Текст книги "Рената Флори"
Автор книги: Анна Берсенева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 4
«Страшный город. Какой страшный город. Забыть его, поскорее забыть!»
Рената вышла из метро на площадь трех вокзалов и направилась к Ленинградскому. Москва, из которой она так рвалась поскорее уехать, обступала ее со всех сторон, словно не хотела отпускать. Да нет, зачем бы нужна была Москве одинокая, убитая горем женщина? Так, показалось. Именно что от горя показалось, и от бессонных ночей тоже: Рената не помнила, спала ли хотя бы час после смерти Винсента. Конечно, из-за этого она и находилась теперь в состоянии вполне медицинском – смещенного сознания.
В этом странном, болезненном состоянии она не могла себе ответить даже на простой вопрос: сколько дней прошло с его смерти? Неделя, наверное. Да, пока приехали из Голландии его родственники, мать с братом, пока оформляли какие-то документы, чтобы увезти его домой. Его – домой… Он ли был в металлическом ящике, который вынесли из больничного морга? Рената не видела, как он умирал. «Я не хочу, чтобы ты видела, как я ухожу»… И может быть, поэтому она не понимала, не чувствовала связи между Винсентом и этим гробом. А последнее выражение, которое она видела у него на лице, когда он лежал посередине твердой парковой дорожки, – было удивительное спокойствие, которое теперь казалось ей счастьем.
Ну конечно, счастьем. А чем же еще? Во всяком случае, она была бы счастлива оказаться в том спокойствии вместе с ним. По крайней мере, тогда б она точно исчезла из этого невыносимого города!
Рената огляделась. Москва была огромна, разнородна и бессмысленна. Естественный хаос привокзальной площади лишь усугублял это ощущение. И даже красота зданий трех вокзалов – все они были отмечены неуловимой гармонией, которая для каждого из них была отдельная и вместе с тем для всех общая, – даже это не могло залить огонь, которым пылал ее мозг.
За месяцы, проведенные в Москве, Рената не успела понять, что такое этот город, и уж тем более не успела его полюбить. А теперь это было уже ни к чему.
Она не позаботилась о билетах заранее, но они были в продаже и непосредственно перед отправлением «Красной стрелы» – той самой, в вагоне-ресторане которой лихая ленинградская богема каталась в Москву во времена своей безрассудной молодости.
Рената не совершила за свою жизнь ни одного безрассудства. То, что она когда-то влюбилась в первого попавшегося мужчину, который был занят своим делом с завораживающей увлеченностью, и из-за этого рассталась с женихом, можно было считать не безрассудством, а просто глупостью. Да она об этом давно уже и забыла. А то, что произошло у нее с Винсентом, вообще не относилось к области рассудка.
С ним было одно сплошное чувство, и в этом заключался теперь для Ренаты неизбывный ужас. Ее любовь к Винсенту пройти не могла, но его самого уже не было на свете, и любовь обратилась в боль, и набросилась на нее в этом страшном оборотничьем обличье, и принялась терзать ее и мучить.
Кажется, кассирша спросила, в какой вагон выписывать билет, и Рената, кажется, ответила, что ей все равно. Она поняла это, только когда вошла в купе и увидела, что в нем всего две полки, точнее, два широких дивана. Она никогда не ездила так удобно, да и потребности такой не испытывала. Но сейчас это удобство неожиданно оказалось кстати, тем более что второй пассажир так и не пришел.
В пустом купе ей наконец удалось уснуть. И какое же это было счастье! Не потому что она отдохнула, нет. А потому что всю ночь видела Винсента. Если бы знать наверняка, что он будет сниться ей каждую ночь, то она спала бы и спала, как Мертвая царевна в хрустальном гробу, и никакие блага мира живых не оказались бы для нее дороже благ этого сонного царства мертвых.
Но кто же мог наверняка это знать?
Этой ночью в поезде Винсент приснился ей точно таким, каким был в жизни. В той жизни, которую они провели вдвоем. Странно – Рената думала, что та их общая жизнь была совсем короткой, а оказалось, что ее хватает на целую ночь воспоминаний. Видно, счастье по природе своей все-таки длиннее, чем горе, только вот наяву этого не поймешь.
Эта догадка о длине счастья показалась ей такой необыкновенной и значительной, что Рената засмеялась – там, во сне.
