Текст книги "Овечки в тепле"

Автор книги: Анке Штеллинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Ульф заплатил за пиво. Заплатил и за моё вино, надел куртку, обернул вокруг шеи шарф.

Это мне тоже нравится: что он просто уходит, ему не требуется никаких вводных ритуалов, чтобы удалиться.

Мы топаем рядом по тёмному, по-осеннему мокрому кварталу.

Там, где годами сидели бродяги возле крытого рынка, теперь большая дыра; щита с объявлением о строительстве пока нет, но Ульф наверняка знает, кто здесь построится; я не спрашиваю его. Ветер хлопает брезентом, который прикрывает дыру; в конусах света уличных фонарей видно, как сеется морось. Моё лицо покрывается влагой, но мне это не мешает, мне нравится идти под дождём. Рядом с Ульфом.

Вилли и я. За дверью церкви.

Там растут такие невысокие кусты, и Вилли в них скрывается; я бы туда никогда не сунулась – из-за собачьего дерьма, но на территории церкви, может, его и нет. И я лезу в кусты вслед за Вилли. Он сидит там на корточках, под кониференом. В орешнике. Свернувшись калачиком.

– Эй, – окликаю его. Он не поднимает голову.

Я копирую его позу, присаживаюсь рядом, за что-то держась. Не то чтобы это плохо, но в моём возрасте немного затруднительно. Но я же сейчас не в своём возрасте, я теперь как Вилли, который не боится кричать, не боится, что его поднимут на смех, не боится внести помехи и произвести неблагоприятное впечатление.

– Что там было такого уж плохого? – спрашиваю я.

Он не отвечает. Я размышляю, знаю ли ответ сама.

– У священника дурацкий голос. Но его так учили. В семинарии учили, как говорить от имени Бога и перед многими людьми.

Вилли по-прежнему ничего не говорит. Я вижу только его волосы, нависающие на лицо, он понурил голову и молчит. Волосы у него свалялись, расчёсываться он не любит. Я тоже распускаю свой хвост, пробую, как это: волосы на лице. И на зубах.

– Мерзавец, – говорю я сквозь зубы. – Мне плевать, чему его там учили, мерзавец.

Я валюсь на землю. Лежу с волосами на лице, под щекой у меня земля, покрытая жёсткой хвоей и листьями. Она пахнет гнилью, неприятно остро. Собачьего дерьма нет, но хватает и птичьего помёта и жуков.

– Может, патер здесь нассал.

Я слышу дыхание Вилли. Больше он не издаёт ни звука, сидит тихо, как мышка. Он не смотрит на меня, никогда, потому что знает, что я не на его стороне. Спасти его один раз – этого мало, а может, он бы и сам вырвался. Сидел бы здесь один, без меня.

– Я сделала это не для тебя, – говорю я, – а для себя. Вместе петь и восклицать – это очень хорошо, но не тогда, когда не хочется этого делать. И уж тем более не ради того, чтобы другие хорошо себя чувствовали. Пусть сами становятся в кружок, пусть оставят себе своего новенького ребёнка, празднуют свою пати без меня. Я больше не хочу торчать на том месте, которое мне указали. Всё это глупо и предсказуемо. Заученно, даже то, что отклоняется от нормы. А настоящего-то отклонения от нормы всё ещё слишком много.

* * *

– Что ты сказала? – Ульф остановился.

Я обняла его, притянула к себе его голову. Он подался ко мне, мы поцеловались, мы ещё могли это, хотя не делали этого уже десятилетия. Незабываемые губы Ульфа, несравненные, тёплые; я хочу расстегнуть его куртку, он мне помогает. Мы вместе учились тому, как функционирует секс вдвоём, это длилось долго и было сопряжено с ужасной неуверенностью. «Делай что хочешь» – таков был девиз, на котором мы выросли, это была мантра так называемой сексуальной революции и самая большая общая ложь. Потому что был ещё и стыд, который разделялся дальше на удивительно неравные порции; я была полна им до краёв, не могла пошевелиться из страха, что он выплеснется. И теперь Ульф замечает, что мы здесь делаем, и он не хочет, отделяется от меня и уходит. Я остаюсь, не могу, не разрешаю себе быть той писающей женщиной у лифта. Я совершенно точно не могу трахаться с Ульфом стоя на дороге, хотя это, может, было бы единственно разумным делом, каким мы могли бы заняться друг с другом; вместо этого я смотрю ему вслед, как он вставляет ключ в белую лессированную цельнодеревянную дверь дома, которую делал ему на заказ один его знакомый столяр, и потом устало возвращаюсь к другой двери, ключ от которой я скоро должна буду сдать, кстати, сколько их должно быть в комплекте, сколько ключей передал нам тогда Франк? Какая небрежность, какая я растяпа, это же сразу видно.

