Текст книги "Неравный брак"
Автор книги: Анна Берсенева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 12
Беспричинное раздражение охватывало Женю очень редко. Она слишком хорошо умела держать себя в руках, чтобы позволять себе такие выходки, как с Катей Морозовой, а потом с Несговоровым.
«Работать надо побольше!» – подумала она уже назавтра, хорошенько выспавшись, приняв ванну и выпив крепчайшего кофе с коньяком.
Вообще-то Женя вполне могла ограничиться работой в эфире. У нее это в первый же раз получилось так, что все ахнули, а Виталий Андреевич гордо усмехнулся.
Обычно даже те, кто не первый день работали на телевидении, сразу терялись в «живом» эфире: зажимались, сбивались, нервничали. Она же, впервые появившись в дневных лотовских новостях, провела их с таким веселым воодушевлением, как будто это было для нее самым привычным делом. Да еще экспромтом выдала фразочку: «Для всех, кто не утратил интереса к жизни», – которая сразу стала слоганом «ЛОТа».
Дело было в том, что Женя совершенно не испытывала того, о чем еще при первом знакомстве рассказывал Несговоров: когда похлеще наркотика кружит голову прямой эфир… Поэтому даже спустя год, не только возглавляя рейтинги «ЛОТа», но и входя в десятку самых популярных телеведущих, она не приобрела специфических звездных привычек. Не капризничала из-за прически и грима, не учила осветителей, как надо направлять на нее свет, не перебирала партнеров по эфиру.
Стивенс даже подшучивал над дочкой:
– Мужики, как только в прямом эфире начинают работать, явно приобретают женские гормоны. А ты, выходит, теряешь?
С женскими гормонами у нее все было в порядке, и она смеялась в тон отцу.
Сама-то Женя не находила во всем этом ничего удивительного. Надо было пройти такую школу закулисной жизни, какую прошла она, с трех лет часами просиживая в репетиционных и в гримерках, чтобы навсегда приобрести иммунитет против звездной болезни. В театре все чувства и отношения были предельно обострены, по-актерски усилены, выражены отчетливее, чем где бы то ни было. Хватило бы и меньшей, чем с детства была у Жени, проницательности, чтобы в них разобраться.
И она не забыла ничего из усвоенного тогда – ни одного из самостоятельно ею выведенных, неочевидных законов жизни.
Когда-то Ирина Дмитриевна находила у дочки явные актерские способности. Но сама-то Женя на свой счет не обольщалась: если и есть способности, то не актерские, а к актерству. Разницу она прекрасно чувствовала уже в пятнадцать лет. И одновременно видела, как по мелочам растратили себя даже очень талантливые люди – только потому, что не умели отличать важное от неважного.
Так неужели теперь Женя позволила бы себе исходить пустыми капризами из-за неправильно, по ее мнению, поставленного света или придавать макияжу хоть на йоту больше значения, чем он того заслуживал?
И вообще, ей нравилось не только вести эфир, но и заниматься множеством других вещей, которыми занимаются на телевидении. Главным образом, конечно, самой делать репортажи. Ей вот именно сам процесс нравился: узнавать о чем-нибудь интересном, заказывать у координатора машину, договариваться с оператором и звукорежем, ехать на место событий… Скажи ей кто-нибудь лет пять назад, что она будет не просто удовлетворена работой, но полюбит ее, – ей-Богу, Женя в голос расхохоталась бы! Ни о чем таком она тогда не думала. Хотела обеспеченной независимости, и больше ничего.
Помогало и то, что она прекрасно умела разговорить человека, повести себя так, чтобы он проникся к ней доверием. Всю жизнь Женю считали в меру надменной, дистанцированной, уж никак не свойской… И вот – кто бы мог подумать!
Впрочем, отец еще при первом ее появлении в «ЛОТе» счел, что для «народного телевидения» она подходит идеально.
– У тебя, знаешь, во внешности что-то такое есть… Для всякого нормального человека притягательное! А ведущая, кстати, и должна быть не совсем доступной, все-таки немножко не такой, какую в кафешку запросто пригласишь. – И добавил, усмехнувшись: – Не волнуйся, Женя, народности в тебе достаточно. И без перебора.