Там, во сне, они с Винсентом долго стояли на мосту над каналом Грибоедова, и он обнимал ее, а потом – сразу же – по его лицу уже скользил солнечный луч, пробиваясь из-за занавески, и капельки пота у него на лбу блестели в этом луче, но это совсем не пугало Ренату, ведь она еще ничего не знала… Потом ей снилось, что она прикасается к его плечу под одеялом, а плечо прохладное, как река. И это ведь тоже было в действительности, и совсем недавно! Как странны были эти сны – не сны, а сплошные счастливые воспоминания, которые почему-то не давались ей наяву…
Рената думала, что, стоит ей покинуть Москву, как она сразу же почувствует себя спокойнее. Но чувство, охватившее ее, когда утром она вышла из поезда в Петербурге, если и отличалось от того, с которым она вчера вечером уезжала из Москвы, то не в лучшую сторону.
Теперь, утром, она чувствовала лишь глубокую тоску.
Но, правда, голова у нее все-таки встала на место. И сразу же Рената обнаружила, что приехала без чемодана, с одной только дамской сумочкой. И вспомнила: да, ведь в самом деле не собирала свои вещи – просто вышла из Винсентовой квартиры, даже не обведя ее взглядом на прощание. Хорошо еще, что замок там защелкивался сам собой, иначе в том своем сомнамбулическом состоянии она, пожалуй, оставила бы квартиру и незапертой.
«Все, хватит, – приостановившись у входа в метро, сказала себе Рената. – Что поделать, если ты жива? Нравится тебе это или нет, но это данность. Ее не переменишь. С ней придется смириться. Придется жить».
Она с юности умела держать себя в руках. И с годами эта ее способность не изменилась.
Поднимаясь у себя в парадной по лестнице, Рената боялась той минуты, когда откроет дверь в пустую квартиру. За час с небольшим, проведенный в родном городе, она уже не обольщалась насчет того, что дома и стены помогают. Ей не могли помочь стены, это было очевидно. Она должна была помочь себе сама.
Сверху, из-за чьей-то двери, доносился звонкий плач.
«Младенец кричит… Кто это у нас здесь родил? – подумала Рената. – Да, и надо ведь на работу позвонить. Узнать, когда мы точно открываемся».
Теперь, когда она заставила свое сознание проясниться, то стала понимать, что клиника, по всей видимости, открывается после дезинфекции где-то через неделю. Но, конечно, это следовало выяснить точно. Только завтра, завтра!
Она открыла входную дверь. И сразу младенческий крик сделался оглушительным – он заполнял всю ее квартиру. Ошеломленная, Рената шагнула вперед и наткнулась на детскую коляску. Почему-то коляска была такая огромная, что не только занимала всю тесную прихожую, но даже дверь в комнату загораживала.
Не успела она сообразить, что все это значит, как сквозь младенческий вопль – громкий, словно эхом усиленный, – пробился еще более звонкий вопль:
– Мама!
И Ирка собственной персоной предстала перед нею, точнее, за коляской, на пороге комнаты. На обеих руках у нее сидели младенцы и орали хоровым благим матом.
– Мама! – повторила Ирка. – Ты откуда взялась?!
– О господи! – Рената остолбенела и ахнула одновременно. – Ирка! Это ты откуда взялась?! Иришка! Да откуда же вы?..
– Как нетрудно догадаться, Рената Кирилловна, мы прилетели из Нью-Йорка, – сказал Антон. – Вчера.
А Ирка расхохоталась. Тут, конечно, Рената всплеснула руками, ее дочка радостно взвизгнула, обе они одновременно бросились друг к другу, обе с разных сторон наткнулись на коляску…
– Осторожно! – воскликнула Рената. – Детей уронишь!
– Ира! – воскликнул Антон. – Дай их сюда сейчас же!
– Они у тебя все-таки сидят! – воскликнула Рената. – Сами!
– Не сами, а у меня на руках, – уже совершенно спокойным голосом ответила Ирка. Впрочем, она наверняка с самого начала была спокойна. Просто обрадовалась маминому приезду, оттого и орала. – Мам, ты на месте стой, не ломись. Я коляску в комнату вкачу, и ты за ней войдешь.