Стыд

Утро пятницы, последний учебный день перед каникулами.

То, что Ульф прихватит Беа с собой в поездку на каникулы, отодвигается в недостижимую даль. Не то чтобы он нёс судебную ответственность за деяния, совершённые одним из членов кооператива, но как бы он мог договориться с ней об этом за моей спиной, чтобы я была не в курсе? А Беа как могла бы его спросить о поездке без моего ведома, я её тень – в точности так же, как Франк и остальные соучастники кооператива являются тенью Ульфа. Как он вчера выразился, надо провести чистку. Он правда так сказал?

Я надолго застряла у рабочей столешницы на кухне. Надо приготовить три контейнера с бутербродами для школы; Линн пока не надо, для перекуса в садике родители закупают что-нибудь готовое по очереди. У меня темно перед глазами, но это моё кровообращение, низкое давление; бокал шампанского на завтрак помог бы. И помогает потом слишком хорошо, меня могут не понять: обкуренный папа, алкоголичка мама; провести чистку, вымести, дезинфицировать, вытравить газом.

Прекрати, Рези, он не это имел в виду, он просто был неловок в выборе слов. Но с чего бы ему быть таким неловким, именно Ульфу, красноречивому посреднику, почему я хочу взять под защиту самозванного защитника от его же собственных слов? Чтобы он забрал у меня Беа на время каникул? Может, я вообще не разрешу ему больше никогда её видеть.

«Дорогой Ульф, я в некотором ужасе от того, что узнала вчера вечером.

У вас это приобрело направленность, которая мне – как посторонней – до сих пор была неведома. Я исходила из того, что мы хотя и занимаем разные позиции и имеем разное мнение, но, само собой разумеется, действуем на основе прав человека. Сообща. Теперь вижу, что я, а вместе со мной и моя семья больше не рассматриваются вами как люди, а лишь как мусор. Что, разумеется, делает невозможным любое обсуждение, в том числе доводит до абсурда и это письмо, что сейчас пишу: дерьмо не может писать, не может и запретить человеку общение со своей дочерью, ибо дочь дерьма тоже не является человеком, а сама дерьмо, вышедшее из дерьма, потому что там, где оно поселилось, его не вычистили достаточно быстро, не подтёрли за ним и не продезинфицировали; Ульф, мой дорогой, что такое, сам-то ты ещё чист?

Ты, старый грязный нацист, впредь держись от моей дочери подальше.

Без привета,

Рези».

Я сделала это тут же, ещё в ванной, где, к счастью, больше никого не было: Беа пока спит, а мальчики никогда не умываются. Я проблевалась в унитаз. Это противно, но благотворно. Последний раз меня рвало пять с половиной лет назад, при рождении Линн; при каждых родах я незадолго до схваток всё выблёвывала. Было что-то хорошее в том, чтобы предаться не своей воле: это было уже не моё решение – опростаться ли от ребёнка или от содержимого желудка.

Слизистая, окрашенная красным вином рвота плавала в унитазе; я смыла её, прополоскала рот, выпила воды из стакана для чистки зубов; на стакане мордочка крольчишки Миффи, только безо рта, отчего она выглядит удивлённой и милой. Превосходная находка – рисовать Миффи безо рта, всего лишь с косым крестиком, изображающим и нос, и усы; я думаю, в этом и есть секрет успеха художника Брюнá.

– Мама? – за дверью Джек.

– Сейчас иду.

Я заканчиваю готовить школьные сэндвичи. Нарезаю дольками яблоки. Запариваю овсяные хлопья.

