Текст книги "Игры сердца"
Автор книги: Анна Берсенева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 8
В избе было так стыло, что мороз на улице казался пустяком по сравнению с этой мертвой, стиснутой заиндевелыми бревнами стужей. Свет еле пробивался через маленькие оконца.
– Пока ты будешь деревяшки смотреть, я печку растоплю, – сказал Даня.
– Может, я… – Нелька хотела сказать, что может помочь ему в растопке, но поняла, что не стоит понапрасну сотрясать воздух такими предложениями. Тем более такой холодный воздух. – А где эти деревяшки? – спросила она.
Но как раз в это мгновенье ее глаза привыкли к полумраку, и… И она ахнула!
– Даня… – оторопело оглядывая комнату, проговорила Нелька. – Это же… вообще непонятно что такое!
– Да нет, – сказал он. – По-моему, как раз очень понятно, что это такое.
Большая, совсем без мебели комната вся была заставлена деревянными скульптурами. То есть не скульптурами, а карикатурами. Это были самые настоящие карикатуры из дерева!
На голове у маленького полураздавленного человечка сидел большой, с самодовольной рожей. На нижнем краю скульптуры было вырезано название – «Старший брат». Перевязанный веревками тюк назывался «Свобода». Вообще каждая скульптура была подписана, и Нелька читала названия с не меньшим интересом, чем разглядывала их. «Хам», «Мыслитель местного масштаба», «Кому на Руси жить хорошо», «Молох», «Слухи»…
Она переходила от одной фигуры к другой, и ей казалось, что с каждой из них можно разговаривать. Да нет, не казалось ей это – она в самом деле слышала их голоса.
Нелька оглянулась на Даню – может, и он слышит? Но он был занят только печкой. Огонь в ней уже полыхал вовсю, и Даня как раз подкладывал в жаркое пламя еще дров.
Нелька даже про скульптуры на минутку забыла, до того удивительно ей было видеть, как он опускает пальцы в огонь, словно в воду.
– Дань, – спросила она, – а тебе не горячо?
– Нет, – не глядя на нее, ответил он.
Голос у него был почему-то сердитый.
– А почему ты сердишься? – тут же спросила Нелька.
– Потому что тяга плохая. – Он наконец посмотрел на нее и улыбнулся. – Но больше не буду.
– Что не будешь?
– Сердиться не буду. Тяга – ерунда. Ну как, нравятся деревяшки?
– Ужасно! – воскликнула Нелька. – Ужасно нравятся! Они совсем живые.
– Да, – кивнул Даня. – Володя в них весь. Это друг мой, тот, который умер. Он из Москвы на Камчатку уехал. Не за туманом и запахом тайги – без всяких этих пошлостей. Он скульптор был очень хороший, а гнобили его страшно, ничего делать не давали. Про выставку, понятно, и речи быть не могло, про заказы тоже. Ну, а там он в экспедицию к нам устроился рабочим и делал что хотел. Вот, скульптуры эти… Он когда понял, что такое каменная береза, то как дитя малое радовался, честное слово. Она ведь особенная. И что Володя с ней вытворял – это не кружковые поделки из живописных природных коряжек.
– Я вижу, – кивнула Нелли. – Он правда здесь весь, твой друг. Он веселый был, наверное. Я это очень сильно чувствую, честное слово. Хотя его и не знала.
Печная дверца по-прежнему была открыта, но Даня уже не сидел перед ней на корточках, а стоял во весь рост. И отблески пламени теперь освещали его лицо снизу, и от этого выражение его лица менялось так неуловимо и завораживающе, что Нелька не могла отвести от него глаз. Оно становилось то суровым, то таинственным, то веселым, то грустным – и все это был он, Даня, и она не понимала, как это он только что казался ей таким понятным… Но, не понимая, она по-прежнему чувствовала ту же легкость, которая охватила ее с первых, теперь уже и забытых даже слов, которые они сказали друг другу.
– Сейчас чаю вскипятим, – сказал Даня. – И картошку испечем.
– А где же мы ее возьмем? – удивилась Нелька.
Печка еще не нагрела комнату, и было так холодно, что даже деревянные скульптуры, казалось, должны были мерзнуть. И какая же в таком холоде может быть картошка?