Она совершенно не изменилась, ее великолепная дочка! Одним ловким движением передала детей мужу, вкатила коляску в комнату и обняла, и звонко чмокнула маму раньше, чем та успела не то что с места сойти, но хотя бы слово сказать.
– Это Сашка, а это Дашка, – гордо объявила Ирка. – Эффектные внуки, правда?
Эффектные внуки уже не плакали, а с интересом разглядывали бабушку. Дашка была похожа на Антона, а Сашка являл собою точную Иркину копию.
– Замечательные, – сказала Рената. – Дай же я их хоть поцелую. – Но, потянувшись было к внукам, с опаской уточнила: – Не испугаются они меня?
– Не-а, – покачала головой Ирка. – Их фиг чем испугаешь, особенно Дашку. Мам, а правду говорят, что все кесарята бесстрашные, потому что через родовые пути не проходят и у них от этого центр смелости в голове не угнетается?
– Глупости говорят. Ира, но как же так можно! Почему ты не предупредила, что вы приезжаете? Я ведь могла и не…
Рената хотела сказать, что могла ведь и не приехать в Петербург. Стоило ей об этом подумать, как тоска мгновенно дохнула на нее знакомым ледяным дыханием. Но теперь ей уже нельзя было поддаваться тоске и унынию. Во всяком случае, нельзя было этого показывать.
– А мы за один день собрались. Чес-слово, ма! – сказала Ирка. – Антошку с работы уволили, ну, мы и приехали.
– Как уволили? – ахнула Рената. – И вы так спокойно к этому относитесь?
– А о чем, собственно, убиваться? – пожал плечами зять.
– Ага! – подхватила Ирка. – Что он, здесь работу не найдет? Найдет еще лучшую, чем у Билла.
В Нью-Йорке Антон работал в IBM, то есть в самом деле у Билла Гейтса. И почему его вдруг уволили, с его-то мозгами, с его блестящей диссертацией, со множеством статей, которые он постоянно публиковал в самых солидных изданиях, – это было Ренате совершенно непонятно.
Но, конечно, не стоило расспрашивать об этом детей прямо на пороге. Тем более что и эффектные внуки снова принялись плакать – оказывается, им пора было есть.
– Они вообще зря не ревут, а только когда жрать хотят, – объясняла Ирка, быстро размешивая в двух мисочках порошковую кашу. – Мотивированные внуки. Разумные, в общем – в тебя.
Сашка и Дашка уже были уложены в двойняшную коляску и нетерпеливо причмокивали в ожидании пищи.
– Дай я хотя бы одного покормлю, – сказала Рената. – Как же ты сразу двоих?
– Как не фиг делать, – хмыкнула Ирка. – Обеими руками. Ну, покорми, если хочешь.
– Не знаю, в кого они разумные, а аппетит у них точно в тебя, – улыбнулась Рената. Едва она успевала подносить ложку к Сашкиному рту, как он мгновенно вычмокивал с нее кашу. – Ты в этом возрасте ела в каких-то немыслимых количествах. Мы с бабушкой думали, что ты будешь ужасная толстушка. А ты тощенькая выросла.
– Не тощенькая, а стройная. Потому что энергичная. И Сашка с Дашкой энергичные получились. Ты же с дороги! – вдруг вспомнила Ирка. – Устала же. Ложись, поспи. Они сейчас тоже дрыхнуть будут.
– Я «Красной стрелой» ехала. И совсем не устала.
– Ага, не устала! Бледная как тень.
– Тень не бывает бледной. Давай я лучше что-нибудь сделаю. Ты, по-моему, и вещи не разложила еще.
– Ну да, – согласилась Ирка. – Некогда было. Это же только у Антошки три пары джинсов, и все, а у детей вагон и маленькая тележка барахла. Разложи, если хочешь. У тебя такое лучше получается.
Раскладывать вещи по местам у Ирки и у самой получалось отлично. У нее вообще все получалось отлично: от рождения руки были правильно приставлены и, главное, толково работала голова, так что в маминой помощи она вряд ли нуждалась. Но Рената рада была сейчас любому монотонному занятию – главное, чтобы оно не требовало душевной отдачи.