Возьми себя в руки, Рези, спрячь клыки. Закрой рот, сомкни его крестиком – вот он: шов! Перекрёстный стежок, вышивка крестиком! И кроме того, тебе попало буквально не в то горло, это же не было намерением Ульфа, а теперь ты его к тому же изблевала.

Я стою у окна гостиной и смотрю вслед школьникам. Их кормление снова запустило машину умиротворения; я пою для Линн песенку Миффи:

 
Miffy, Miffy, we love you,
you always know just what to do.
Two long ears and button eyes
and just my size.
Miffy, Miffy, oh so true
we do love you.[11]11
Миффи, Миффи, мы тебя любим,ты всегда знаешь, что делать.Два длинных уха, две кнопочки глаз,всё в самый раз.Миффи, Миффи, мы правда-правдатебя любим (англ.).

[Закрыть]
 

Свен встаёт, я залегаю на его половину кровати, пытаюсь снова заснуть. Вчера это было поздно и как-то нереально; я даже не знаю, что это было.

Я хочу спать, молчать и быть верной, как Миффи – я приличная, я знаю, что надо делать и как полагается.

Может, иногда я и хочу секса – чтобы улизнуть от смерти и одиночества или потому, что можешь всё сделать сам, без денег, – однако это я буду тщательно сохранять в тайне. Ничем из того, что мной движет, я больше не буду делиться, не буду выносить грязное бельё на люди. Буду стирать его втихаря, оглядываясь, беспокоясь и стыдясь.

Как делала моя мать. Моя бабка. Моя прабабка.

Ни одна из нас не ценна настолько, чтобы разыгрывать из себя что-то; мы нормальные, мы скромные и стыдливые, влагалище прячем за лобком, прикрываемся, не имеем видимых, а тем более считываемых с листа потребностей.

«Опять слишком много ела» – вот и всё, да и того более чем достаточно.

Я слышу Свена и Линн в прихожей, затем хлопает дверь квартиры.

Интересно, как договаривались мои родители, кто из них встаёт утром, кто готовит для школы завтрак и сэндвичи.

Да и не было никаких ланч-боксов, ни я, ни мои сестра и брат не носили с собой в школу бутерброды. Завтрака нормального тоже не было; когда вставал, Раймунд давал нам в постель сухари: два сухаря на блюдце ставил под нос; как в зоопарке, думаю я теперь, а тогда это казалось вполне нормальным. Можно было ещё поваляться в постели, грызя сухари и запивая водой из бутылки, которую я ставила у кровати; у нас у всех стояла у кровати бутылка из-под минералки, мы не пили из стаканов. Моим друзьям, как я узнала позже, это казалось странным: чтобы по утрам не было завтрака, а в школу не брать с собой бутерброды, чтобы пить из бутылки и чтобы мать по утрам спала.

Не потому ли у неё были угрызения совести?

Я дышу теплом на оконное стекло, чтобы больше в нём не отражаться.

Иногда Марианна вставала среди недели раньше всех, шла в булочную и накрывала стол к завтраку; ни у кого не было ни времени, ни желания полакомиться этим, но в такие дни у меня с собой было что перекусить.

Наверняка она тем самым успокаивала свою совесть. Возражала подозрению в том, что она ленивица – перед невидимым судом, я-то находила нормальным, что моя мать спала, кто же захочет вставать в половине седьмого?

Но так нельзя, теперь я это знаю, и Марианна тогда, должно быть, тоже знала.

Она себе разрешала повольничать.

Чтобы потом регулярно ужасаться себе самой, стыдиться и вносить в свой образ поправки приступами преувеличенной заботы.

«Опять слишком много ела».

Она утверждала, что это мы виноваты в том, что она толстая. Она подразделяла свой облик на две половины – «до рождения детей» и «после родов». И я находила это нормальным, не подвергала сомнению этот манёвр, хотя видела и матерей, у которых явно всё шло по-другому: роды не оставляли у них толстого живота. Такими были почти все другие матери, по крайней мере позднее, когда я училась в гимназии. Но я не знала, что они для этого делали: то ли занимались спортом, то ли красились, а то и вовсе подвергали себя операциям, то ли всего лишь придерживались диеты твёрже, чем Марианна.