– В подполе возьмем, – сказал Даня. – Я осенью, когда скульптуры эти сюда перевозил, купил у соседки мешок. Кажется, что-то еще осталось.
Он принес из сеней старую корзину, слазил в подпол – Нелька при этом с любопытством заглядывала вниз, потому что ей было интересно все, что он делал, – и поднял оттуда корзину с картошкой. Картошка была такая, как будто ее только что выкопали, и выглядела до того аппетитно, что Нелька сразу почувствовала, как сильно проголодалась.
Каким-то удивительным образом Даня тоже почувствовал ее голод.
– Кстати, есть ведь бульон, – сказал он, расстегивая свой рюкзак. – Мама всучила все-таки. Он в термосе, горячий. Ты выпей, пока я картошку буду печь. Заодно согреешься.
– Нет, – все же отказалась Нелька.
Даня засмеялся.
– Аппетит на картошку бережешь? – догадался он.
– Ну как ты всегда все знаешь? – воскликнула она. – Прямо страшно с тобой!
– Чего уж такого страшного? – Он пожал плечами. – Говорю же, у тебя все на лице написано. Ладно, давай тогда вместе картошку печь. Это тебе интересно будет.
Стоило ему сказать, что это будет интересно, как интерес Нельку сразу обуял невероятный! Умел же он так сказать… Или так сделать? Потому что, сказав, Даня тут же открыл под большой печной дверцей еще одну, маленькую, и принялся класть картошку куда-то внутрь печи.
Нелька присела рядом с ним и тоже заглянула в маленькую печную дверцу. Наверное, Буратино, заглянувший за холст, на котором был нарисован очаг и котелок, и тот такого любопытства не испытывал!
– Это духовка такая, – объяснил Даня. – В ней картошка быстро испечется. Главное, чтобы она у нас не сгорела.
Никогда еще такие простые действия, как добывание тепла или приготовление пищи, не казались Нельке такими прекрасными. Почему это вдруг стало так именно сейчас, она не понимала.
Чтобы не дать картошке сгореть, Даня то и дело открывал дверцу печной духовки, и интерес, с которым Нелька каждый раз заглядывала туда, невозможно было объяснить одним только аппетитом. Хотя и аппетит, надо признать, нарастал так быстро, что при виде пекущейся картошки у нее уже слюнки текли.
Даня принес откуда-то мятую алюминиевую миску и, все таким же удивительным образом прикасаясь пальцами к горячему, выкатил картошку из печи.
Соль нашлась на полке. Она была завернута в кулек из газеты и превратилась в камень. Посолить этим камнем картошку было невозможно, но она сразу сообразила, как с ним обойтись. Даня протягивал Нельке картофелины, поочередно разламывая на две половинки каждую, и она то выгрызала картофельную мякоть из кожуры, то лизала соляной камень, жмурясь от счастья.
– Так, как ты, олени соль лижут, – сказал Даня.
Тут Нелька наконец спохватилась.
– Да ты же сам не ешь! – воскликнула она. – Только мне картошку даешь.
– Почему не ем? Ем.
Он отправил в рот половинку картошки вместе с кожурой. Это получилось у него так аппетитно, что Нелька сразу съела вторую половинку, и тоже целиком. И как это она раньше не догадалась, что кожура тоже съедобная?
– Как ты все так умеешь?… – глядя на Даню, задумчиво проговорила она.
– Что – все? Картошку есть?
– И есть. И печь. И печку растапливать.
– Что ж тут уметь? – Он пожал плечами. – Кто бы я был, если б за двадцать восемь лет печку растапливать не научился?
– Не только печку… – все тем же задумчивым тоном сказала Нелька. – Вообще – всё.
– Все растапливать?
– Делать все. Когда ты что-нибудь делаешь, то на тебя можно смотреть как на огонь.
Даня улыбнулся.
– Это известный эффект, – сказал он. – Можно бесконечно смотреть на огонь, на текущую воду и на то, как работает другой человек. Так что ничего особенного я собой не представляю.
– Представляешь, – покачала головой Нелька. – Мне с тобой ужасно легко.