Стыдно было себе признаваться, но даже с внуками повозиться ей сейчас не хотелось, и как раз по этой причине: для того чтобы играть с ними, надо было наскрести в своей душе, на самом донышке, хоть какие-то чувства, а это ей пока не удавалось.
Сашка и Дашка уснули сразу же, как только проглотили по последней ложке каши. Ирка укатила коляску во вторую комнату, свою бывшую детскую, а Рената принялась разбирать американские чемоданы, которые горными вершинами высились вдоль стен.
Глава 5
– Ма, да у Антошки просто стресс, это же понятно! Он даже к психоаналитику ходит.
Ирка заложила за ухо длинную прядь, единственную в своей стильной короткой стрижке, и шмыгнула носом. Точно как в детстве. Она вообще мало изменилась с детства. Или просто маме так казалось?
– Где это он, интересно, у нас психоаналитика отыскал? – усмехнулась Рената.
– Чего там искать? На каждом углу кабинеты. Просто ты дикая до сих пор. А в Штатах, между прочим, ни один приличный человек без психоаналитика не живет. Правда-правда. Думаешь, это только в газетах про них пишут?
Рената так не думала. За три года, которые Ирка жила с мужем в США, она успела съездить к ней в гости, так что американская жизнь не была для нее совершенной уж абстракцией.
– Я об этом вообще не думаю, – вздохнула она. – Но, по-моему, лучше бы Антон на биржу труда сходил, чем к психоаналитику.
– Какая биржа труда! – Ирка даже руками всплеснула, чуть не опрокинув при этом чашку с горячим чаем. – Еще не хватало! Да ты представляешь, какое у него си-ви?
– Какое – что?
– Си-ви. Ну, резюме. Биография трудовая. Здесь такой ни у кого нету! Он, как только стресс пройдет, в ноль секунд на такую работу устроится, какая нам с тобой и не снилась.
Что можно было на это возразить? В способности зятя устроиться на самую что ни на есть престижную работу Рената нисколько не сомневалась. Как и в том, что его трудовая биография являет собою выдающуюся для Петербурга картину. Но при этом она понимала и то, чего по своей молодой неопытности не понимала дочка: что Антон больше не настроен на работу. Совершенно не настроен! Почему с ним такое случилось, Рената не знала. Зять всегда казался ей даже слишком энергичным, слишком нацеленным на успех и только на успех. И вдруг…
Она могла лишь догадываться о причинах того странного оцепенения, которое его охватило.
– Мне кажется, это у него не стресс, – осторожно заметила она. – То есть не одно какое-то событие. Он как-то… вообще надорвался, в целом – так мне кажется. Слишком сильно рвался вперед, и это стремление себя для него исчерпало.
– Как это? – удивилась Ирка. Ее черные, как угольки, живые глаза недоуменно блеснули. – Ты что, ма? Да он же по-другому и жить-то не может! Только вперед, и чем скорее, тем лучше. Он же знаешь какой честолюбивый? Он к Америке в два счета привык, потому что по сути своей чистый американец.
– Выходит, не такой уж чистый, – задумчиво проговорила Рената.
Но объяснять сейчас дочке, что она имеет в виду, ей не хотелось. Не хотелось расстраивать Ирку – она и так оказалась вырвана из жизни, к которой, между прочим, привыкла не меньше, чем ее муж, а может, даже и больше, потому что Антон-то готов был жить где угодно, была бы розетка для компьютера, а Ирка так радовалась, когда они переехали в Нью-Йорк из забытого богом технократического городка в Техасе, где он работал прежде, и с таким восторгом рассказывала Ренате, что жить ей нравится исключительно в мегаполисе, что только сейчас она это осознала, и из Нью-Йорка ее поэтому палкой теперь не выгонишь, и документы в тамошний универ у нее уже приняли, так что наконец она тоже начнет учиться, пусть мама не переживает, ведь Антошка зарабатывает много, и в ближайшее время они возьмут детям няню…
Но что было теперь об этом говорить? Тем более что Рената и не знала, что посоветовать дочке. Может, та и права, и муж ее в самом деле походит-походит к психоаналитику да и устроится на работу…
– Елизавета Григорьевна была? – спросила Рената.
– Ага, – кивнула Ирка. – Прикинь, велела купить мочалок. Из мочала.
– Для подушек? – улыбнулась Рената.
