Текст книги "Мари в вышине"

Автор книги: Аньес Ледиг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

24

У меня надолго язык отнялся после ее объяснений. Честно говоря, я не знал, что об этом и думать. Она воспользовалась паузой, чтобы убрать со стола и подать десерт. Я налил нам по доброму бокалу каберне, чтобы спрыснуть горячий яблочный пирог, который вкусно пах корицей.

Чем больше я над этим размышлял, тем удивительней мне казалось то, что, пережив неприкрытое пренебрежение матери, ее простой и однозначный уход, Мари выбрала для себя вариант ребенка без отца, как если бы хотела создать нечто обратное ее отношениям с матерью и сделать так, чтобы ее собственная связь с ребенком была крайне сильной, абсолютной – той, которой не хватало ей самой. С другой стороны, отец все-таки был. Правда, не совсем такой, какого подразумевает классическая схема. Да уж, привет тебе от классических схем – замшелая крестьянка, одинокая женщина в постоянной опасности, маленькие девочки, боящиеся пауков… С тех пор как я обнаружил эту ферму, мои классические схемы здорово сдали позиции.

Потом она начала расспрашивать, есть ли у меня друзья в Ариеже или вообще где-нибудь, занимаюсь ли я спортом или у меня еще какое-то хобби, что я делаю в свободное время. Ответ последовал без задержки: друзей у меня нет. Ни детства, ни вообще. В школе я сначала был козлом отпущения для остальных, а после взрыва той гранаты стал опасным психом, от которого следовало держаться подальше. Когда ты в чем-то уязвим или слишком чувствителен, то неизбежно вызываешь насмешки, и мои одноклассники не отказывали себе в таком удовольствии. В булочной, мясной лавке, на местной почте – везде я был бедным пацаном, который никому не нужен, кроме как бедной старушке, оставшейся без собственных детей, потому что все они перемерли. Разумеется, мои сверстники слышали эти разговоры. До шести лет я терпел взбучки отца и ругань матери, десять следующих прятался в углу двора – и в результате замкнулся в своем одиночестве. Причем стена была высока, чтобы никто не рискнул через нее перелезть. Чтобы защититься от окружающих, я превратился в неприятного типа. Если никто не захочет иметь со мной дела, то никто и не причинит мне боли. Железная логика. Как и моя двоичная система, где запятая носит имя Мари.

– Я так и думала, что есть трещина, – сказала она тихонько.

– Трещина?

– Ничего, ничего, я знаю, что имею в виду, а чем еще вы занимаетесь в свободное время, кроме велосипедных прогулок?

– Я рисую.

– Рисуете?

– Да.

– А что именно?

– Все. Портреты, пейзажи, животных, здания.

– Покажете мне как-нибудь?

– Если хотите.

Казалось, ей действительно интересно, чем я занимаюсь.

Это было единственным, чем я гордился. Но я берег свои рисунки, как сокровища Тутанхамона. В надежном укрытии. Даже при мысли о Мари я поймал себя на сомнениях. А вдруг она начнет насмехаться?

Надо будет подумать.

Она, в свою очередь, рассказала о блондинистой подружке, с которой дружила с первых классов и которая иногда выводила ее в свет – так стряхивают пыль с велосипеда, которым никто не пользуется и он по-прежнему стоит в сарае: надо сделать хоть пару кругов и проверить, не заржавел ли. То в кино сходят, то на распродажи, то в ресторанчик. Она зациклилась на идее подыскать для Мари парня, но представления не имела об ее идеале мужчины – в отличие от Антуана, который после множества бесед на эту тему все знал досконально. Но Мари все равно была к ней сильно привязана. Ее развлекали разговоры о жизни в обществе – именно такой жизни она всячески избегала.

Мари призналась, что по характеру она скорее одиночка и ее это полностью устраивает. А я задался вопросом, кого Антуан считал своим идеалом мужчины. А главное, не подпадаю ли я сам под это определение?

Когда в разговоре возникали заминки, я ловил себя на том, что представляю ее соски, стиснутые чашечками лифчика, на грани задыхания, взывающие о помощи. На белом коне, с мечом короля Артура в руке, я внезапно появляюсь из ниоткуда, чтобы разрубить бретельки, стесняющие их свободу, и увидеть, как они вздымаются навстречу заходящему солнцу.

Каберне позднего сбора наверняка преодолело гемо-мозговой барьер.