Он ничего не ответил и посмотрел на Нельку тем самым взглядом, который был ей непонятен. Это было единственное, чего она в нем не понимала, и потому этот его взгляд вызывал у нее смутное беспокойство. Но уже в следующее мгновенье Даня сказал:
– А бульон – забыла? Пей. А потом чай.
И от этих простых его слов Нелькино беспокойство сразу улетучилось.
Пока она пила бульон из алюминиевой кружки, тоже мятой, пока закипал чайник – его Даня поставил на печную плиту, – улетучился и холод. А ей-то казалось, что комната никогда не согреется! Нет, согрелась, и быстро, и Нельке даже жарко стало.
Она расстегнула молнию на вороте лыжной фуфайки.
– Ну вот видишь, – сказал Даня. – Уже тепло. А ты боялась.
– Я не боялась, – покачала головой Нелька. – Я вообще-то ничего не боюсь. – И, подумав, уточнила: – Только тосковать боюсь.
Даня засмеялся.
– Ты – тосковать?
– А что такого? – даже приобиделась она.
– Да вообще-то ничего. Просто трудно представить, что ты можешь предаваться тоске.
– Интересное у тебя обо мне сложилось мнение, – сердито сказала Нелька. – Тосковать я не могу, учиться не способна… Одно слово, мимолетное виденье!
– Нель, не обижайся, – попросил он. – Можешь ты тосковать, можешь, я же сам видел, забыл просто. И никакое у меня о тебе мнение не сложилось. Это не мнение, а… В общем, неважно! Если ты согрелась, то можем прогуляться. Можем даже на лыжах. Места здесь красивые.
– А я знаю, – кивнула Нелька. – Я здесь рядом когда-то жила, в Тавельцеве. Отсюда километров пять. Мы с Таней жили, с сестрой. Как только я родилась, мы из Москвы в Тавельцево и уехали. То есть сначала и мама с нами жила, но потом она умерла. А потом у нас тавельцевский дом отобрали.
– Почему?
Взгляд у Дани стал внимательный. Все искры и отблески, которые играли в нем, мгновенно друг друга сменяя, теперь утонули в темноте его глаз и превратились в одно только внимание.
– Потому что это был папин дом, – объяснила Нелька. – А папа на фронте без вести пропал, притом в Германии, в самом конце войны. И к тому же он был эмигрант – перед войной из Франции в Москву вернулся. Ну и поэтому…
– Понятно, – поспешно произнес Даня. – Что поэтому, можешь не объяснять.
Нелька догадалась, почему он так сказал.
– Ты не думай, – покачала головой она. – Мне про это совсем не трудно вспоминать. Папу я вообще не видела, да и маму тоже почти не помню. И по Тавельцеву только Таня тоскует, у нее с тем домом воспоминания всякие связаны. А я его только смутно припоминаю. Хотя там хорошо было, конечно. Сирень цвела… И жасмин.
– Можем туда на лыжах пойти, – сказал Даня. – Сирень с жасмином, конечно, не увидим, но все-таки на дом свой посмотришь.
– Он давно уже не мой. И вообще, неизвестно еще, что лучше, увидеть его или не увидеть. – И, встретив Данин недоуменный взгляд, Нелька пояснила: – Ну, если просто сделать, что хочется, то это же не очень интересно. А когда чего-нибудь хочешь, но это невозможно, то получается… Тогда интереснее получается!
– Увидеть дом, который находится от тебя в пяти километрах, это возможно. И нечего вокруг этого глупости громоздить, – сказал Даня. Его голос почему-то прозвучал жестко. – С сердцем не играют, – добавил он.
Что значат эти последние слова, Нелька не поняла. Ей представилась странная игра вроде волейбола, и сердце вместо мяча… Вот это уж точно глупости какие-то!
Но пройти пять километров на лыжах – это показалось ей заманчивым. То есть не пять, а десять, надо же еще обратно вернуться. Да какая разница! Даже то, что она самым приблизительным образом представляет, как ходить на лыжах, не выглядело существенным препятствием.
Две пары лыж нашлись в сенях; Даня вынес их на улицу. Пока он натирал их лыжной мазью, Нелька, стоя рядом, с удовольствием втягивала носом воздух: мазь пахла хвойной смолой.
– Ботинки тебе великоваты будут, – сказал он. – Придется газет натолкать.