Я не знала ничего. И по сей день ничего не знаю, Раймунд не помнит, пожимает плечами, если я его спрашиваю, не помнит даже про сухари по утрам.

И отношения в собственной семье охарактеризовать социологически всё ещё не кажется мне допустимым; мы не бедные, мы не жертвы. В любом случае сами виноваты – эта неолиберальная промывка мозгов превосходно функционирует. Я до сих пор не хочу признать, что Марианна просто принадлежала к другому общественному слою, чем матери Ульфа и Фридерике: к слою, в котором матери толстеют, смотрят телевизор и таскают домой сумки из супермаркета «Лидл», вместо того чтобы заниматься лыжной гимнастикой. Я не хочу видеть Марианну такой, она же была умная!

Слушай, Беа, поскольку это важно: деторождение совсем не делает женщину автоматически толстой. Во время беременности набираешь вес, и если ты перед этим голодала, чтобы выглядеть так, как, по твоему представлению, следует выглядеть, то набираешь особенно много. Ты не раз услышишь, что потом надо следить за собой, надо снова всё сбросить. Ты услышишь, что грудное кормление в этом помогает. Ты увидишь, как модели уже спустя четыре недели после родов снова демонстрируют нижнее бельё – как ни в чём не бывало. Но тебе не надо из-за этого сходить с ума, надо только знать, что всё это – пропаганда. Тренировки. Пытки. Кесарево сечение на восьмом месяце. Может так случиться, что ты больше никогда не будешь выглядеть, как раньше, и станешь сожалеть об этом. Или наоборот радоваться. Или просто не заметишь этого. Бывает, что после родов становишься не толще, а тоньше, чем раньше, но это не повод беременеть, равно как не стоит и заболевать раком ради того, чтобы похудеть, как исхудала твоя бабушка. Возможно, ты и правда потолстеешь после рождения детей, и роды и впрямь будут в этом виноваты, но я бы сказала скорее не роды, а материнство, присутствие детей в семье. Потому что ты вдруг очень много времени будешь проводить дома, скучать и постоянно ходить за покупками, готовить, есть и тосковать. Толстеешь от еды, но ещё больше толстеешь, когда ешь от скуки и тоски. От деторождения лишь в той степени, если ты потом ведёшь такую жизнь, какую, на твой взгляд, надо вести, имея детей, а насчёт себя самой и насчёт другой жизни у тебя нет никаких идей, и отсутствие этих идей не твоя вина и уж точно не вина твоих детей. Задайся вопросом, кому это выгодно, Беа, непременно и здесь.

Прежде всего спроси себя, откуда берутся идеи. Откуда они у других, которые не скучают и не тоскуют. Есть ли нечто такое, что облегчает им приход идей? Что делает возможным их испытание?

А главное, не начинай голодать. Спроси себя, кому это нужно, чтобы ты умерщвляла свою плоть, отказывала себе в последнем удовольствии: поесть. Или чтобы потом стыдилась, если не отказывала. Стыдишься своего поведения, своих пищевых привычек, своего внешнего вида, своих толстых ляжек, своих жирных бёдер, своих студенистых обвислых масс выше локтя, своего живота. Своей вульвы, да, я знаю, это противное слово, и ты стыдишься, стыдишься своей вульвы, её названия и всего, что с ней сопряжено, я знаю, это просто что-то поганое.

Это делает тебя маленькой, жалкой, это делает тебя немой, такой Миффи-безо-рта, пожалуйста, Беа, задайся вопросом, почему. И тогда я попытаюсь, насколько получится, возразить тебе.

* * *

Мне надо перестать испытывать страх перед осенними каникулами и перед моими собственными детьми.

Это уже истерика – что уж такого может произойти, разве что это не соответствует тому образу удавшейся семейной жизни, какой я себе воображаю? И откуда взялся этот образ, чёрт возьми, я хуже всякого К-23: боюсь признаться, что могу совершить ошибку и выпустить ситуацию из рук.