После десерта я попросил ее продемонстрировать приемы, позволяющие столь легко нейтрализовать индивидуума моего сложения.

– А зачем вам знать? – со смехом поинтересовалась она.

– Может пригодиться по работе.

– Разве вас не учат в школе жандармов?

– Не такому.

– Но если я вам покажу, то подставлюсь сама.

– Я же обещал ничего подобного больше не делать.

– Я слишком много выпила, не знаю, получится ли.

– Я тоже слишком много выпил, так что меня будет легче уложить.

Она на секунду заколебалась, потом встала, чтобы отодвинуть низенький журнальный столик. На ковре будет удобней, ведь это же понарошку.

– Но сначала у меня тоже для вас кое-что есть.

Она достала маленький сверток, спрятанный под диванную подушку. Подарок. Настоящий подарок. Женщина делает мне подарок, мне, Оливье Деломбру, самому одинокому человеку в мире после Робинзона Крузо. Майка! С коровой, которая танцует чарльстон, как Жозефина Бейкер[25]25
  Жозефина Бейкер (1906–1975) – американо-французская танцовщица, певица и актриса. Звезда кабаре «Фоли-Бержер», выступала в двух ревю в своей знаменитой банановой юбочке.


[Закрыть], с бананами вокруг талии.

– Это четвертый пункт правил коровника: Возмещение ущерба, причиненного пунктом три.

– Я могу померить?

– Она же ваша.

Я даже не подумал выйти переодеться. Стянул свою простенькую майку и надел новую, ее, прямо у нее перед носом.

– Словно по мерке. У вас отличный глазомер!

– Ну, я же должна определять конституцию своих коров, чтобы подобрать им хорошего быка.

– А я хороший бык с конституционной точки зрения?

– Обычный.

Бац!

Она улыбнулась мне, взяла за руку и начала объяснять движение. Я не стал сопротивляться и опустился на колени. Да и выбора не оставалось, боль была такой же сильной, как в первый раз. В результате я оказался распластанным на полу. Так и не уловив, что произошло. Каберне, корова с бананами, волнение… На ковре действительно было удобнее. Она наклонилась ко мне. Я чувствовал ее дыхание на щеке. Мне так хотелось, чтобы она меня поцеловала. Она приблизила губы к моему уху и прошептала:

– Надеюсь, под диваном нет никаких пауков.

Потом быстро выпрямилась и проговорила, накидывая кофту:

– Нужно проверить коров.

Она уже вышла, когда мне удалось встать. Я схватил свою куртку и побежал за ней во двор.

– Вы это делаете каждый вечер?

– Укладываю мужчину на ковер в гостиной или проверяю коров?

– И то и другое!

– Нет и да. Мужчин здесь бывает немного, а с коровами – так заведено.

– Вы желаете им доброй ночи?

– В некотором смысле…

Вечер был прохладный. Она предусмотрительно оделась потеплее. Вот ведь незадача. Лишила меня удобного случая применить самое расхожее романтическое клише: накинуть ей на плечи свою куртку.

Проснись, Оливье, ты что себе думаешь? Что она пятнадцать лет каждый вечер рискует простудиться в ожидании, когда ты прибудешь, чтобы набросить ей на плечи свою куртку?

И ты действительно решил, что именно сегодня она забудет одеться, чтобы ты мог поиграть в пошлого пляжного соблазнителя?

В любом случае, она вроде бы не питала слабости к романтическим клише. Хотя роза с рынка вместе с запиской была подвешена сушиться на посудном шкафу.

Укутавшись в кофту, она спросила, почему я боюсь пауков.

Говорят, что мы помним себя лет с четырех-пяти. Я же забыл все, что было до шести лет, кроме двух вещей. Козьего молока и паука. Похоже, плохое запоминается лучше. Мне было три с половиной года. Родители отправили меня в постель без лишних слов. Не в смысле без ругани, а в смысле не рассказав никакой сказки. В доме и книг-то не было. Я их увидел только в детском саду. Итак, я отправился спать без лишних слов. При свете лампочки из коридора я увидел на одеяле огромного паука. Я выскочил из кровати и позвал, но мне велели идти спать. Я продолжал звать, и тогда меня обругали. Поскольку мой отец не скупился на тумаки, я заткнулся. Старался уследить за пауком, но в конце концов заснул на ковре посреди комнаты. Проблемы начались назавтра: опять пора было ложиться, а я не знал, куда делся паук. И тут я закатил сцену, не желая идти в кровать. Я плакал, потому что боялся, что паук заползет мне в ухо. Отцу надоело, и он влепил мне оплеуху. По крайней мере, будешь знать, почему плачешь. Они закрыли меня в спальне. Того паука я так и не нашел. С тех пор я панически боюсь пауков.