Ботинки-то Нелька надела и зашнуровала, а вот лыжные крепления… Она вставила в них ботинки и пыталась понять, как защелкиваются эти гнутые железки, но что-то никак сообразить не могла.
– Так ты на лыжах никогда не ходила! – заметив ее манипуляции с креплениями, догадался Даня. – Нет, тогда в Тавельцево не пойдем. Если не умеешь, то пять километров – это для первого раза слишком далеко.
– Почему это не пойдем? – Нелька так рассердилась, что чуть ногой не топнула, да побоялась, что ботинок свалится. – Мало ли чего я не умею! Научусь. Ты же научился. Сам говорил, кто ты был бы, если б за двадцать восемь лет печку не научился растапливать. А мне восемнадцать уже! Пойдем, Дань, а? – поняв по его взгляду, да и по всему его виду, что возмущаться бесполезно, жалобно попросила она.
– Ладно, – сказал он. – Хочешь рискнуть – рискнем.
Хочет ли рискнуть он сам, отправляясь в поход с такой спутницей, Даня не уточнил. Он присел перед Нелькой и защелкнул крепления на ее лыжах.
Глава 9
– Широка страна моя родная. Много в ней лесов, полей и рек, – заметил Даня.
Лесов между Чудцевом и Тавельцевом как раз не было. А вот поля тянулись просто бесконечные. Или это были луга? Но что бы это ни было, а преодоление бескрайней снежной целины, даже притом что Даня прокладывал лыжню, вымотало Нельку так, что перед глазами у нее плясали блестящие мушки. Она изо всех сил старалась, чтобы Даня не заметил, как сильно она устала.
Но он заметил, конечно.
– Садись, Нель, – сказал он.
– Куда?
Нельке показалось, что вместо вопроса из ее рта вырвался какой-то жалобный писк.
– На ветки. Их хоть и мало, но пять минут отдохнуть – хватит.
Говоря это, Даня ломал голые ветки кустов, росших у маленькой заледеневшей речки, к которой они как раз подошли.
– Может, не надо? – спросила Нелька. – Мы, может, скоро уже дойдем?
– Мы уже почти дошли, – сказал он. – Вон твое Тавельцево, за рекой. Но отдохнуть тебе все-таки надо прямо сейчас. Пройдешь еще немного, и поздно будет. А доставка на историческую родину твоего трупа не входит в мои планы.
Нелька поневоле хихикнула – очень уж смешно он это сказал – и, отстегнув лыжи, с удовольствием уселась на ветки. Даня стоял перед нею, опираясь на лыжные палки. По его виду не было похоже, чтобы он хоть капельку устал.
«Представляю, что он обо мне думает, – потихоньку вздохнула Нелька. – Сто раз уже, наверное, пожалел, что со мной связался».
Впрочем, догадаться, что думает Даня, было невозможно; это она уже поняла. А вслух он не говорил ничего. Ну да, правда, и молчать с ним было так же легко, как разговаривать.
Они молчали над замерзшей рекой. С другого берега спускались к самому льду кусты. В кустах угадывалась дорожка – сейчас, зимой, и не дорожка даже, а лишь просвет между ветками.
– Дань… – вдруг сообразила Нелька. – Так это же наш сад! То есть не наш, а… В общем, тот самый сад! Он большой и прямо к реке спускается. Ну точно, это он! А в саду дом стоит. – Она вскочила с веток, даже на цыпочки привстала, даже подпрыгнула. И завопила: – Есть дом, есть!
Нелька и сама не понимала, чему уж так сильно обрадовалась. Она в самом деле забыла тавельцевский дом почти напрочь. Столько всего интересного происходило в ее жизни, и что ей было вспоминать какие-то деревья и кусты, какой-то старый дом, пусть и не по-деревенски просторный, и полный таинственных звуков – именно таким его сохранила цепкая Нелькина память…
– Его шифером перекрыли, – вглядываясь в смутные очертания дома, проговорила она. – А была такая красивая крыша! Много-много тоненьких дощечек, я забыла, как они называются.
– Дранка, – сказал Даня. – Ну что, пойдем?
Нелька снова надела лыжи, и они перешли через реку, потом поднялись от берега по склону и пошли по той самой, еле угадывающейся между деревьями и кустами тропинке через сад.