А Женя и не волновалась.
И Юра ей говорил, что его сразу как магнитом к ней потянуло, когда она вошла в ординаторскую и начала что-то рассказывать про свою телепередачу, в персонажи его зазывать. Только тогда он думал совсем не о том, злился на всех и вся, маялся душою – и не понял, что это за тяга такая сильная… До той минуты не понимал, пока льдину, на которой их унесло вдвоем, не прибило к берегу залива Мордвинова.
– Вот и буду работать побольше! – вслух произнесла Женя. – С Нового года, прямо с первого января! Нет, все-таки лучше со второго.
Жизнь, как обычно, внесла коррективы в продуманные, хорошо выстроенные планы. Да и не надо, наверное, было определять для себя такой четкий рубеж: вот прямо-таки со второго января! Мало кто в первые посленовогодние дни находит в себе силы для работы сверх графика, разве что фанаты да начинающие. А остальные – если только случится что-нибудь из ряда вон и профессиональный журналистский азарт пересилит долгое новогоднее похмелье.
Ну, а Женя ни к фанатам, ни к начинающим себя не относила. И эфир у нее по графику был только четвертого. Наверное, будь Несговоров в Москве, он уговорил бы ее провести первые новогодние дни в каком-нибудь более интересном месте, чем машина съемочной группы. Но он еще тридцатого декабря улетел в Штаты – делать интервью с каким-то сенатором. Так что уговаривать и отговаривать ее было некому.
А жаль! Иначе Женя не провела бы утро второго января так бездарно.
Тема для репортажа была преумилительная: в зоопарке прямо в новогоднюю ночь родился тигренок. К тому же редчайшей породы – белый, с голубыми глазами. Родители были куплены за огромные деньги в Германии, прибыли в Москву недавно, и никто не ожидал от них потомства. Событие, конечно, было уникальное, и Жене стоило огромных трудов уговорить директора зоопарка, чтобы он разрешил поснимать новорожденного.
– Только рано утром приезжайте, – наконец сдался директор. – Затемно, часов в семь. Чтобы ни одна живая душа… Ох, Женечка, в грех вы меня вгоняете! Вот правильно, я считаю, мусульмане поступают: сорок дней нельзя на младенца смотреть, и никаких гвоздей!
Хотя белый тигренок явно не был мусульманином, отснять его все-таки не удалось.
Битых три часа они проторчали под дождем у чертова тигрятника, но внутрь их так и не пустили.
– Не хочет кормить, – мрачно сообщил оператор Владик Яркевич, в который раз вернувшись с разведки. – Вот сука, а? Не щенка же приблудного ей подбрасывают, собственного, можно сказать, ребенка! Сгущенку, что ли, из своего молока собирается производить? Следят, не сожрала бы вообще. Отбирать его хотят, сейчас как раз решают.
– Уходите, деточки, уходите! – наконец вышла к ним старая служительница. – Не до вас! Марица нервничает, Раджика забрали у нее. Теперь глаз да глаз, как бы не помер. Под лампами греют его, покушать готовят.
– Так, может, мы бы и сняли, как он под лампами греется? – умоляющим тоном попросила Женя. – Мы бы за пять минут, честное слово!
Служительница только руками замахала.
Из зоопарка возвращались злые, сами как тигры. Особенно расстроился Влад. Он работал недавно и был увлечен телевидением. Тонкости операторской профессии он усвоил очень быстро и, судя по всему, не собирался останавливаться на достигнутом. Женя любила снимать материалы именно с ним – как, впрочем, и со всеми, кто работал не за страх, а за совесть. Владу не требовалось напоминать о мелочах, о которых почему-то забывали многие операторы: например, подснять что-нибудь для перебивок при монтаже – крупные планы рук, или книжные полки, или виды из окна.
Пейджер запищал у него на ремне, как только выехали на Садовое кольцо.
– Жень! – окликнул ее Владик, прочитав сообщение. – Может, на «Киевскую» подскочим? Это парень знакомый из Би-би-си месседж шлет по дружбе. Они в «Рэдиссон-Славянской» сидят, так там у них террорист объявился, на пятом этаже на трубе водосточной висит. Поехали глянем, а?