Я услышал, как Мари прошипела сквозь зубы: Как можно так обращаться с ребенком?

Можно, если ты придурок.

В стойле было удивительно хорошо; все коровы лежали. От них исходил странный звук, что-то вроде долгого хриплого вдоха.

– А что это за звук?

– Они храпят.

Все они лежали рядком на соломе и храпели. Мы какое-то время смотрели на них: она – профессиональным глазом, а я – как непросвещенный зритель. Я поднял руку у нее за спиной, намереваясь опустить ее ей на плечо. Мне хотелось обнять ее, но она этого не заметила и наклонилась за лопатой, которой принялась сгребать корм, разбросанный по проходу неуклюжими мордами. Коровы, храпевшие за минуту до этого, начали то тут, то там открывать один глаз, разбуженные знакомым звуком насыпаемой пищи, до которой снова можно было дотянуться. Некоторые спокойно вставали и подходили перекусить, другие снова принимались храпеть еще более утробно. Зрелище действительно уморительное.

А потом мы вернулись в дом. Был уже час ночи, а мы не заметили, как пролетело время. Мне не хотелось, чтобы вечер заканчивался, но я знал, что ей нужно поспать, ведь через четыре часа ей уже вставать.

– Мне пора, – сказал я скрепя сердце.

– Вы что, шутите? Не сядете же вы за руль после всего, что выпили. Переночуйте здесь, а утром поедете.

У меня мелькнул проблеск надежды: она хочет, чтобы я спал здесь, с ней. Моя самая безумная мечта, фантазм, к которому устремлялись мои блуждающие нейроны всякий раз, когда за ужином возникала пауза. И я, преображенный в короля Артура, смогу освободить из плена ее соски и увидеть, как они устремляются к заходящему солнцу, которое, кстати, давно уже село, и возможно даже…

– Можете поспать на диване, я схожу за одеялами.

Ага.

Ладно.

Что делать.

С другой стороны, учитывая все, что она мне рассказала, я мог понять, почему она не хочет торопить события. В сущности, с чего она могла быть уверена, что я не новый Жюстен, мерзкий бессовестный тип, который бросит ее без всяких объяснений, грубо оттрахав? Я-то знал, что это не так, но на лбу у меня написано не было. Правда, библиотекарша и соседка могли думать то же самое обо мне. Но разрыв разрыву рознь. Они все-таки получили и свою порцию объяснений, и меня, который утирал им слезы. Я предпочитаю вооружиться носовыми платками, но потом спокойно смотреть на себя в зеркало, чем удрать, как вор, и ненавидеть себя, когда по утрам бреешься и смотришь в зеркальце.

Ну не такой уж я трус, ведь так?! Если я не подошел к ней на рынке, то совсем по иной причине.

Робость?

Если уж признавать за собой недостаток, этот куда приятней – робость. Заверните! И я переформатирую свой жесткий диск! Я не жалкий трус. Я просто робок, вот и все.

И потом, назовем-ка мы кошку кошкой. Во-первых, это не я строил глазки соседке и не я сунул телефончик в свою абонементную карточку. Далее: с теми двумя девицами все было на чистом автоматизме.

Или на человеколюбии.

Не знаю, что выбрать.

Но никакой любви там не было.

С Мари все по-другому. Я никуда не спешил, и мне хотелось быть нежным – пусть и нервным, но нежным. И если бы мне предложили закончить свои дни рядом с ней, я подписал бы все три экземпляра контракта справа внизу: Прочитано и одобрено, даже не пытаясь разобрать, что там значится мелким шрифтом. Мне было бы достаточно названия контракта: Мы с Мари жили долго и умерли в один день. И дополнительное условие: Позаботиться также о Сюзи.

Я ничего не подписал и спал на диване.