– Ну! Вымочить мочалки, распушить, высушить и подушки для Сашки с Дашкой этой фигней набить. Чушь какая-то. По-моему, никаких мочалок из мочала в природе давно уже не существует.
– Мы с бабушкой и тебе когда-то такую подушку делали. Елизавета Григорьевна всегда считала, что дети должны спать на мочале. И мы вот именно покупали на Сенном рынке мочалки, вымачивали, высушивали…
– Каменный век какой-то! – хмыкнула Ирка. – Легенды старого Питера.
Педиатр Елизавета Григорьевна Оболенская в самом деле была в Петербурге личностью легендарной. Даже и не в Петербурге еще – она была известна всему Ленинграду с пятидесятых годов. Визит ее стоил по тем временам немало, десять рублей плюс оплата такси, но никто не жалел о расходах. Когда эта неулыбчивая дама в кружевном воротничке и манжетах появлялась на пороге и доставала из ридикюля сантиметр для измерения младенческого родничка, родители замирали в благоговении.
Раз в неделю она вела у себя на даче в Сестрорецке бесплатный прием; в этот день любой человек мог принести к ней своего ребенка. Еще один день в неделю ей можно было в определенное время задать вопрос по телефону. Во время таких звонков Оболенская не вела никаких посторонних разговоров – ни о здоровье ребенка как таковом, ни о погоде; она отвечала на один-единственный вопрос и клала трубку. Если родители хотели задать второй вопрос, надо было дозвониться второй раз.
Елизавета Григорьевна знала о выращивании младенцев все и сверх того, и обращавшиеся к ней родители верили ей свято. Если говорилось, что, когда у ребенка появится подушка, это должна быть подушка из натурального мочала, – то люди ехали на рынок, покупали связку мочалок, запаривали их в ванне, высушивали, распушали… Возражений вроде «нам некогда, мы не знаем, где это достать» Оболенская не принимала. Она была уверена, что родители должны быть готовы совершать усилия ради своего ребенка и блюсти в первую очередь его интересы.
Одна Ренатина знакомая решила однажды нарушить рацион, составленный Елизаветой Григорьевной для ее дочки.
– Настеньке исполнилось два года, и мне стало ее просто жалко, – рассказывала она. – Еда по Оболенской казалась мне несъедобной, хотелось девочку чем-нибудь вкусненьким подкормить.
Естественное материнское желание закончилось тем, что именно в два года выяснилось: Настенька подвержена сильнейшей аллергии. Пока девочка питалась «несъедобной» едой по Оболенской, родители понятия об этом не имели…
Теперь Елизавете Григорьевне было за восемьдесят, но авторитет ее по-прежнему был непререкаем. Конечно, она работала уже не так много, как раньше, но Рената приложила все усилия для того, чтобы Оболенская все-таки посмотрела ее прибывших из Америки внуков – праправнуков не менее легендарного, чем она сама, доктора Флори.
– Ну, а кроме мочалки, что еще она сказала? – спросила Рената.
– Да сказала, здоровы, – махнула рукой Ирка. – Оно и так видно. Еще – меню для них расписала. Капуста вареная, свекла… Все допотопное, в общем.
– Ничего, пусть едят допотопное, – улыбнулась Рената. – Они тебе потом спасибо скажут.
– Ты какая-то не такая, ма, – помолчав, неожиданно сказала Ирка.
– Что значит не такая?
Рената постаралась изобразить на лице правдоподобное удивление.
– То и значит, что раньше ты такая не была. Устаешь, что ли? Работаешь, чес-слово, будто в Америке, – уходишь ни свет ни заря, приходишь ночью. В твоем возрасте пора себя беречь, – с важным видом заявила дочь.
– Возраст у меня, конечно, не юный, но в работе его еще можно не учитывать.
Но, наверное, следовало признать, что Ирка права. Всего месяц прошел после того, как Рената вышла на работу в свою клинику, а устала она так, как прежде и за целый год не уставала. К тому же все ее женское здоровье со всеми его привычными циклами вдруг разладилось, она стала до слезливости нервна, голова у нее постоянно кружилась…
«Что ж, в самом деле возраст, – подумала Рената. – Увяданье, ничего не поделаешь. Рановато как-то, но мы ведь не южане, и лето у нас короткое, и молодость».