Я спешу к себе в каморку и включаю ноутбук. Он долго загружается, потом я, наконец, могу вводить то, что напоминает внезапно – по вдохновению – пришедшие мысли:

1. Это не ошибка – родить детей. Ошибка – считать, что из этого должны следовать вполне определённые дальнейшие шаги. Например, мы уже давно знаем: что родители не обязаны жениться, если ожидается ребёнок. Мы можем совершенно спокойно относиться к тому, что никакие друзья не приглашаются на день рождения ребёнка играть в «горячо – холодно».

2. Я не могу терпеть, когда родители ведут себя как дрессировщики и трюками и заклинаниями принуждают своих детей к желательному поведению: как будто дети – непредсказуемые дикие звери. Соответственно и мне самой пора бы перестать постоянно бояться, что они «испортятся» или «разбалуются», «зачахнут» или потерпят неудачу, как только я повернусь к ним спиной. Это говорит о презрении к человеку и переоценке своих возможностей.

3. Я ещё на прошлой неделе твёрдо решила, что нельзя требовать от человека правды, она ему не по плечу. Так что мне незачем прятаться с ней в каморке. Я хочу безжалостно просветить моих детей и сделать им прививку историями, то есть я должна с благодарностью принимать возможность быть с ними вместе!

Наконец у меня есть время изложить детям обстоятельства, в которых находится наша семья, – помимо того, что они и сами ощущают это на собственной шкуре.

Беа:

– Что мы будем делать теперь на осенних каникулах?

Рези:

– Ничего. Каникулы для того и даются, чтобы школьная система не рухнула, чтобы учителя не уволились, а школьники не подняли восстание. Каникулы существуют лишь для того, чтобы семья могла предпринять что-то сообща.

Беа:

– Но все делают что-нибудь приятное! Все уезжают, кроме нас.

Рези:

– Значит, другие просто ослеплены. Уезжать куда-то – в этом нет ничего хорошего, это наносит экологический ущерб природе. Для нас же это ещё и дорого, а для таких пар, как я и Свен, это ещё и рискованно: доля разводов существенно повышается после отпусков и праздничных дней. И у меня больше нет друзей, с которыми ты могла бы уехать или к которым могла бы поехать погостить. На дедушек и бабушек тоже не приходится рассчитывать. Если бы хотели поддерживать с вами отношения, они бы приехали или активно приглашали бы вас к себе. Но этого не происходит, значит, им явно хватает своих забот, а к вам нет интереса.

Беа:

– Но у тебя в детстве было столько интересного!

Рези:

– Неправда. Я всегда уверяла вас в этом, потому что, как и все, была в плену мифа о детстве и хотела, чтобы и у меня в моей жизни было какое-то по-настоящему счастливое время. Но это было не так. Моё детство было таким же скучным и унылым, как и твоё.

Беа:

– Но другие…

Рези:

– И ты в это веришь? А ты была в их шкуре, на их каникулах?

Беа:

– Они же постят фотографии в инстаграме!

Рези:

– Очень хорошо. И ты веришь тому, что на фотоснимках? Ты в свои четырнадцать лет всё ещё не поняла, что фотоснимок – это всего лишь фрагмент? Причём двухмерный. Возможно, постановочный, технически обработанный. Запощенный для того, чтобы ослепить, похвастаться, самоутвердиться. Внушить тебе комплекс неполноценности, затмить тебя, заразить тебя желанием того, чего вообще не существует? Довольно про каникулы! Довольно про детство! К чёрту инстаграм! Разбейте ваши телефоны! Откройте глаза и посмотрите, что на самом деле скрывается за осенними каникулами!

Я счастлива. Я освобождена.

Следующие две недели будет хорошо: если я стану целиком и полностью сама собой и других приму такими, какие они есть.

Нужда

Хорошо, Рези. Успокойся.

Субботу ещё не надо причислять сюда. Выходные никуда бы не делись и в том случае, если бы понедельник и последующие будни в течение двух недель не были свободны.