25

Вечер был приятным. Между нами завязалась любовная игра, вызывая у меня мимолетное желание разворошить свой муравейник. Я по-другому увидела этого человека, о котором судила слишком поспешно. При первом столкновении он меня разозлил. И был отправлен в категорию никчемный тип. Может быть неприятным. Избегать. Узнав, сколько он натерпелся, я стала лучше понимать его поведение. Раненое животное во всей своей красе. Показательный экземпляр. Скалит зубы, потому что ему больно. Сторонится сородичей, чтобы ему не мешали страдать спокойно. И, следуя рефлексу Павлова, избегает всего, что могло бы напомнить ему о ране. Что он мог знать о дружеских отношениях? Вечное озлобленное отторжение, не оставлявшее ему ни малейшего шанса освободиться. Что он мог знать о семейных узах? Бесконечные жестокие ссоры или печаль вдовства. Неудивительно, что это отбило всякое желание. А вот передо мной был пример почти обратный. Дедушку и бабушку связывала идеальная любовь, такая сильная, что они не могли жить друг без друга. Мне была дана изумительная точка отсчета, цель, к которой следовало стремиться, – я хотела реализовать себя через призму этой идеальной пары. Но иногда, какая бы цель ни светила впереди, ты спотыкаешься по дороге. И продолжаешь ковылять дальше. Или присаживаешься на обочине, утратив стимул. Мои ожидания не сбылись. Этот поиск идеала усыпил мою проницательность, и идиллическая картина совместной жизни была разрушена в прах грубостью и трусостью Жюстена. Возможно, я бросилась в его объятия, чтобы забыть о недоступности Антуана. Потому что именно Антуан был мужчиной с большой буквы. Моим собственным вариантом дедушки. Мужчиной, из-за которого я хотела бы умереть от печали. Но он-то мечтал не о женщине…

В результате Жюстен дал мне повод отбросить все разом, и пусть все от меня отстанут в моем одиночестве, лишь бы мне остался Антуан, и он один. Пусть мы станем особенной парой, но все-таки парой. Подобная конструкция, может, и могла стать устойчивой, но только при условии, что к ней не добавятся никакие дополнительные элементы. Ни с его стороны, ни с моей.

Я размышляла над этим еще целый час перед тем, как заснуть. Ну и ладно, устрою себе сиесту. В воскресенье могу позволить себе поблажку.

Было странно представлять его спящим там внизу, на диване. Наверно, он был разочарован. Думал провести ночь со мной. Но я была не готова, хоть и с трудом сохраняла равновесие на своей шаткой конструкции.

Разок обжегшаяся киска котяру не подпустит близко. А потому отправляет мужика спать на диван.

Три часа спустя, когда я встала, чтобы идти на дойку, котяра храпел, как мои коровы, а одна рука свисала из-под одеяла и касалась пола. Эстакада для пауков!

Я молча съела свое яблоко и вымесила тесто, которое поднималось всю ночь, а потом отправилась на дойку.

26

Меня разбудило ощущение, что на меня смотрят. Или запах теплой сдобы. А может, и то и другое.

– Ты спал здесь?

Сюзи, в великолепной форме. А мои мозги в хлороформе.

Я пробормотал что-то, чего и сам не понял. Было только семь утра. Для воскресного утра столь ранний подъем сам по себе был жестокостью, но после субботнего вечера, орошенного вином и переживаниями, возвращение в реальность оказалось особенно мучительным. Нейроны, отплясывавшие весь вечер самбу, бултыхаясь в каберне, обычно наутро не вылезают из постели. Тем более я долго пережевывал тот факт – вот оно, коровье влияние! – что приземлился на диване, и заснул лишь часа через два. Я разглядывал потолок, говоря себе, что она, наверно, прямо надо мной, мирно спит, возможно, голая под одеялом. Я под своим сразу окреп. Мальчишка мечтает о сахарной вате, и вот она, огромная, перед носом, а он не имеет права к ней прикоснуться. Даже попробовать нельзя.

– Можешь показать мне, где ванная?

– Напротив лестницы, наверху. Если нужно полотенце, они сложены под раковиной. А если в ванной окажется паук, зови меня!

Ммммм, да, то, что нужно.

Быстрое ополаскивание, экстаз мочевого пузыря.

Никаких пауков.

Когда я спустился, Сюзи уже накрыла стол на троих, даже не спросив, останусь ли я завтракать. Я начал было объяснять, что мне пора, что меня здесь давно уже быть не должно, но вчера вечером я просто не мог сесть за руль.

– Почему?