Ей сразу стало неловко от того, что она подумала об этом такими вот красивыми словами. Обыкновенный климакс, и нечего тут возвышенности городить. Правда, других признаков климакса – усиленного сердцебиения, например, или приливов жара – Рената у себя пока не отмечала, но, видимо, все это ожидало ее в недалеком будущем.
Странно, но она не чувствовала по этому поводу даже легкой печали. Хотя, наверное, не странно… Что значит уходящая молодость по сравнению с навсегда ушедшим счастьем?
– Ну, если не на работе устаешь, тогда, значит, мы тебя утомляем, – сказала Ирка. – Ты потерпи, ма. Вот Антошка на работу устроится, и мы квартиру купим.
«Ты не в Чикаго, моя дорогая», – чуть не ответила Рената.
Это были строчки из любимого маленькой Иркой «Мистера Твистера».
Но все-таки она сочла за благо не разочаровывать девочку. Ирка с детства была – воплощенный оптимизм. Рената и себя пессимисткой не считала, но все-таки в ней не было такого прекрасного сочетания основательности и задора, какое было в ее дочери. Наверное, эти качества та унаследовала от своего отца. Конечно, Рената уже успела основательно подзабыть, какой он был, студент-медик Коля, от которого она родила дочь, но в Ирке явно присутствовало множество черт, не свойственных утонченно-холодноватой природе всех Флори. И от кого же еще они могли в ней появиться, если не от отца?
Ирка и лицом в него удалась, вот этими яркими черными глазами, и, кажется, даже походкой. Впрочем, это уж Рената, пожалуй, преувеличивала. Какая у Коли была походка, она забыла напрочь.
Когда Ирка только родилась, Рената колебалась, не сообщить ли об этом своему бывшему жениху. Все-таки биологический отец… Но мама отговорила ее это делать.
– Ну подумай сама, что ты ему скажешь? – сказала она. – И, главное, что услышишь в ответ? Я тебе уже сейчас могу это воспроизвести: Коля скажет, что не может быть уверен в своем отцовстве. Его, безусловно, можно понять. Но нужно ли тебе это от него услышать?
И Рената справедливо рассудила, что это ей не нужно. И что, раз уж она решила родить сама, не спрашивая Колиного мнения, то и отвечать за свое решение должна тоже сама, не перекладывая на него ни части своей ответственности.
И то, что Ирка лицом и характером вышла вылитый отец, не могло служить аргументом против такого ее тогдашнего поведения.
«Милое ты мое созданье! – грустно подумала Рената. – О какой ты квартире говоришь, что надеешься купить?»
Цены на жилье в Петербурге установились просто заоблачные, но дело было не только в этом. Рената подозревала, что ее девочке скоро не о покупке квартиры придется думать, а о том, чем ежедневно детей кормить.
Развита ли у нее женская интуиция, Рената не знала, но обычная житейская интуиция никогда ее не подводила, и эта житейская интуиция говорила ей сейчас, что с мужем-зятем они с Иркой обе вскоре наплачутся.
– А почему вы все-таки из Америки уехали? – спросила Рената. – Ты пойми, я не потому спрашиваю, что вам не рада…
– Да я понимаю! – махнула рукой Ирка. – Можешь без извинений, ма.
– Так почему? Истерический патриотизм вам вроде бы никогда свойствен не был, ностальгия вас тоже не мучила.
– Да я, мам, если честно, и сама не понимаю, – вздохнула Ирка. – Ну, Антошке, когда IBM нью-йоркский офис закрыла, предложили в Канаду переехать. В принципе можно было бы. Или там же, в Нью-Йорке, что-нибудь другое поискать, еще даже лучше. Но он вдруг… Ну, знаешь, как будто у него внутри шарик какой-то сдулся. Поехали, говорит, Ирка, домой. Я, говорит, от этих американских перемещений устал. Они же там лет до пятидесяти вообще на месте не сидят. Где работа есть, туда в два счета и переезжают. С Восточного побережья на Западное – в ноль секунд. Дом, друзья, школа у детей – все в любой момент побоку. А мы так не можем. Наверное, не можем, – не слишком уверенно уточнила она. – Ну и вернулись на родину. А зачем вернулись и что мне теперь здесь делать, я не знаю…
Впервые за все время после возвращения из Штатов в ее голосе мелькнули нотки растерянности.