Даже сейчас, зимой, было видно, как сильно он запущен. Нельке стало грустно, хотя, казалось бы, что за дело ей до чужого сада, о котором она и думать забыла?
Было всего три часа дня, но уже начинало смеркаться. Дом виднелся в глубине сада темными загадочными очертаниями.
– Не похоже, что здесь кто-то живет, – сказал Даня. – Или это летний дом?
– Да нет, не летний, мы весь год жили, – вспомнила Нелька. – Топили углем, то есть Таня топила. И было очень тепло.
– Ну да, здесь котельная, – заметил Даня. – Вон она сбоку пристроена. Но никаких признаков жизни не наблюдается.
Никаких признаков жизни они не заметили и вблизи, когда подошли к самому дому. Нельке почему-то стало страшно смотреть в безнадежную тьму его окон…
– Пойдем обратно, Дань, а? – жалобно сказала она. – Как на кладбище здесь…
Только сейчас Нелька вдруг поняла, что значили его слова о том, что с сердцем не играют. Пока шли через луга, она, несмотря даже на усталость, много чего успела напридумывать – что почувствует, когда увидит этот дом, как представит себе жасмин цветущим, стоя возле голых кустов… А в действительности все оказалось совсем иначе – резко, сильно, как-то… пронзительно. И непонятно. Как голые ветки деревьев, которые перечерчивали быстро темнеющее небо ничего не значащими сплетениями линий.
Даня бросил на нее быстрый взгляд и не стал спорить.
– Сейчас обратно пойдем, – сказал он. – Только отдохнем все-таки. Ты же еле дышишь, Нель.
Он как-то углядел неподалеку от дома лавочку, очистил ее от снега, в котором она утопала почти полностью, усадил на нее Нельку и сам сел рядом.
– Не холодно тебе? – спросил он.
Нелька покачала головой, и он больше ничего не стал спрашивать.
Они сидели в молчании ровно до той минуты, пока ей в самом деле не стало холодно. В ту самую минуту Даня встал и сказал:
– Все. Пойдем.
Обратно к реке шли через сад тоже в молчании. Темнело так быстро, что с каждым шагом тропинка с лыжней виднелась между деревьями и кустами все менее отчетливо.
– Дурак я, – с досадой произнес Даня. – Затеял прогулочку! Будто лето на дворе.
– Но я же… тоже… хотела, чтобы мы… – тяжело дыша от лыжного хода, проговорила Нелька.
И, не успев договорить, почувствовала, как ее левая нога съезжает с лыжни, проваливается куда-то, и в ту же секунду – как по этой ноге снизу вверх всю ее пронизывает острая боль.
От боли Нелька мгновенно потеряла способность что-либо соображать. Вместо того чтобы опереться на палки, она вскрикнула и бестолково взмахнула руками. Палки сразу же разлетелись в стороны, и она шлепнулась в снег, неловко подвернув ногу.
Что было дальше – как Даня вытаскивал ее из снега, как снимал с нее лыжи, осматривал ее лодыжку, – Нелька видела уже смутно: мешали слезы, которые от боли лились по щекам неостановимо.
– Ну все, все… – приговаривал Даня. – Вывиха нет, ничего страшного. Обычное растяжение.
– Откуда ты знаешь? – в последний раз всхлипнула она.
От его слов о том, что вывиха нет, ей стало как-то полегче. Нелька и не думала, что она такая внушаемая!
– А что тут знать? Не ты первая ногу потянула, – сказал Даня; похоже, ему было Нельку ни капельки не жалко. – Надо ее быстро в холод. И не дрыгать ею хоть пару часов.
– Я не дрыгаю… – пробормотала Нелька. – А холод кругом и так.
Лыжа, которой она соступила с тропинки, валялась рядом сломанная. Как только Нелька встала, держась за Даню, и попыталась наступить на растянутую ногу, боль ее сразу же пронзила такая, что она снова вскрикнула.
– Придется возвращаться, – сказал Даня.
– Куда? – испугалась Нелька.
При мысли о том, чтобы пройти пять километров обратно в Чудцево, у нее в глазах потемнело не меньше, чем от растяжения связок.