Почему? Почему? Не самый простой вопрос, теперь придется объяснять ей почему!..

– Потому что ты слишком много выпил? Мама всегда уговаривает Антуана оставить машину, если он немного слишком выпил. Но это нечасто. И глупо, потому что я люблю, когда он остается. Мне так спокойней.

В этот момент зашла Мари с молоком прямо с дойки.

– Он ведь может с нами позавтракать, мама? Скажи «да»! Скажи «да»!

– Надо у него спросить, козочка моя.

– Ты поешь с нами? Скажи «да»! Смотри, я уже тебе тарелку поставила!

Мы быстро переглянулись с ее мамой, и этого было достаточно. Малышка уже отрезала мне кусок свежевыпеченного хлеба, спрашивая, что я больше люблю – горбушку или мякиш. Сюзи без устали хлопотала вокруг меня, а я смотрел на ее мать.

Никаких кругов от усталости под глазами. Как она умудряется?! Утром я не слышал, как она встала. Надеюсь, я не храпел. Во всяком случае, моя корова продолжала танцевать чарльстон.

Стоило Мари появиться в комнате, и мои нейроны начали потихоньку протирать глаза, как вчерашние коровы, когда почувствовали дразнящий запах корма.

Я был голоден.

27

Энтузиазм, с которым Сюзи встречала каждое появление Оливье, начал меня беспокоить. А вдруг, несмотря на статус крестного, которым мы наделили Антуана, ей не хватает отца? А вдруг она увидела в этом пришельце некоего идеального отца, пусть даже не настоящего? А вдруг я начну думать так же? Что мы скажем Сюзи, когда она подрастет достаточно, чтобы спросить, откуда она взялась? Конечно правду, но ситуация сильно осложнится. Наша конструкция слегка покачивается под ветром. Или же Сюзи с жаром раскачивается на ней.

Хватит об этом, Мари. Дело сделано. Остается принимать все как есть. И будь что будет.

Оливье явно с трудом приходил в себя. И тем не менее он трижды попросил добавки хлеба. Сюзи попыталась последовать его примеру, но мой взгляд остановил ее порыв. Это не очень хорошо для желудка. Если он весь день промается животом на своем диване, меня это не очень волнует, а вот если Сюзи – дело другое.

Он уехал сразу после завтрака. Я проводила его до машины, предварительно отослав Сюзи, которая вилась вокруг, как оса вокруг плошки с медом. Она трижды попрощалась с ним, повиснув на шее. Я послала ее собрать яйца, Альберт увязался за ней.

Он поцеловал меня в щеку и надолго задержал руку на моей щеке. Это было странно – в точности такой же жест, как у Антуана накануне. Но, конечно же, смысл они вкладывали совершенно разный.

Антуан знает меня лучше, чем я сама. Это даже раздражает. После роз, приглашения и трудного отела он предсказал мне, что я влюблюсь.

В это утро рука Оливье сдвинула крышку. Я хотела выждать, но слишком много на себя взяла.

Да и что может сделать время с такого рода чувствами?

Ничего.

В один прекрасный день осознаешь, что уже слишком поздно. Думаешь о нем чуть чаще, сердце стучит в висках, и не только в висках.

Откровения, которые я выслушала накануне, возымели тот же эффект, как если бы я потерла серебряную чашу, потемневшую от времени. Ее настоящую ценность понимаешь, когда она начинает сверкать, и желание напиться из нее становится все более очевидным. Меня не особенно мучила жажда после Жюстена, этого низкопробного позолоченного фуфла китайского производства. Привлекательный внешний вид и грошовая сердцевина – стоит лишь потереть. Я твердо решила еще немного потереть Оливье, чтобы удостовериться в качестве товара.

А может, права Сюзи, детьми движет инстинкт. Когда узнаешь слабости Оливье, он кажется еще более привлекательным. Она обнаружила боязнь пауков, я – тяжелое детство.

Знаю, что большинство женщин видит идеального мужчину мужественным и сильным.

А я люблю обездоленных, уязвимых и трогательных.

Что не мешает им обладать мощным торсом, от которого бабы отпадают, как мухи.

Но я-то не муха. Мух я вижу в сыроварне – они гибнут, потому что слишком глупы, чтобы не слетаться на синий свет.

Они хотят поиграть в Звездные войны, а в результате – Бзззззз.

Теперь я с недоверием отношусь к свету.

Если только меня не влечет темная сторона.