– Террорист? – с сомнением покачала головой Женя. – Там, наверное, оцепление уже стоит. Думаешь, нас пропустят? Это Левашова каждая собака знает в МВД, а нас-то?..
– Да ты уговоришь! – не унимался Владик. – Ну давай крутнемся, Женька, пропал ведь выезд!
Последний аргумент оказался решающим. Жене и вправду было неловко, что по ее вине вся группа прокаталась зря, да еще в такую рань и в такую мерзкую погоду. Понадеялась на хваленое свое обаяние – вот тебе, пожалуйста, и любезный директор, вот тебе и голубоглазый тигренок!
– Ладно, поехали, – решила она. – Попробуем.
Но уж если бутерброд начал свободный полет, то непременно приземлится маслом вниз; можно было и без эксперимента догадаться.
Дальше гостиничной решетки их, конечно, не пустили.
– Где разрешение на съемку? – твердил толстый милицейский майор. – Нету разрешения – нету съемки. Какое мое дело, что дневной эфир! Кто отвечать будет за вас, а? Пускаем только экстренные службы, сами же видите.
Экстренные-то службы понятно было что пускают. Вдалеке, у самого крыльца гостиницы, мелькали люди в камуфляже, еще в какой-то форменной одежде. Владик на всякий случай отснял и их, и предполагаемого террориста, сквозь изморось едва заметного на балконе пятого этажа, у водосточной трубы. Женя на пять минут тормознула анонимного фээсбэшного начальника и выжала из него несколько обтекаемых фраз. Но для приличного репортажа всего этого, конечно, было недостаточно. Оставалось утешаться только тем, что не пустили и другие съемочные группы.
«Своей работой надо заниматься, – сердито подумала Женя, – а не баловаться от нечего делать. Левашов бы уже по воздуху через решетку перелетел!»
По воздуху или нет, но Андрей Левашов уж точно стоял бы сейчас там, где толпились люди в разномастной форме. Он работал криминальным корреспондентом много лет, еще до образования «ЛОТа», и все милицейские начальники действительно пускали его повсюду, часто даже сами звали. Андрей и сейчас наверняка был бы здесь, если бы не уехал вчера в командировку.
– Поехали, Влад, – сердито позвала Женя. – Хватит права качать. Смотри, все уже разъехались.
– Да хоть теперь-то могли бы пустить! – то ли ей, то ли майору громко сказал Яркевич. – Уже взяли ведь козла этого, ничего не взорвалось, фиг ли теперь не пускают?
Жене надоело препираться. Сколько можно, с утра только этим и занимаются! Отвернувшись от доругивающегося с майором Яркевича, она рассеянным взглядом следила, как на глазах редеет толпа любопытных вокруг гостиницы.
Она не то чтобы устала, но чувства ее притупились от долгой сегодняшней неразберихи. Из-за этого она даже домой не торопилась, хотя голова совсем промокла под мелким дождем: вдобавок ко всему Женя забыла зонтик. Она поежилась – на минуту показалось, что дождь залился за шиворот и по спине бежит холодная струйка.
И в то же мгновенье Женя почувствовала, как эта струйка становится теплой, горячей, обжигающей… Не успев понять, что же такое происходит, она медленно обернулась, как будто хотела разглядеть, из-за чего пробежал по ее спине этот неожиданный жар, – и уже чувствовала, уже знала…
Он стоял в нескольких метрах от нее, почему-то держась рукой за черную чугунную решетку. Ничего она не разглядела сразу – ни лица его, ни глаз – только побелевшие от напряжения пальцы. И ничего не успела понять. Следующие секунды – или минуты? – выпали из сознания, из памяти, из жизни. Это были последние отделявшие от него секунды, и этого времени не должно было, не могло быть. Как не могло быть всех бесконечных минут, дней, месяцев, отделявших от него.
– Юра… – Вместо собственного голоса она слышала только непрестанный, изнутри разрывающий голову звон. – Что же ты молчишь, у меня сердце сейчас остановится…
И тут же почувствовала, что пустого времени больше нет, потому что его руки наконец сомкнулись у нее за плечами волшебным кругом, в котором обо всем можно было забыть.