– В твой дом, – ответил он.
– Как в дом? – не поняла она. – А что мы там скажем?
– А кому ты собираешься что-то говорить? Он, по всему видно, пустой. Пойдем. Давай-ка вот так…
Он воткнул палки в снег, но лыжи не снял, а взял Нельку на руки и заскользил по лыжне обратно, к темному дому.
Глава 10
– Дань, я и сама не понимаю, что со мной такое…
Березовые головешки дышали золотыми и багровыми огнями, освещая нутро камина, которое всего полчаса назад казалось Нельке мрачным, как темная пещера. Это пугающее ощущение исчезло сразу же, как только Даня принес с улицы дрова и растопил камин.
– Да ничего особенного с тобой, – пожал плечами он. – Сиди спокойно – через пару часов все пройдет.
Нелькина нога была вытянута вперед и лежала в большом медном тазу, который стоял перед нею на низкой табуретке. Она даже узнала этот таз – Таня варила в нем варенье, но, уезжая из Тавельцева, с собой его не взяла. И понятно почему: грустно было бы варить варенье на жаркой и склочной коммунальной кухне, вспоминая, как делала это в прохладном летнем саду…
Даня нашел медный таз в кладовке, наколол в него льда и велел Нельке держать в нем ступню. Ступня мерзла, а щеки горели от каминного жара, и оттого, что жар и холод соединялись в ней, Нелька чувствовала себя каким-то странным существом вроде русалки.
– Я не про ногу говорю, – помотала головой она. – А вообще про все.
– Про что именно – все?
– Ну, я же все сама для себя делаю. Мы с Таней всегда все сами для себя делали, я же привыкла. А тут вдруг… Просто непонятно, что со мной творится!
– Ничего с тобой не творится.
Отблески каминного огня мерцали в Даниных глазах, и от этого в его глаза можно было смотреть так же бесконечно, как в огонь.
– Как же ничего? Я же все время что-нибудь неловкое делаю! Что-нибудь такое… обременительное. То ночевать мне негде, то нога вот теперь… Почему так, а?
Она только здесь, в доме, осознала эту странность: что ни с того ни с сего стала вести себя так, словно жизнь до сих пор не говорила ей, что надеяться надо только на себя, и словно сама она с этим не соглашалась. Нелька заметила, что эта странность произошла с нею, когда Даня оказался рядом. Потому она и подумала, что он может знать ее причину, и спросила его об этом.
– Это ничего. – Огонь в его глазах то вспыхивал, то становился тайным, глубоким. Эти перемены были как-то связаны не с каминным пламенем даже, а с его улыбкой. Но как связаны, Нелька не понимала. – Это неважно.
– А что важно, Дань? – спросила она.
Он засмеялся.
– Хороший вопрос! Думаешь, кто-то знает на него ответ?
– Думаю! Думаю, ты знаешь, – выпалила Нелька.
– Не понимаю, с чего ты это взяла, – пожал плечами Даня. – Из всех твоих знакомых я самый обычный человек.
– Это тебе… неприятно? – осторожно спросила она.
– Да нет. Богема ваша меня раздражает до… До растерянности!
– Почему до растерянности? – не поняла она.
Что богема, к которой она себя с недавних пор причисляла, может раздражать – это Нелька понимала. Ее знакомые художники раздражали многих. Хотя бы тем, что одевались не по-человечески, то есть не так, как положено; у большинства из них даже костюма не было ни одного.
Но вряд ли Даню могло раздражать именно это – он и сам сидел сейчас в таком же свитере, как у Хемингуэя на портрете с трубкой, и Нельке трудно было представить его при галстуке… Тогда что же вызывало у него раздражение в богеме, да еще до растерянности?
– Потому что очень сильное во всем преувеличение, – сказал он. – Показухи много, хеппенинг постоянный – это и раздражает. Но, с другой стороны, как подумаешь: а если не это, то что? У остальных – что? Энтузиазм по поводу освоения целины? Я его не испытываю. Но и крестить в пруду «Автопортрет в семейных трусах» или хоровод водить на перекрестке – ну не ребенок же я, чтобы этим заниматься!
– Какой хоровод? – заинтересовалась Нелька.