– Не расстраивайся, – спокойно сказала Рената. Спокойствие далось ей с усилием, но Ирка этого, к счастью, не заметила. – Няню детям и здесь можно взять. И университет в Питере, слава богу, никто не закрывает. Поступишь на свой филфак…
Ирка вышла замуж сразу после школы, так что свое намерение поступить на филфак осуществить не успела. Познакомилась на выпускном вечере с Антоном, зашедшим в школу, чтобы поздравить своего племянника, и он поразил ее воображение. Еще бы – выпускник Гарварда, блестящий молодой гений, в Америке его работодатели на части рвут, в Европу университеты преподавать зовут, и весь он такой вдохновенный, такой отрешенный, такой погруженный в какие-то свои мысли, безусловно, великие!..
Все это, захлебываясь от восторга, Ирка излагала маме по результатам первого же дня, который провела с Антоном – он пригласил ее погулять на острова. И Рената тогда почему-то сразу поняла, что девочка ее скоро от нее уйдет… Хотя с чего бы ей было так думать? Ирка начала влюбляться еще в детском саду, и каждая ее любовь была единственной и неповторимой, так что и в этой новой любви ничего особенного не было.
Но с Антоном вышло именно так, как Рената и предполагала: забыв обо всем, и уж тем более о каком-то там филфаке, дочка расписалась с ним прямо во время очередной романтической прогулки по Петербургу и через месяц уехала к нему в Америку, в ту самую техасскую глушь, где не было ни университета, ни даже колледжа какого-нибудь завалящего, только офис IBM, да несколько одинаковых улиц, да гипермаркет в окружении бесконечных, выжженых южным солнцем полей.
Что ж, она была счастлива, и Ренате оставалось только радоваться счастью своей дочери. А то, что какой-то непонятный червячок точил при этом ее сердце, так ведь именно непонятный, ну и нечего высказываться на эту тему.
И вот теперь Ирка сидела за столом в кухоньке тесной родной квартиры в Озерках, ее великолепный муж сидел в комнате и увлеченно мастерил телескоп по каким-то чертежам, найденным в Интернете, и непонятно было, на кой черт сдался ему этот телескоп или, например, самодельная же моторная лодочка в масштабе один к ста, которую он смастерил три дня назад, и как он вообще собирается жить дальше, и какую жизнь готовит своей семье.
– Ложись, ма, – спохватилась Ирка. – Правда же, устала ты как не знаю что.
– Да, правда, – сказала Рената, отодвигая пустую чайную чашку. – Даже голова кружится. Лягу. Я там персики купила, так ты Сашке не больше ложечки сначала дай. У него вчера какая-то сыпь была, ты заметила?
– Ничего, пройдет, – беспечно заявила Ирка. – Подумаешь, почесался немного.
«Все-таки правильно наши бабки делали, что в юном возрасте рожали, – улыбнулась про себя Рената. – Со всеми последующими страхами жизненного опыта трудно детей выращивать».
Когда родилась Ирка, она тоже ни о чем особенно не беспокоилась, никаких опасностей для ребенка ни в чем не видела и лишь удивлялась тому, что их видит повсюду ее мама.
Впрочем, это было так давно, что Ренате уже казалось, будто бы и не с нею. Теперь-то любое необычное беспокойство, проявляемое внуками, вызывало у нее если не панику, то по меньшей мере тревогу.
Да еще этот климакс как с неба, в самом деле, на нее свалился! Ложась спать, Рената теперь обязательно ставила на тумбочку рядом со своей кроватью воду, смешанную с лимонным соком, потому что по нескольку раз за ночь просыпалась от тошноты и головокружения. А раньше она даже не представляла, что головокружение может наступать во сне.
«Надо все-таки обследоваться, – решила она. – Может, с сосудами проблемы начались. Так и до инсульта легко докатиться. Лучше вовремя побеспокоиться».
С этой мыслью она и уснула. И в ночном своем головокружении сразу же увидела лицо Винсента, его улыбку.
«Ты чему так радуешься? – спросила она. – Скажи мне!»
Но он молчал, только смотрел на нее счастливыми глазами.
И там, в их общем счастливом сне, Рената улыбнулась ему в ответ.