Значит, меня не должно удручать, что в субботу утром в девять часов я посылаю Кирана за булочками:

– Сходи купи на завтрак что-нибудь хорошее, вот тебе пять евро, нет, я дам тебе десять, тогда тебе не придётся так дотошно всё подсчитывать, – и после этого накрываю на стол и готовлю тарелку фруктов, варю кофе для Свена – всё это с чудесным чувством, что я держу ситуацию в руках, что у меня всё хорошо, что сегодня суббота и никому никуда не надо уходить, что мы вместе позавтракаем, а потом посмотрим, что нам принесёт этот день. Конечно, придётся пойти за покупками, может, почистить ванную и совершенно точно постирать бельё: потому что последние трусы на мне сегодня уже второй день, и я не хотела бы знать, сколько дней уже носит свои трусы Джек. Ах, может, было бы хорошо куда-нибудь сходить вместе и купить пару необходимых вещей – например, в торговый центр «Кауфхоф»?

Меня вовсе не должно удивлять, что настроение у меня немного портится, когда Киран возвращается и, стоя перед холодильником, в одной из принесённых булочек делает полость и выдавливает туда кетчуп, чтобы унести её к себе в комнату, где Джек уже наверняка проснулся и, вопреки запрету на гаджеты до десяти часов утра, уже в игре, а я, чтобы не огорчиться ещё больше, делаю глубокий вдох и сую голову к Свену в спальню:

– Не хочешь встать и позавтракать с нами, дорогой? – не требовательно, нет, сугубо информативно, и с Беа я тоже отказалась от этого, я же знаю, что она не любит булочки на завтрак.

Меня не должно ставить в тупик, что в то же мгновение, как мне приходит в голову отказ Беа, я вспоминаю, что и сама не нахожу булочки хорошим вариантом для завтрака и что, если быть честной, не могу припомнить ни одного семейного завтрака, который я могла бы назвать красивым – ни с моими собственными родителями и братом и сестрой, ни со Свеном и детьми… Свен не разговаривает и тупо пьёт кофе; Киран всё крошит, даже когда сидит за столом; Беа жалуется, что Джек чавкает; Джек чавкает; а Линн уже выросла из своего высокого детского стульчика и свешивает волосы в нутеллу. Беа спрашивает, зачем мы вообще покупаем нутеллу, она же целиком состоит из сахара и пальмового масла, и я вынуждена признать, что эта противная манера проявления всезнайства у неё от меня, и поэтому немедленно фыркаю на неё:

– Предоставь это, пожалуйста, моим заботам.

Получается, что я уже на другой день после собственного разоблачения лжи о семейном отпуске впадаю в ложь о выходных днях, которая гласит, как хорошо позавтракать вместе в субботу, когда никому не надо уходить, со свежими булочками, улыбчивыми лицами и нутеллой, фруктами и любовью.

Немножко странно, конечно, что я целиком вытеснила из сознания, что не хочу ничего есть до половины двенадцатого и ни с кем не хочу разговаривать, меньше всего с людьми, которые тоже не хотят разговаривать со мной, да и о чём говорить. Но я нахожу ещё хуже молча сидеть за столом, действуя друг другу на нервы, поэтому внезапно требую, чтобы мы сообща составили план, в который, если быть честной, потом входит всего три пункта, мной же и внесённые:

– Мы должны сделать уборку, постирать бельё и пойти за покупками в «Кауфхоф».

Но я понимаю себя. Потому что ложь выходных могущественна.

Она оперирует жестокой причинностью: если я не хочу сидеть с вами вместе за столом, то это значит, что я вас не люблю.

Она оперирует простыми противоположностями: на неделе это утомительно, а вот теперь, наконец, хорошо.

Она оперирует лютым упорством: через каждые пять дней заново, весь год, будь хоть солнце, хоть снег.

То, что я не могу устоять против искушения лжи выходных дней, ещё не значит, что я паду и перед ложью осенних каникул. Я твёрдо придерживаюсь моего плана выдержать это без плана. Построенного на том, что каждый может сам заниматься своими делами, в том числе и я.

* * *

Воскресенье.

В комнате мальчиков воняет.

Я знаю, что будет ещё хуже, когда они станут старше; пока что пахнет только пуками и нагретыми корпусами приборов из пластика и металла, гниющими огрызками яблок и зубной скобкой Джека, которая валяется среди огрызков.

– Проветрите комнату, – говорю я и слышу в ответ невразумительное бурчанье. Оно может означать всё, в том числе «да», так что я снова закрываю дверь.

Я спрашиваю Линн, не поиграет ли она со мной в «уголки».