Глава 13
– И что же потом?
– Не знаю, родная моя. Как в тумане. Хотя ведь наоборот, да?
– Я совсем бесчувственная, Юра! Ты так давно здесь, а я не чувствовала. Но это, знаешь, наверно, потому, что ведь и правда все равно, тысяча до тебя километров или десять. Раз они все-таки есть… Ты почему смеешься, я глупости говорю?
– Что ты, какие же глупости! Просто мне это тоже одинаково было, Женечка, – тысяча или десять… Ты куда?
– Никуда. Повернулась неловко. Думаешь, от тебя куда-то хочется уходить?
– Никогда ты меня не простишь.
– Не говори этого ничего, Юра, милый мой… Обними лучше, как сразу обнял.
– Вот, а теперь ты смеешься. Почему?
– Потому что ты как Хома Брут. Или я как Хома Брут? Помнишь, как он волшебным кругом от нечистой силы отгораживался? Ты так и обнимаешь.
– Устала?
– Без тебя? Устала.
– Нет, сейчас – устала? Губы усталые, глаза усталые – камешки мои милые. Колечки на лбу усталые. Не смейся, ненаглядная моя. Еще разок меня поцелуй, если не устала.
– Разок?
– Сколько сил хватит!
Юре казалось, что совсем недолго длится их прерывистый шепот, и поцелуи, и все, что с ними происходит, – один миг. Но в комнате было уже темно, зажглись во дворе фонари, и только поэтому он понимал: давным-давно они лежат, обнявшись, на кровати, и день этот в самом деле длится дольше века.
Борька, как всегда, сориентировался быстрее всех.
– Юра, давай живее! – позвал он, стоя у машины. Но уже через полминуты опять оказался рядом с гостиничной оградой и даже присвистнул: – Ого! Смотри-ка, а дежурство-то вовремя кончилось… Куда б мы тебя, такого? Здрасьте, милая барышня! Извините, а не отпустите ли вы нашего товарища на пять минут переодеться? А то ведь в казенной одежке по городу не ходят. – Потом, присмотревшись к барышне и получше вглядевшись в Юрино лицо, он махнул рукой: – Ладно, поехали вместе, хоть и не положено нам девушек возить! Юра, что это с тобой? – шепотом спросил Годунов, пока шли все вместе к отрядному «Мерседесу». – Может, валидолу примешь или чего покрепче? Белый весь, как из могилы! Ты ее знаешь, что ли?
Ничего он Борьке не ответил – даже, кажется, не расслышал, о чем тот спрашивает: все время чувствовал, как вздрагивает в его ладони Женина рука… Кто-нибудь другой уж точно обиделся бы, но Годунов-то был не «кто-нибудь».
– Иди, Юра, переодевайся по-быстрому, – скомандовал он, как только машина въехала в ворота под флагштоками. Наверное, лицо у Гринева было такое, что приходилось сомневаться в его вменяемости. – А девушка пока хоть чаю выпьет. Смотри, дрожит вся. Годунов Борис Федорович, по полной программе из истории! – представился он. – А вас, извините, как зовут? Евгения…
– Женя меня зовут, – наконец улыбнулась она. – Это вы меня извините, пожалуйста.
– А я-то за что? Наоборот, очень приятно своими глазами вас увидеть. Да отпусти ты Женю, Юрий Валентиныч, не съем я ее! Переодевайся лучше скорее, да езжайте с Богом. Такси я вам уже вызвал.
Как доехали от базы до его дома у метро «Аэропорт» – этого Юра уже не помнил. Да это, собственно, было и неважно.
– Ну, еще целовать? – засмеялась Женя. – Или хватит тебе?
– До чего? – Он до бесконечности готов был так обнимать ее, чувствовать всю и говорить что-то несвязное, полное им одним понятного смысла. – До чего мне хватит, Женечка?
– Хотя бы до того, как ты поешь. Юра, ты посмотри только, вечер уже, половина десятого! Мы сюда в одиннадцать утра вошли. А когда ты последний раз ел?