– Да недавно компанию вашу встретил. Все те же, что портрет крестили. Шли к Панкову в мастерскую, а по дороге взялись за руки у Кировских Ворот и «Каравай-каравай» стали петь. Ну глупо же это! А альтернативы между тем нет.
Насчет альтернативы Нелька не поняла. А хоровод у Кировских Ворот – это, наверное, очень было здорово! Она хихикнула, представив, как смотрели на это действо прохожие. Даня покосился на нее. Ей показалось, что он вздохнул.
– Я не над тобой! – поспешно сказала Нелька. – Я просто так смеюсь. – И призналась: – Это же весело, наверное, было – «Каравай» у Кировских Ворот…
– Не оправдывайся, – улыбнулся Даня. – Ты, Нелька, красивая очень – имеешь право на вечный фейерверк.
– Ну, я же вечно красивой не буду, – заметила она.
Даня расхохотался так, будто она прошлась по комнате колесом или проделала еще какой-нибудь цирковой трюк.
– Когда ты что-то изрекаешь с мудрым видом – это впечатляет, – сказал он, утирая слезы, которые от смеха выступили у него на глазах. И добавил, глядя на Нельку прямым веселым взглядом: – Будешь ты, Нель, красивой, будешь. Вечно!
Невозможно было не рассмеяться в ответ этому его веселому провидческому тону. Нелька и рассмеялась.
– Давай лучше ногу твою посмотрим, – сказал Даня. – Ну вот, опухоль спала. Теперь забинтовать надо потуже.
Чем он собирается бинтовать ее лодыжку, Нелька спрашивать не стала. После того как он вынул стекло в окне на первом этаже дома, и открыл входную дверь изнутри, и растопил камин, и нашел этот тазик для Нелькиной ноги, задавать подобные вопросы было бы просто глупо.
Даня вышел из комнаты. Нельке сразу стало одиноко и почти страшно. Все-таки это был не просто дом… Забыть-то она его почти забыла, но ее детство отзывалось в этих стенах, и воспоминания обступали ее здесь так зримо, так физически ощутимо, что от этого стало бы не по себе и человеку с менее развитым воображением, чем у нее.
Вот здесь, у этого камина, они сидели с Таней в тот вечер, когда умерла мама. Нельке было всего три года, но она помнила это очень ясно. То есть не события даже помнила, а вот этот камин, Танин взгляд, и как дрожали в глазах сестры то ли слезы, то ли отблески пламени, то ли мысли о том, как они будут жить дальше. И тени плясали на темных стенах, на высоком деревянном потолке так же тревожно, как Танины мысли и слезы…
Теперь Нелька, конечно, оглядывала все здесь совсем другим взглядом, взрослым и отстраненным. Но достаточно было любого взгляда на эту комнату, чтобы почувствовать ее необычность. Этот дом явно строился не как простая деревенская избушка. Да, Таня что-то такое и говорила, кажется, что папа купил его у какого-то инженера, а у того он чудом уцелел после революции, а строил его еще отец этого инженера в качестве зимней дачи…
До сих пор, целый век спустя, все здесь дышало особенной жизнью. Осмысленной, одухотворенной – Таня точно сказала бы об этом именно так.
Стены в комнате были обиты темными деревянными панелями, высокий потолок тоже был обшит деревом, но так, что видны оставались массивные перекрытия, украшенные резными узорами. Комната была такая просторная, что хоть танцуй в ней, но при этом сидеть у камина было уютно, как в ракушке. Какой-то секрет пространства знал инженер, который этот дом строил! А может, дело было не в строительном секрете, а как раз в воспоминаниях, которые обступили Нельку в этих стенах? Или не в воспоминаниях, а в том, что происходило с нею сейчас? Она не знала.
Сейчас, впрочем, ничего особенного не происходило. Даня вернулся в комнату, держа в руках пеструю ситцевую простыню.
– В шкафу нашел, – сказал он. – Драная, но чистая. Как раз то, что нужно.
Даня разорвал простыню на широкие полосы и связал их между собой.
– Вытаскивай ногу изо льда, – сказал он, подходя к Нельке. – Не отморозила еще?
– Не-а, – покачала головой она. И опасливо спросила: – Больно будет?
– Не будет, – ответил он, и Нелька сразу успокоилась.