– А надо?

– Нет. Я думала, вдруг ты хочешь.

Я спрашиваю Беа, что она делает; она сидит за письменным столом.

– Ничего. А что?

Она прикрывает локтем то, что делает.

– Это секрет? Подарок для меня?

Она издаёт мучительный стон и закатывает глаза.

– Извини. Я просто так спросила.

Никто из детей во мне не нуждается. Я могу делать всё, что хочу!

А чего же я хочу?

Печь пироги. Убрать квартиру. Законсервировать состояние, растянуть этот момент в бесконечность – чтобы потом действительно быть свободной.

Я могла бы поспать. Отдохнуть; в конце концов, воскресенье!

В спальне сидит Свен и смотрит в свой компьютер.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Пишу имейлы.

– Не пойдёшь со мной прогуляться?

– Воскресная прогулка?

На улице дождь. Я смотрю в окно на этот дождь.

– Не могу расслабиться, – жалуюсь я.

– Почему не можешь?

– Потому что в квартире снова грязно.

Свен смеётся.

– Что в этом такого смешного?

– Совсем ничего. – Свен снова серьёзнеет. – Я думал, ты к этому привыкла. Помнится, вчера ты держала речь о том, что уборка – это такая работа, которая никогда не кончается. Помнится, ты цитировала Камю.

– Всё это одна болтовня, чтобы поважничать перед детьми.

– Иди сюда, я тебя утешу.

– Не хочу отрывать тебя от работы. Пойду печь пироги.

Свен не стал меня удерживать.

Я пеку пироги. У меня есть вольная грамота – делать всё, что мне нравится, и я пеку пироги.

Получится ли у меня хотя бы всю использованную при этом посуду – миски, мешалки, скребок для теста и форму – оставить в раковине немытыми? Рассыпанную муку оставить на кухонной столешнице, а крошки в щелях пола?

Нет. Я всё мою. Я вытираю миксер влажной тряпкой. Я вывешиваю свежие полотенца для посуды.

Единственное, от чего мне удаётся отказаться, – это накрывать стол для кофе и звать кого-нибудь, что кофе готов.

Вечером крики из комнаты мальчиков становятся громче. Когда там опрокидывается стул, я разрешаю себе постучать в дверь:

– У вас там всё в порядке?

И слышу:

– Пошёл ты на хрен, сучье говно, пошёл на хрен!

Дверь распахивается, и оттуда вылетает Киран, с этим своим взглядом внутрь и всклокоченными, потными волосами.

– Мне надо что-нибудь, чем я могу его убить, – говорит он.

– Что-что?

Он злобно смотрит на меня. Очень. Очень злобно.

– Животное, – говорит он. – Зверь, я могу его убить.

Беа выходит из своей комнаты.

– А ты знаешь, – говорит она мне, – что летом Ки-ран пописал на бабочку, и писал на неё до тех пор, пока не утопил её.

– Да, – заявляет Киран, – это было весело.

Он возвращается в комнату, назад к своему планшету.

Джек говорит ему:

– Лучше положи на место.

Киран что-то делает на планшете, потом снова рычит. Без слов, как зверь.

Джек поднимает ладони вверх:

– Я тебя предупредил.

Киран бьёт кулаком по столу, самому больно. Снова рычит.

Джек преувеличенно возмущается:

– Господи, пацан, да не рычи ты так! – и хватается за голову, будто его мучает мигрень.

Киран швыряет в него планшет.

Теперь плачет Джек. Планшет угодил ему уголком по лицу.

Я не знаю, насколько худо дело: оба ли глаза у Джека целы, не разбился ли планшет, не сошёл ли Киран с ума – и в самом деле садист, мучитель животных. Или сам животное. Или всё это только притворство.

Я думаю о двадцати передачах «Суперняня», которые смотрела несколько лет назад и которые всегда разыгрывались в домах, где слишком мало денег и слишком много детей, нехватка места и избыток мягких игрушек; это такой род людей, которые нуждаются в помощи и стремятся попасть на телеэкран, ничего не стыдятся и звонят Катарине Заальфранк в прямой эфир.