28

Все воскресенье я просидел дома. Я снимаю маленькую студию на первом этаже, вровень с землей, с крошечным садиком. На террасе солнце весь день. Неплохо было бы проехаться на велосипеде, но мой живот был категорически против. Я остался валяться на солнышке со своими карандашами, альбомом для рисования и коровой на майке. Я думал о Мари, а мой желудок – о той краюхе. И все нарисовал: ее лицо, руки, дочь, ферму, собаку, даже коров, храпящих на сене. Я повернут на зарисовках. Если однажды я умру знаменитым, как фараон, и меня похоронят вместе с моими тетрадями, археологи через две тысячи лет смогут восстановить всю мою жизнь.

Знаменитым, как фараон! Можно подумать! Мне и роль короля Артура не больно-то удалась.

Когда мы встретимся в следующий раз? Представления не имею. Мы расстались, ни о чем не договорившись. Я чувствую, что ей нужно время. Этот поганец действительно сделал ей больно. Может, отсюда и такой характер. А вчера вечером она была сама мягкость. Тот тип оказался просто жалкой скотиной – и в любви, и в бегстве.

В конечном счете, у нее не плохой характер, а просто характер, необходимый, чтобы противостоять обидчику, в частности такому, каким был я в наши первые встречи. Наверняка она многих осаживала. Миленькая, но недотрога, с почти мужским характером – бархатная плоть, стальной костяк. Лично мне очень нравится.

Возможно, из-за рыцарей-катаров.

А возможно, потому, что она пытается разобраться в моей собачьей жизни и видит меня как облупленного. То, что за крепостными стенами. Я впервые кому-то доверился. Впервые кто-то бескорыстно ждал меня и ему была интересна моя жизнь, а не только мое тело (которое само по себе, разумеется, предел мечтаний). Но ведь есть во мне что-то хорошее?! Вчера вечером ей плевать было на это тело и на то, как я способен его использовать. Она хотела лучше узнать меня. И своими вопросами заставила меня разоблачиться. Сегодня у меня такое чувство, будто я всю жизнь существовал в виде негатива. А она проявила настоящую фотографию, на глянцевой бумаге. И я, у которого всю жизнь было плачевное представление о собственной личности, вдруг начал находить в себе кое-какие достоинства. Или мой кризис сорокалетнего возраста обещает протекать гладко и приятно?

Я вернулся туда в следующую среду. Знал, что Сюзи будет дома и обрадуется мне. Приехал я сразу пополудни, встретил меня Альберт и сразу потребовал ласки. Дверь кухни была распахнута во двор. Я постучал о косяк, исподтишка заглянул внутрь, проверяя, нет ли кого. Дом вроде пуст.

Я услышал, как они распевают в ванной комнате и хохочут после припева.

– Есть здесь кто?

– Мы в ванной! Поднимайся, Антуан!

Ага. Но я-то не Антуан. Так все равно подниматься или нет? Я заколебался. Потом дверь приоткрылась и высунулось лицо Мари.

– А, это вы. А я думала, Антуан. Что ж, все равно поднимайтесь, у меня почти все.

Она заканчивала подстригать челку дочке. Повсюду валялись волосы, а Сюзи любовалась на себя в маленькое карманное зеркальце.

– Хочешь, она и тебя подстрижет?

– Сюзи! Прекрати, может, ему вовсе не хочется.

– Надо же, я как раз собирался в парикмахерскую на той неделе, что-то они отросли, – сказал я истинную правду. – Просто у меня образовался маленький перерыв, вот я и заехал поздороваться, тут у меня расследование в соседней деревне, но мне не хотелось бы отнимать у вас время.

– А вы ничего и не отнимаете. Мама стрижет очень быстро, и она это обожает.

– Эй, ты, ведьмин хвостик, может, и мне дашь слово сказать, ладно?! Верно, я люблю стричь. И мне совсем не трудно. Раз уж все равно тут повсюду волосы валяются, можно и продолжить. Если вы не боитесь, что прическу вам сделает доярка.

Боюсь? Вот уж нет. Плевать мне на результат, даже если ничего не получится. Я никогда не причесываюсь. Наскоро вытираюсь после душа, приглаживаю пальцами и оставляю сохнуть. И потом, волосы Сюзи не производили впечатления косо постриженных.

– А вы зато поможете мне потом вытащить занозу. Она в неудобном месте, и у меня самой ничего не получается.