– Когда ел? В самом деле, когда же?.. Да не хочу я есть, Женя! – засмеялся он. – Ничего я не хочу.
– Совсем ничего? – в ответ засмеялась она.
Теперь она уже не лежала, прижавшись к Юре, а сидела рядом на широкой кровати, и только ее рука по-прежнему оставалась у него на груди.
– Не то чтобы совсем…
Юра взял ее руку, поднес к губам, стал медленно целовать кончики пальцев, ладонь, узкое запястье, ямочку у локтя… Женя наклонялась все ниже, словно притянутая его поцелуями, наконец сама коснулась губами его лба, поцеловала куда-то в угол глаза, тихо засмеялась – наверное, ресницы защекотали. Потом перестала смеяться, и Юра увидел, как затуманились ее глаза. Глаза были теперь совсем близко, видны стали узорные прожилочки и за ними – невозможная глубина, в которую он погружался, как в светлую воду.
Он откинул край одеяла, шепнул: «Иди ко мне опять», – и Женя сразу же прижалась к нему – опять вся прижалась. Он почувствовал прохладу ее груди, ее обнявших за шею рук, и у него мгновенно пересохли губы от этого самозабвенного, всем телом, прикосновения.
Она была такая родная, что не верилось: неужели он и знал-то ее всего неделю, и неужели так много времени прошло с тех пор? И вместе с тем даже сегодня она была каждую минуту другая, совсем не такая, как он ожидал, когда снова и снова обнимал ее, целовал, забываясь от близости ее дыхания и тихого биения ее сердца.
Или ничего он не ожидал каждую минуту, только хотел ее чувствовать бесконечно?
Утром, когда добрались наконец до дому и вошли в квартиру, которую бабушка Эмилия когда-то прозвала гарсоньеркой, Юра уж точно не ожидал ничего. Только все не мог отпустить Женину руку, прислушиваясь, как вливается в него это необъяснимое чувство: вернулся наконец домой…
Он с трудом сдерживал дрожь. Как будто не в квартиру они вошли после промозглого дождя, а, наоборот, оказались на холоде, под продувным ветром. И ничего он в себе не понимал. Желание ли влечет его к Жене так сильно, так властно или что-то другое – большее, чем желание, чем страсть, чем любовь и чем жизнь?..
С Женей тоже происходило что-то странное. Она замерла на пороге, словно не решаясь войти в Юрин дом; рука судорожно сжимала его пальцы. Она больше не обнимала его, как все время, пока ехали в такси. Она была словно испугана – но чем, почему?
Юра редко терялся, еще реже бывало, чтобы он не мог на что-то решиться. И вдруг, когда наяву происходило то, что, он был уверен, навсегда теперь останется только во сне, – в эту самую минуту он в растерянности стоял на пороге и не мог решиться ни на что.
Ему показалось, что Женя сейчас уйдет.
– Ты только не уходи! – вырвалось само собою.
Она вздрогнула от того, как громко прозвучал его голос в тишине. Рука ее сильнее сжала его пальцы, но сама она по-прежнему была неподвижна. Как будто стобняк напал на нее – именно теперь, когда их ничего больше не разделяло.
И тут его охватило уже не какое-то необъяснимое чувство, а настоящий стыд и настоящий страх.
«А чего ты ждал? – обжигающе мелькнуло в голове. – Чего ты имел право ждать – после всего?.. Что ты ей сказал тогда, в рыбацкой избушке, когда она плакала, хваталась за тебя, как утопающий хватается за своего спасителя? А сказал ты, что вам придется расстаться, потому что ты не сможешь жить так, как должен жить ее муж… И еще что-то такое же глупое, подлое, такую же мертвую, безвозвратную чушь!»
Может быть, все это вспомнилось Юре не так последовательно, не так отчетливо, но стыд, но злость на себя охватили его мгновенно, как будто кто-то в лицо ему выкрикнул все эти слова.
Теперь надо было или уйти, или никуда ее не отпустить.
Он взял Женю за плечи, медленно повернул к себе, ладонями коснулся ее лица, приподнял его, заглянул в глаза. В глазах стояло отчаяние, как будто она угадала его мысли.
