Текст книги "Maladie"

Автор книги: Анджей Сапковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

"Жаль, – думал Тристан, – как жаль, что я не познал тебя раньше. Почему тогда судьба закинула меня именно в Ирландию? Ведь от Лионессе к Арморике было ближе... Я мог познать тебя раньше... Как жаль, что я не смог тебя любить... Как жаль... Какие паруса у корабля? Как жаль... Я хотел бы любить тебя, госпожа. Моя добрая Изольда Белорукая... Но я не могу... Не могу..."

Бранвен повернулась лицом к гобелену, рыдания сотрясали ее плечи. Значит, слышала и она.

Я обнял ее. Клянусь всеми тритонами Лира, я проклинал свою медвежью неловкость, свои сучковатые лапы и потрескавшиеся подушечки пальцев, словно рыбацкие крючки цепляющиеся за шелк. Но Бранвен, падая ко мне в руки, заполнила собою все, исправила ошибки, закруглила углы – как волна, которая размывает и оглаживает изрытый копытами песок на пляже. Мы вдруг стали единым целым. Вдруг я понял, что не могу ее потерять. Ни за что. Ни за что...

Поверх ее прижавшейся к моему плечу головы я видел окно. Море. И корабль.

"Ты можешь проявить ко мне любовь, Тристан, – думала Изольда. – Прежде чем я тебя потеряю, прояви ее. Один-единственный раз. Я так хочу этого. Не принуждай меня смотреть на паруса этого корабля. Не проси, чтобы я сказала, какого они цвета. Не заставляй меня сыграть в твоей легенде роль, которую я играть не хочу..."

"Я не могу, – думал Тристан. – Не могу... Изольда Златокудрая... Как мне холодно... Как мне чудовищно холодно... Изольда... Изольда... Моя Изольда..."

"Это не мое имя, – подумала Изольда. – Это не мое имя".

– Это не мое имя! – крикнула она.

Тристан раскрыл глаза, обвел взглядом комнату, поворачивая голову на подушках.

– Госпожа... – прошептал он свистящим шепотом. – Бранвен... Моргольт...

– Мы здесь. Все, – очень тихо сказала Изольда. "Нет, – подумал Тристан. – Здесь нет Изольды... А значит... все так, словно нет никого".

– Госпожа...

– Не заставляй меня... – шепнула она.

– Госпожа... Прошу... Я прошу...

– Не заставляй меня смотреть на паруса, Тристан. Не принуждай меня сказать тебе...

– Я прошу... – напрягся он. – Прошу... И тогда он сказал. Иначе. Бранвен вздрогнула в моих объятиях.

– Прошу тебя, Изольда. Она улыбнулась.

– Я хотела изменить ход легенды, – очень спокойно сказала она. – Что за сумасбродство. Легенду изменить невозможно. Изменить нельзя ничего. Ну, почти ничего...

Она осеклась, взглянула на меня, на Бранвен... Мы все еще обнимали друг друга на фоне вышитой на гобелене яблони Авалона. И улыбнулась. Я знал, что никогда не забуду этой улыбки.

Медленно, очень медленно она подошла к окну, остановилась, развела руки, уперлась ими в стрельчатый проем.

– Изольда, – простонал Тристан. – Какие.. Какие...

– Белые, – сказала она. – Белые, Тристан. Белые, как снег. Прощай.

Она повернулась. Не глядя на него, не глядя на нас, на Бранвен и меня. Она вышла из комнаты. В тот момент, когда она выходила, я перестал слышать ее мысли. Слышал только шум моря.

– Белые! – воскликнул Тристан. – Изольда Златокудрая! Наконец-то...

Голос угас у него в горле как задутый огонек каганка. Бранвен крикнула. Я подбежал к ложу. Тристан шевелил губами. Пытался приподняться. Я придержал его, легким нажимом руки заставил опуститься на подушки.

– Изольда, – шепнул он. – Изольда, Изольда...

– Лежи, Тристан. Не вставай.

Он улыбнулся. Клянусь Лугом, я знал, что никогда не смогу забыть этой улыбки.

– Изольда... Я должен увидеть сам...

– Лежи, Тристан... – ...эти пару...

Бранвен, стоявшая у окна, там, где только что стояла Изольда Белорукая, громко всхлипнула.

– Моргольт! Этот корабль.,.

– Я знаю, – сказал я. – Знаю, Бранвен...

Она повернулась:

– Он умер.

– Что?

– Тристан умер. Только что. Это конец, Бранвен. Я глянул в окно. Корабль был уже ближе, но все еще слишком далеко.