Я был готов попробовать. Мадлен научила меня шить, когда я был маленьким. Мари велела Сюзи прибрать свою комнату перед уходом: та была приглашена на день рождения к подружке в деревню, где-то к середине дня.

Я уселся на маленький офисный стул, спинка которого была наклонена к раковине. Она повязала мне полотенце на шею и принялась мыть голову.

Я прикрыл глаза и наслаждался каждым мгновением. Впервые она касалась меня не затем, чтобы вывернуть запястье, как тряпку. Ее десять пальцев бегали по моей шевелюре. У меня от этого шли мурашки по всему позвоночнику. Мое лицо оказалось на высоте ее грудей, и я иногда, когда она наклонялась чуть ниже, чувствовал, как сосок сквозь майку задевает мою щеку. О-о-о-ох. Я старался сдерживать дыхание, чтобы ничего не показать, но это становилось все труднее и труднее.

А потом она начала ополаскивать.

Стало полегче.

Продолжение было менее захватывающим: прикосновение расчески и ножниц не так возбуждало. Стрижка получилась идеальная. Но был ли я объективен? Обычно в парикмахерской никто не терся грудями о мою щеку. А главное, я не был влюблен в парикмахершу.

Я отправился восвояси с новой стрижкой и с как никогда сильным желанием вытащить свое тело из того маринада, в который она, как кажется, не без удовольствия его погружала. Сюзи кинулась ко мне, стоило выйти из ванной, и принялась разглядывать со всех сторон. Раз уж я все равно ехал в деревню, то подбросил ее к подружке. Минут десять в пути мы провели вдвоем.

– А что это за синяя штука?

– Мигалка. Хочешь, включу?

– Да-а-а! А сирена тоже есть?

– Погоди, вот въедем в лес, и я ненадолго ее включу.

Дикие звери могли полюбоваться, как мимо проезжает полицейская машина с ревущей сиреной, а в кабине веселая девочка и довольный коп. При новой стрижке и всем прочем. В глубине его души расцветала радуга.

Выходя из машины, она поинтересовалась, когда я приду в следующий раз и влюблен ли я в ее маму.

– Почему ты спрашиваешь?

– Ну это же заметно, как пупок на животе!

– А не как нос на лице?

– Ну да! Короче, все равно заметно!

– Прям очень заметно?

– Ты на нее все время так смотришь, что даже забыл вытащить у нее колючку из пальца.

Черт! Ее заноза.

Я вернулся. Бог с ним, вечером задержусь на работе попозже. Она удивилась, снова увидев меня.

– Не стоило, я бы пережила.

– Не уверен. И не хотелось идти на такой риск.

Мы устроились на скамейке на солнышке, чтобы лучше было видно.

На меня напала овечья трясучка, когда я взял в одну руку иглу, а в другую ее руку. Мне бы хотелось ее поцеловать, а я собирался ее кромсать. Когда я приложил иголку к ее пальцу, она вскрикнула. А я ведь еще даже не начинал. Я глянул на нее, испугавшись, что сделал больно. Она улыбалась своей выходке.

– Да нет же, шучу! Давайте, не бойтесь. Не такая уж я неженка. Предоставляю это мужчинам! А вы тоже теряете сознание, порезав палец листом бумаги?

– О нет! Мне повезло, у меня было детство, которое закаляет.

– Простите. Мне очень жаль. Я действительно дура.

Так оно и было. То есть не в смысле, что она дура. Ей было и правда жаль. Она больше не смела и слова сказать.

– А что, среди ваших знакомых и такие попадаются? – продолжил я разговор.

– Антуан! – ответила она рассмеявшись. – Он может сделать кесарево корове, но стоит ему пораниться, становится бледным, как молоко.

Вот это было здорово. Представить себе здоровяка Антуана, который падает в обморок от любой царапины, – от удовольствия я даже забыл, что копаюсь в ее большом пальце.

Это было началом странных отношений. Она бросала меня на землю, вывернув руку, а я колол ей палец.

Гонишь любовь в дверь, а она возвращается в окно. Хоть я и пытался думать о другом, прикосновение ее руки волновало меня. В тридцать восемь лет я впервые так держал руку женщины. С нежностью.

Оказалось, извлечение занозы с помощью швейной иглы – весьма чувственное занятие.

Конечно же, не зря я вернулся.