– Но что же теперь? – вдруг выговорила она так тихо, что он едва расслышал. – Все равно я не могу уже сделать так, чтобы этого не было, совсем не было… Юра!..
– Никогда я больше… Никуда больше… – прошептал он срывающимся голосом. – Женя, прости ты меня!
Эта встреча была чаянная, нечаянная, невозможная, долгожданная. Как и тогда, на берегу залива. Но как же отличались эти два соединяющих мгновения! Тогда все происходило само собою, со страстной безошибочностью. Сильное, неодолимое, все затмевающее желание руководило каждым Юриным движением, разум и чувства соединялись в одном мощном порыве.
Да и не осознавал он тогда ничего, даже любви своей еще не осознавал, только до дрожи во всем теле хотел эту удивительную, как магнитом притягивающую женщину. Все остальное пришло потом – когда Женина голова уже лежала у него на груди, когда она смеялась, тихо и устало, и Юра чувствовал, как она дышит ему прямо в сердце.
Теперь все было настолько иначе, что ему показалось даже: совсем не будет больше тихого усталого дыхания, едва слышного счастливого смеха… Он видел, чувствовал, как она пытается вырваться из своего странного столбняка – и почему-то не может. А он почему-то не может ей помочь.
Растерянные, ничего не понимающие, они стояли рядом на пороге комнаты и не могли его переступить.
Наконец Юра легонько потянул Женю за руку.
– Пойдем, – ненавидя свой голос и свои ничего не выражающие слова, произнес он. – Давай… просто так рядом посидим?..
Сидеть рядом просто так здесь было не на чем.
В бабушкиной гарсоньерке стояли два легких ореховых креслица с гнутыми ножками, между ними круглый столик с откидывающейся крышкой, на нем – инкрустированная китайская пепельница. Бабушка Миля говорила, что это столик для рукоделия, в прошлом веке такие были в каждом доме. Она-то, правда, рукоделием не занималась и использовала столик как подставку для одной из своих бесчисленных пепельниц. Внутри, под откидной крышкой, обернутые пергаментной бумагой и перевязанные выцветшей лентой, лежали старые фотографии и их с дедом любовные письма.
Стоял еще массивный письменный стол красного дерева и рядом с ним – стул с вишневой шелковой обивкой и высокой резной спинкой. Еще – такой же массивный платяной шкаф с двумя тяжелыми ключами в виде мефистофельских голов. У бабушки вообще вся мебель была старинная, оставшаяся от родителей ее мужа, профессора Юрия Илларионовича Гринева.
По-прежнему держа Женю за руку, Юра присел на край широкой кровати с такой же резной, как у стула, спинкой. Женя помедлила немного, потом села рядом с ним. Он обнял ее, почувствовал, как напряжены ее плечи, как вся она скована, сжата, как будто кто-то держит ее изнутри жесткой рукой.
Юра наклонился к ее губам – они тоже стали чужие. Не забытые, не непривычные – чужие. Полчаса назад, в машине, они были совсем другими. А сразу, у черной решетки, – и вовсе…
Глаза у Жени были закрыты, Юра не видел их выражения, только вздрагивали ресницы. Он все-таки обнял ее, поцеловал. Она послушно разомкнула губы, ответила на поцелуй. Он слегка нажал на ее плечо – и она сразу легла, по-прежнему не открывая глаз.
Он хотел сказать, что любит ее, – и не смог. Тогда, в бревенчатой избушке, эти слова вырвались сами собою; Юра осознал их только после того, как произнес.
– Помоги мне, – шепнул он вместо этого, ложась рядом с нею и с ужасом ощущая свое бессилие.
И вздрогнул от собственных слов: было в них что-то случайное, общее. Любой мужчина мог сказать их любой женщине, ничего при этом к ней не испытывая.
Серый дневной свет пробивался в окно сквозь ветки высокого клена, и в этом неярком свете было отчетливо видно Женино застывшее лицо. Он отвел глаза.
Его бессилие – теперь, с нею! – было необъяснимо.
