадала.

– Не зря тебя сделали президентом школы, – чуть не пустила слезу женщина. – Проводи учительницу до дверей и иди в класс.

Как только она скрылась из виду, Енот тут же перестал быть милым. Провожать он меня явно не собирался и тут же набросился со словесной атакой, как ненормальный.

– Короче, теперь ты мне должна, Анастасия Гладиолусовна, – вновь "забыл" он мое отчество.

– И что я должна? – спросила я устало. Вроде бы я чувствовала себя хорошо, и страх прошел, но в душе осталось какое-то неясное волнение, горячим солнцем припекающее мне левую сторону груди. Я до сих пор чувствовала аромат темной снежной декабрьской ночи, хотя сейчас был день, и за окном не пролетела ни одна снежинка.

– Немногое, – заявил Зарецкий с довольной миной. – Я реально тебя спас, так что ты должна отработать.

– И я реально тебе благодарна, – сказала я.

– Это хорошо. Я люблю благодарных людей. Короче, Настенька, – вдруг назвал он меня уменьшительным именем, и я аж вздрогнула, – ты скажешь моему другу Вану, что это ты все подстроила. Поняла?

– Что подстроила? – вздохнула я, чувствуя себя какой-то разбитой. Что вообще такое происходит?

Яр закрыл глаза, вздохнул и открыл их, делая вид, что негодует. А, может быть, правда, негодовал. По крайней мере, когда он захлопнул свои зеленые зеньки, ресницы у него дрожали.

– Я, конечно, подозревал, что ты не знаешь, что ты – тупая и не ведаешь, что такое благодарность, но не настолько же. Короче, – он сдвинул брови. – Ты. Запоминай. Идешь к Вану. И говоришь ему правду.

– Какую правду?

– Такую. Говоришь, как все было.

– И как все было? – решила узнать я.

– Не строй из себя дуру! – рявкнул Яр. – Тебе это, конечно, идет, но надо знать меру. Знаешь, классно, когда от тебя пахнет духами, но ужасно, когда ты вылила на себя весь флакон.

Я криво улыбнулась.

– Так что ты хочешь?

– Немногого. Ты рассказываешь моему другу, что в субботу в клубе это ты прислала цветы и ту тупую записку про Женю. Чтобы отомстить мне за произошедшее на улице.

– Ты о чем?

– А ты будто не знаешь! – презрительно хмыкнул он.

– Так. Что мне еще рассказать? – гнев медленно начал подниматься у меня из самых глубин души. Но быстро застыл на слабом уровне, потому что за спиной Яра я вдруг увидела сына Инессы Дейберт, который неслышно приблизился к нам, сложив руки на груди. На его загорелом взрослом лице играли желваки – он отлично слышал наш разговор. Мы встретились с ним взглядом, и я заметила в его карих глазах жесткое выражение, которое с трудом прикрывало обиду и, кажется, страх.

– Можешь рассказать, какая ты идиотка, но Вану все равно, – не почувствовал ничего подозрительного Зарецкий. – Главное, скажи ему, что записка – твоих рук дело, а я тут не причем. Поняла?

Не успела я и рта открыть, чтобы посоветовать своему спасителю заткнуться и обернуться, как Иван Дейберт опередил меня.

– Она, думаю, поняла. А я – не очень. Ты что творишь, Яр?

Голос у него был спокойным, довольно глубоким, но очень недобрым. Парень явно подумал, что друг заставляет меня врать, чтобы выгородить себя в чем-то. Я, впрочем, тоже так думала, хотя у меня было подозрение, что Адольф Енотыч страшно тупит.

Выражение лица у Зарецкого поменялось в секунду: из довольного и высокомерного в печальное и встревоженное. Приглядевшись, я поняла, что спутала печаль с болью.

Ярослав повернулся к другу и одарил его голливудской улыбкой.

– О, здорово! Ты что тут делаешь?

– Здоровались уже. Тебя искал – Антоновна велела, – назвал не слишком вежливо Ван какую-то учительницу. – У нас контрольная сейчас.

– А что не позвонил? – улыбка мигом забывшего обо мне Зарецкого до сих пор была широкая, но какая-то болезненная.

– У тебя, как всегда, отключен звук, – отрывисто сообщил Дейберт. – Давай, говори, – вдруг обратился он ко мне на фривольное "ты", забыв о субординации.

– Что говорить? – уже устала я. Что за детский сад тут они развели?

– То, что он тебе велел сказать.

– А тебе не кажется, что "тыкать" в учителя ты не можешь? – спросила я.

Ван пожал мощными плечами.

– Извините. – Он поднял на меня тяжелый взгляд темных глаз. – Говорите, что он велел вам мне сказать.

– Ван! – возмущенно воскликнул Ярослав, поняв, что тот подслушал часть разговора и думает теперь, что Зарецкий решил с моей помощью выгородить себя. – Это не то, что ты думаешь.

– Яр, я все знаю. Женя любит тебя, и она в субботу это ясно дала всем понять. Я давно подозревал, что ты ей нравишься, – голос у Вана был почти безжизненный, но кулаки у него на миг сжались – я заметила это.

– Бред! В клубе произошла ошибка. Это она подстроила. – Яр кинул на меня уничтожающий взгляд. В обычной ситуации я бы за такое вранье просто послала бы далеко-далеко и на много лет, но сейчас, помня, что принц меня реально и почти самоотверженно спас, ничего говорить не стала.