Слишком далеко, чтобы можно было разглядеть цвет парусов.

Я встретил их в большой зале, той самой, в которой нас встречала Изольда Белорукая. В зале, в которой я отдал ей свой меч, попросив, чтобы она пожелала распоряжаться моей жизнью. Что бы это ни означало.

Я искал Изольду и капеллана, а нашел их.

Их было четверо.

Один валлийский друид по имени Гвирддиддуг, сообразительный старикан, когда-то сказал мне, что намерения человека, пусть даже не знаю как хитро скрываемые, всегда выдают две вещи: глаза и дрожание рук. Я внимательно взглянул в глаза и на руки рыцарей, стоявших в большой зале.

– Я – сэр Мариадок, – сказал самый высокий из них. На тунике у него красовался герб: на перерезанном пополам наискось красно-голубом поле две черные кабаньи головы, изукрашенные серебром. – А эти добрые рыцари Гвиндолин, Андред и Дегу ап Овейн. Мы прибыли из Корнуолла. У нас поручение к сэру Тристану из Лионессе. Веди нас к нему, сэр рыцарь.

– Вы опоздали, – сказал я.

– Кто ты, господин? – нахмурился Мариадок. – Я тебя не знаю.

В этот момент вошла Бранвен. Лицо Мариадока сморщилось, злоба и ненависть выползли на него, извиваясь словно змеи.

– Мариадок?

– Бранвен!

– Гвиндолин, Андред, Дегу? Вот уж не думала, что еще когда-нибудь вас встречу. Говорили, что Тристан и Горвенал прикончили вас тогда в Лесу Моруа.

Мариадок зловеще усмехнулся:

– Пути судьбы неисповедимы. Я тоже не думал когда-нибудь еще увидеть тебя, Бранвен. Тем более здесь. Ну, ведите нас к Тристану. Наше дело не терпит отлагательства.

– Что за спешка?

– Ведите к Тристану, – гневно повторил Мариадок. – У нас к нему дело. Не к его челядникам и не к сводницам королевы Корнуолла.

– Откуда ты прибыл, Мариадок?

– Из Тинтагеля, как сказал.

– Интересно, – усмехнулась Бранвен. – Корабль-то еще не подошел к берегу. Но он уже близко. Хочешь знать, под каким парусом плывет?

– Не хочу, – спокойно ответил Мариадок.

– Вы опоздали. – Бранвен все еще загораживала собою дверь, опершись о стену. – Тристан из Лионессе мертв. Умер только что.

Выражение глаз Мариадока не изменилось ни на миг. Я понял, что он уже знал. И понял все. Свет, который я видел в конце темного коридора, разгорался все ярче.

– Уходите отсюда, – буркнул он, положив руку на оголовье меча, покиньте замок. Немедленно.

– Как вы сюда попали? – ухмыльнувшись, спросила Бранвен. – Случайно не приплыли ли в ладье без руля? С черной рваной тряпкой вместо паруса? С волчьей мордой, прибитой к задранному носу ладьи? Зачем вы здесь? Кто вас прислал?

– Уйди с дороги, утопленница. Не препятствуй. Можешь пожалеть.

Лицо у Бранвен было спокойным. Но на этот раз это не было спокойствие отчаяния и бессилия, холод отчаянного, бесчувственного безразличия. На сей раз это был покой непоколебимой железной воли. Нет, я не мог ее потерять. Ни за что.

Ни за что? А легенда?

Я чувствовал аромат яблок.

– Странные у тебя глаза, Мариадок, – неожиданно проговорила Бранвен. Глаза, не привыкшие к дневному свету.

– Прочь с дороги.

– Нет. Я не уйду. Сначала ответь мне на вопрос. Вопрос, который звучит так: зачем вы здесь?

Мариадок не пошевелился. Он глядел на меня.

– Не будет легенды о великой любви, – сказал он, но я знал, что говорит вовсе не он. – Ненужна и вредна была бы такая легенда. Ненужным безумием был бы склеп из берилла и куст боярышника, выросший из него, чтобы охватить ветвями другой склеп, из халцедона. Мы не желаем, чтобы существовали такие склепы. Мы не желаем, чтобы история Тристана и Изольды проросла в людях, чтобы была образцом и примером, чтобы когда-либо повторилась. Мы не допустим, чтобы где бы то ни было, когда бы то ни было юные люди говорили друг другу: "Мы – как Тристан и Изольда".

Бранвен молчала.