– Не впутывайся в эту ссору, – ободряюще и со всей определённостью говорит она. – Ты взрослая. Посмотри, не ранен ли кто, но разборкой происшедшего займёшься позже. Вот и молодец. Так. Я горжусь тобой, Рези.

Я так и вижу Катарину Заальфранк, она стоит на балконе рядом с курящим травку Свеном, очень близко к нему, потому что всё ещё идёт дождь и оба ищут укрытия под верхним балконом:

– Да, Свен, я понимаю теорию самоэффективности, и понимаю, что у тебя нет желания играть полицейского. – Я жду, что она добавит: но дети сегодня с утра зависают в гаджетах, а вообще-то даже со вчерашнего полудня, если быть точной, и к тому же весь день ничего не едят, кроме сладостей, но нет, намечавшееся на губах Катарины «известно же» ни разу не прозвучит, а вместо этого она вытянет губы трубочкой и одолжит у Свена косяк на одну затяжку.

Я хочу вклиниться, хочу воскликнуть: «Ну как, справляетесь?», в точности как к мальчикам, однако у меня в ушах снова возникает голос Катарины, она говорит, что я не должна вовлекаться в это, а вмешаться могу только в случае, если кто-то серьёзно пострадал, а «серьёзно пострадал» – так называются на телевидении для простолюдинов кровь и огнестрельные раны, а вовсе не разочарованные чувства и подпорченная утопия. И вот уже двое курят один косяк вместе, come on!

Я сажусь на диван.

Здесь тоже воняет, хотя я только что убирала здесь.

Телефон Свена лежит на подлокотнике дивана и издаёт писк с регулярным интервалом, взывает подзарядки, мне приходится держать себя в руках, чтобы не сбросить его на пол и потом не растоптать его, чтобы он наконец заткнулся.

Я должна добиться того, чтобы думать только о себе самой, установить контакт со своими чувствами. Вот только в чём они, мои запросы? Это не каморка, не покой и не расщепление личности, не писание о себе, не парение над собой, не превращение себя в персонаж, не передвижение этой фигуры по игровой доске.

Слава богу, есть голос Катарины, который направляет меня – ведёт с дивана на балкон к Свену, где я становлюсь с ней единым целым. Я стою рядом со Свеном и вдыхаю запах дождя, мокрого города, к которому примешивается дым Свена и запах выпечки, застрявший в моих волосах и одежде. Немного потоптавшись по балкону, осторожно сажусь половинкой попы на подоконник, прислонясь затылком к оконному стеклу. Это хорошо. Я делаю глубокие вдохи.

Свен сворачивает мне сигарету.

Я курю.

Мы со Свеном курим молча, и нам не надо ни о чём говорить.

Понедельник, вторник, среда.

Никакой каморки.

Никаких слов.

Никакой возможности трансформации.

Я упражняюсь в существовании. Я думаю об ужинах и обедах, об ингредиентах для их приготовления и о том, есть ли они в «Нетто» или придётся идти за ними в «Реве». Я радуюсь, что могу покупать, что у меня достаточно денег для этого. Я с удовольствием задерживаюсь на мысли, что никому из нас не приходится голодать. Я говорю себе, что никто из детей не пострадал в прямом смысле – и не пострадает оттого, что будет лишь слоняться без дела, смотреть видео на ютубе и есть шоколад.

Я постоянно занимаюсь уборкой, но всё же не позволяю себе выбрасывать мягкие игрушки или ещё какие-то вещи, которые мне не принадлежат.

Я постоянно пребываю в движении и заставляю себя при этом не злиться на то, что я двигаюсь, тогда как другие лежат в постели.

Я заставляю себя готовить еду только для себя и поедать её в одиночку. Других же заставляю лишь ставить в посудомойку их миски с засохшими остатками мюсли.

Я выдерживаю всё это.

Я заставляю себя мириться с тем, что мы почти не разговариваем друг с другом.

Я упражняюсь в молчании.

Я заставляю себя мириться с тем, что вожделение распрощалось со мной.

Я упражняюсь в воздержании.

Я подавляю желания и фантазии до такой степени, что уже не знаю, чего хочу, я упражняюсь в отсутствии ориентации, блуждаю по комнатам и забываю, зачем туда пришла, я выхожу на балкон, курю.