– Я слышал, как она подстроила, – усмехнулся Иван. – Зачем ты прицепился к ней? Почему заставляешь врать? Ты вообще думаешь, что делаешь, господин президент?

Надо же, и он так Яра называет. Я почти умилилась.

Теперь ярость появилась и в зеленых глазах Зарецкого.

– Заткнись, – велел он другу. – Напридумывал себе всякой чуши и сам же в нее веришь. *Запрещено цензурой*, ты дебил, ты конченный дебил. Женька тебя любит, с ума сходит с субботы, а ты ее игноришь. Я тебе пытаюсь сказать правду, а ты меня не слушаешь – на хрен слушать меня, я же мудак и предатель, увел твою девчонку. На хрен слушать всех остальных, они же неполноценные и ничего не понимают. – Зарецкий зло ухмыльнулся, Дейберт же просто молчал, внимая монологу друга, как, впрочем, и я.

– Как всегда, сам решил что-то, придумал и пасешь свои мысли, не слушая никого. – Злость в голосе Яра становилась все более и более ощутимой. Как и обида. – Ты вообще мужик или так, рядом проходил? Да ты, как девчонка – сделал себе трагедию из ничего и живешь в ней. Ты точно мужик? Или просто себе бицуху накачал, чтобы мужиком называться?

Я не знаю, как Ван чуть не врезал Яру за эти слова – он почти готов был сделать это, но он продолжал его слушать.

– Тебе повезло с Женей, *запрещено цензурой*, а ты ее теперь так опрокидываешь из-за чьей-то тупости. – Теперь Ярослав глянул на меня. – А ты вообще, хороша, мисс училка. Мне официант ясно сказал, что заказ был сделан из вашей комнаты!

Я нахмурилась, ничего не поняв из его речевого потока, прямо-таки брызжущего разными эмоциями, в том числе искреннем негодованием и гневом.

– Ладно, пошутила тупо – забыли. Но, черт возьми, признаться-то ты можешь в своем приколе, а? Ты прикинься хотя бы благодарной, признайся. Признайся, что ты мне так отомстила, что так пошутила. Как вы меня достали все! Лучше бы я тебя не спасал, – бросил напоследок обозленный Ярослав, у которого из ушей пошел пар, и просто-напросто покинул нас в Ваном, бросив на прощание пару слов из обширной обсценной лексики, коей, по всей видимости, был богат его словарный запас.

Яр в этот момент был так эмоционален, что и я, и его друг просто были сражены не столько его словами, сколько эмоциональной мощной волной праведного негодования, исходившей от Зарецкого.

– Идиот, – громко и с чувством сказала я ему вслед. – Эй, – вдруг обратилась я к Вану. – Считай, что там, в клубе, это был мой прикол.

– Учительница, вам говорили, что врать – это нехорошо? – посмотрел на меня парень. – Не слушайте этого коз… Ярослава. Просто пошлите его в следующий раз, если он будет вас доставать.

– Иван.

– Что?

– Я не в курсе, что у вас там произошло в клубе, но если это как-то связано с розами – то они предназначались мне, – сказала я устало. Пусть Ярослав тот еще козел, но отблагодарить за спасение его стоит.

– Мы сами с ним разберемся, – не захотел меня слушать его друг. – До свидания.

И он тоже ушел, бросив безразлично-вежливое "До свидания". Я хмыкнула, попрощавшись с Дейбертом, покачала головой и направилась прочь из школы.

Я уже так устала от всей этой школьной возни, что в каком-то изнеможении притащилась домой, набрала полную ванную, залезла в пенистую и пахнущую персиками воду и закрыла глаза, пытаясь расслабиться. Во мне все еще жил страх того, что сегодня я чуть не стала жертвой гипсового бюста, едва не свалившегося на меня. Все-таки хорошо, что у Зарецкого такая хорошая реакция – он вовремя среагировал на опасность. Я вспомнила, как он прижал меня к себе, и вспомнила все те чувства, нахлынувшие на меня огромной прохладной чистой волной, когда я уткнулась носом в его грудь. Даже запах одеколона моя противная память воспроизвела так, что мне показалось, что Яр находится где-то рядом. И опять край моего сознания зацепил это странное ощущение, что я стою с ним на самом краю обрыва, под которым плещется бушующий океан на холодном скользком камне, крепко обнимая его и не желая отпускать.

Не выдержав всех этих эмоций, я, зажмурившись, вдруг с головой нырнула в воду, задержав дыхание и почувствовав, как сильно бьется мое сердце и сжимаются легкие от нехватки кислорода. Вынырнула я обратно почти через минуту, шумно хватая воздух ртом. Приняв душ и набросив на себя махровый халат, в котором мне всегда было тепло, я, взяв с собой большую кружку с горячим чаем, пошла к ноутбуку – печатать очередную статью, теперь уже в студенческую газету, посвященную победе команде КВН нашего университета в местной Лиге. С несколькими представителями команды я как раз встречалась вчера и весело провела с ними непринужденное интервью, больше похожее на беседу приятелей, поскольку двух КВНщиков я знала лично. Дело шло как-от плохо, и на статью в пять тысяч знаков я потратила почти пять часов, поскольку была не в силах сосредоточиться, то и дело вспоминая произошедшее. И чем больше я вспоминала, тем страшнее мне становилось – страх от произошедшего пришел ко мне задним числом.