Все время, прошедшее после их расставания, Юра не был ни с кем. Он не мог прикоснуться к Оле, даже видеть ее не мог – и Оля ушла. Он не хотел никакую другую женщину и не думал даже, что это, может быть, странно. Что странного? В семнадцать лет было бы странно, а в тридцать два желание уже не было желанием вообще, оно стало направленным, живым.
Но о Жене-то он думал всегда, и хотел ее всегда, и просыпался ночами в поту, весь дрожа, мучаясь оттого, что ее нет рядом! Так что же происходит с ним теперь?
Конечно, она помогла ему: расстегнула на нем рубашку, потом – «молнию» на его джинсах, потом прикоснулась рукой, погладила… Было что-то жалкое, что-то глубоко несчастное в ее движениях. Но что, но почему – он понимал еще меньше, чем понимал сейчас себя. Когда Женя скользнула к его коленям, чтобы помочь ему еще больше, разбудить в нем никак не просыпающуюся мужскую силу, – Юра удержал ее.
– Полежи, – попросил он, подтягивая ее обратно и прижимая ее голову к своему плечу. – Полежи просто так. Не обижайся на меня…
Она уткнулась лицом куда-то ему под подбородок.
– Юра… – глухо прозвучал ее голос. – Юра, ничего у нас не получится. Я… Господи!..
– Но почему, Женя, почему?! – выговорил он с неудержимым, заставляющим голос срываться отчаянием. – Ну подожди немного, пожалуйста, может быть, это просто оттого со мной, что… Подожди, прошу тебя!
– Ты совсем в этом не виноват, совсем! – Она по-прежнему не поднимала лица, по-прежнему едва слышен был голос. – Не говори так, Юра, у меня сердце разрывается, когда ты так… Когда ты – ты!..
И тут она вдруг заплакала – захлебнулась словами и слезами одновременно. Затряслись плечи, вся она затряслась, забилась в его руках как птица.
Юра оперся о локоть, приподнялся, другой рукой почти насильно оторвал Женину голову от своего плеча, к которому она прижималась так сильно, как будто вся хотела в него вжаться, исчезнуть, не быть. Он всего лишь хотел спросить, что с нею, – и, может быть, понять, что происходит с ним.
Но как только он заставил ее поднять голову, как только, вопреки ее желанию, увидел прямо перед собою широко открытые глаза, – все переменилось, как будто они мгновенно оказались в другой комнате, в другом мире, в другой жизни.
Теперь он видел Женины глаза словно через очень сильное увеличительное стекло. Слезы не успевали останавливаться в них – проливались, бежали по щекам светлыми дорожками.
И все-таки этих убегающих слез хватило, чтобы глаза промылись ими, просветлели. В глазах по-прежнему стояло отчаяние, сквозь слезы еще более заметное, – и все же они были теперь не прежними, другими. Ничего не изменилось, но Юра почувствовал, что вся она теперь открыта ему: и дрожащие губы, и дорожки слез на щеках, и любимые, единственные глаза – как светлые камни на срезе.
Он по-прежнему не понимал, что происходило с нею минуту назад. А о том, что происходило с ним, больше не думал вообще. Смешиваясь, сливаясь с любовью, в нем вспыхнула невыносимая жалость – к ней, к ее непонятному и отчаянному несчастью, которое всю ее сотрясало изнутри, как малярийная лихорадка.
Юра не знал причины этого глубокого несчастья, но ему и неважна была причина. Все равно причиной был он сам – его безжалостные слова в рыбацкой избушке и то, как, идя через летное поле в Южном, он чувствовал, что Женя смотрит ему вслед, но не обернулся… Сам он был виноват в том, что чуть не потерял женщину, без которой ему не было жизни, – собственное сердце чуть не потерял!
Женя плакала беззвучно, уже не пытаясь спрятаться, отвести глаза. Наоборот, она и сквозь слезы вглядывалась в его лицо – с той же отчаянной потерянностью во взгляде.
– Все, – шепнул он прямо в ее полуоткрытые, вздрагивающие губы и, почувствовав, что она снова хочет что-то сказать, повторил: – Все. Ты родная, любимая моя, не надо тебе плакать. Только побудь со мной…
Теперь он действительно хотел только этого и больше не задавал вопросов ни себе, ни ей.