Даня убрал таз с подтаявшим льдом с низкой табуретки, сел на эту табуретку сам и положил Нелькину ногу к себе на колено. Пальцы у него были длинные, но не казались тонкими из-за широких суставов. Очень выразительные были у него руки – странно, что она только сейчас это заметила, с ее-то цепким взглядом!
Нелька смотрела на его руки как завороженная. Было что-то необъяснимое в том, как он коснулся ее лодыжки, ступни. От его прикосновения по всему ее телу прошла очень сильная волна.
– Ой, щекотно же! – воскликнула она.
И, только уже воскликнув, поняла, что щекотка здесь совершенно ни при чем. То, что было в его прикосновении, в горячем дыхании его рук, не относилось к чувствам, которые имеют простое физическое объяснение.
– Даня… – растерянно проговорила Нелька.
– Что? – не поднимая глаз, спросил он.
– Я…
Она не знала, что сказать.
Он наклонился и поцеловал ее лодыжку. От этого волна, которая и прежде была сильной, окатила Нельку так, что у нее перехватило дыхание.
Она бестолково хватала воздух ртом, как выброшенная из воды рыба.
Но тут Даня поцеловал ее колено, и дышать она перестала. И нисколько ее это не испугало! Так хорошо было плыть в безвоздушном пространстве, не чувствуя ничего, кроме его поцелуев…
Когда Нелька открыла глаза, он целовал ее уже в губы, стоя на коленях рядом со скамеечкой, на которой она сидела. Губы его пахли древесной корой – точно так пахло в саду, через который они шли сегодня к дому. Нелька поскорее закрыла глаза снова: она боялась смотреть в его глаза, которые приблизились теперь к ее лицу всей своей глубиной, удалым своим блеском…
– Даня, ты что?… – прошептала Нелька, когда закончился этот необыкновенный поцелуй.
Ей показалось, что ее шепот прозвучал громко, как крик. Она и сама не знала, зачем это спросила. Что – ты что? Зачем целуешь? Зачем глаза так близко? Дурацкий вопрос!
На него этот вопрос подействовал как ведро холодной воды. Он отстранился, закрыл глаза. А когда через мгновенье открыл, то они были уже совсем не такие, как во время поцелуя.
«Как жалко!» – успела подумать Нелька.
Она чуть не произнесла это вслух, но произнести все-таки не успела.
– Сейчас перебинтую, – сказал Даня.
Его голос звучал так спокойно, как будто и не было ничего – ни поцелуев, ни тревожного блеска глаз… И когда он снова коснулся Нелькиной лодыжки, руки его уже не пылали жарче углей в камине.
Ногу он перебинтовал так быстро и ловко, как будто занимался этим всю жизнь. А может, и занимался – Нелька ведь ничего о его жизни не знала… Ей казалось сейчас, что в Даниной жизни было все.
– Пойдем? – глядя не на него, а на свою забинтованную ногу, робко спросила она.
– Придется еще посидеть, – ответил он. – Час как минимум.
– Так давай посидим! – обрадовалась она.
Ей вдруг показалось, что сейчас он снова… Но прежде чем она успела представить, что «снова», прежде чем почувствовала из-за этого жар в щеках, – Даня сказал:
– Ты посиди, а я прогуляюсь.
И вышел из комнаты.
Этого она совсем не ожидала. Ей казалось, они сейчас будут сидеть с Даней вдвоем у камина, и догорающие угли будут освещать его лицо бесконечно меняющимися отблесками, а она будет угадывать, что эти отблески означают и что означают переменчивые его взгляды… А он взял и ушел!
Это было не то что обидно, но так невыносимо грустно, что Нелька не выдержала и заплакала. Она не ожидала этого от себя – слезы полились без всякой ее воли. Она размазывала их по лицу, судорожно всхлипывала, словно пыталась их проглотить, и торопливо вытирала ладонями щеки и губы, по которым они бежали неостановимо.
«Дура слезливая! – думала Нелька со злостью на себя. – Сейчас он вернется и что подумает?»
Но ничего со своими глупыми слезами сделать не могла.
Неизвестно, что Даня подумал, но, войдя, он оказался рядом с нею так быстро, как будто перелетел через комнату.