Все происходило как будто впервые. Юре казалось, что он все забыл: что она любила, как она любила, от чего так томительно изгибалась в его объятиях, от чего приникала к нему со счастливым стоном. Это было так странно: помнить ее всю – каждую интонацию любимого голоса, каждую узорную прожилочку в милых глазах – и забыть, что надо делать, чтобы глаза эти туманились.
Но он уже понимал – если вообще мог теперь что-нибудь понимать, – что и не надо ничего помнить.
Юра лежал на спине, обнимая прижавшуюся к нему Женю. Теперь ее плечи не дрожали, а словно прислушивались к нему – к тому, как его рука гладит их. Сначала медленно гладит, только ласково, но постепенно весь он наливается страстью – и твердеет плечо, сердце бьется сильнее, во всем теле слышны нетерпеливые удары.
Он хотел раздеть ее, поднес руку к верхней пуговице светлой блузки, но Женя придержала его руку, заодно погладив ее, и быстро расстегнула блузку сама, сбросила ее, потом так же быстро сняла с себя брюки.
– Лучше я тебя раздену, – едва слышно сказала она, прикасаясь рукой к его рубашке. – Можно, Юра?
И, не дожидаясь ответа, стянула рукав его рубашки, щекой прильнула к его голому плечу, взялась за второй рукав.
Женя раздевала его медленно, прикасаясь к открывающемуся телу губами, лицом, грудью. И при каждом ее прикосновении Юре казалось, что это – все, что больше он не выдержит ни минуты, разорвется от напряжения, как слишком туго натянутая струна.
Он закинул за голову руки, сжал пальцы, когда Женины губы коснулись его живота, когда он почувствовал, как все ниже опускается по его телу ее дыхание – и не снаружи горячит, а словно изнутри, смешиваясь с его страстью, подогревая…
– Не надо больше, милая, не надо!.. – Юра сел, руками придержал ее за плечи. – Не могу я больше, не выдержу. А хочу тебя так, что… Истосковался по тебе, Женечка, иди ко мне скорее.
Она так сильно возбудила его, пока снимала с него одежду, трепещущим языком и всем телом прикасалась к самым тайным, чувствительным местам, – что он не владел больше собою. И торопился, торопился, чувствуя, что и в самом деле не сможет ласкать ее так долго, как хотел бы, – бесконечно. Голова уже вся была в вихрящемся огне, и ничто в нем больше не подчинялось ни разуму, ни воле.
Юра почувствовал только, что Женя уже обнимает его снизу, вся обнимает, руками и ногами обхватывает его спину. Что он уже ничем не разделен, неразделим с нею – наконец-то не только душой, но и тонущим в ней телом.
Это длилось не дольше, чем вспышка метеора, которую всегда долго ждешь и никогда не успеваешь разглядеть. И так же много всего – желания, любви, взрывающего сердце и тело счастья – уместилось в один этот вспыхнувший миг.
С тех пор они, кажется, совсем не вставали с кровати. Страсть то разгоралась в них, то ненадолго утихала – да и то не утихала совсем, а сменялась нежностью.
В первый раз придя в себя, Юра встревоженно глянул на Женю: понимал, что едва ли ей хорошо было с ним – так быстро… Она лежала рядом, закрыв глаза; на секунду ему показалось, что она спит. Он осторожно прикоснулся к ее лбу – и пальцы дрогнули от невозможного, счастливого ощущения: обвиваются вокруг них влажные русые колечки…
И тут же она засмеялась – счастливо, едва слышно. Тем самым смехом, которого Юра уже не чаял больше услышать.
– Что ты? – спросил он, наклоняясь к ее лицу.
– А как ты думаешь?
Женя открыла глаза. Что угодно он ожидал в них увидеть, кроме счастливого удивления, которым они светились, лучились, сияли!
– Ничего я не думаю, Женечка. – Наверное, улыбка у него сейчас была как у младенца. – Думаешь, можно думать, когда… Не очень хорошо тебе было, да?
Она засмеялась громче и, кажется, еще счастливее. Потом слегка отвернула голову – как будто для того, чтобы он так и не разгадал причины ее смеха.