– Мы не допустим, чтобы нечто такое, как любовь этих двух, мутила в будущем умы, которым предначертаны высшие свершения. Чтобы ослабляла руки, задача которых – крушить и убивать. Чтобы смягчала характеры, которые должны держать власть в стальных тисках. А прежде всего, Бранвен, мы не допустим, чтобы то, что связывало Тристана и Изольду, вошло в легенду как торжествующая любовь, преодолевающая преграды, соединяющая любовников даже после их смерти. Поэтому Изольда из Корнуолла должна умереть далеко отсюда, обычной смертью во время родов, выдав на свет очередного потомка короля Марка. Тристан же, если до нашего прибытия не успел по-подлому скрыться, должен упокоиться на дне морском с камнем на шее. Либо сгореть. О да, будет гораздо лучше, если он сгорит. От затонувшего Лионессе на поверхности остались только вершины Силли, а от Тристана не должно остаться ничего. И замок Карэ должен сгореть вместе с ним. Сейчас, немедленно, пока корабль из Тинтагеля еще не выплыл из залива. И так будет. Вместо бериллового склепа – вонючее пепелище. Вместо прелестной легенды – безобразная правда. Правда о самолюбивом ослеплении, о марше по трупам, об истоптанных чувствах других людей, о причиненном им вреде и несправедливости. Что скажешь, Бранвен? Ты намерена встать на пути у нас, бойцов за правое дело? Повторяю – прочь с дороги. Против тебя мы ничего не имеем. Мы не намерены тебя ликвидировать. Да и зачем? Ты свою роль сыграла, не очень достойную роль, можешь идти прочь, возвращайся на побережье. Там тебя ждут. То же касается и тебя, рыцарь... Как тебя зовут?

Я глядел в их глаза и на их руки и думал, что старый Гвирддиддуг не сказал ничего нового. Да, действительно, глаза и руки выдавали их с головой. Потому что в глазах у них была жестокость и решимость, а в руках – мечи. А вот у меня не было меча. Я вручил его Изольде Белорукой. Ну что ж, подумал я, ничего не поделаешь. В конце концов, что тут такого погибнуть в бою? Впервой мне, что ли? Я – Моргольт! Тот, кто принимает решение!

– Твое имя? – повторил Мариадок.

– Тристан, – сказал я.

Капеллан появился неведомо откуда, выскочил, словно пак из-под земли. Кряхтя от напряжения, кинул мне через всю залу большой двуручный меч. Мариадок поднял свой для удара, прыгнул ко мне. На мгновение оба меча были наверху – Мариадоков и тот, что летел к моим протянутым рукам. Казалось, я не могу его опередить. Но я смог.

Я ударил его под мышку, изо всей силы, с полуоборота, острие прошло укосом точно по линии, разделяющей цвета на его гербе. Я развернулся в другую сторону, опустил меч, и Мариадок сполз с клинка под ноги другим трем, уже бегущим ко мне. Андред споткнулся о тело, так что я мог бы запросто разрубить ему голову пополам. И разрубил.

Гвиндолин и Дегу кинулись на меня с двух сторон, я скользнул между ними с вытянутым мечом, крутясь словно волчок. Им пришлось отскочить, их клинки были на добрый локоть короче. Присев, я рубанул Гвиндолина в бедро, почувствовал, как острие скрежетнуло по кости и разрубило ее. Дегу замахнулся, напав сбоку, но поскользнулся на крови, упал на одно колено. В его глазах был ужас и мольба, но я не искал в себе жалости. И не нашел. Тычок двуручным мечом, нанесенный с малого расстояния, парировать невозможно. Если отскочить не удается, клинок входит в тело на две трети длины, по две железные зарубки, которые на нем специально делают. И он вошел.

Хотите верьте, хотите нет, ни один из четверых не крикнул. А я... Я не чувствовал в себе ничего. Совершенно ничего.

Я кинул меч на пол.

– Моргольт! – подбежала Бранвен, прижалась ко мне, все еще дрожа от постепенно угасающего возбуждения.

– Все хорошо, девочка. Всему конец, – сказал я, гладя ее по голове, но при этом не сводил глаз с капеллана, опустившегося на колени рядом с умирающим Гвиндолином.

– Благодарю, поп, за меч.

Капеллан поднял голову и глянул мне в глаза. Откуда он взялся? Или был здесь все время? А если был тут все время... то кто он такой? Кто он такой, черт побери?

– Все в руце Божией, – сказал он и снова склонился к Гвиндолину, – et lux perpetua luceat eis.

И все-таки он не убедил меня. Не убедит меня ни первым, ни вторым утверждением. В конце-то концов, я был Моргольтом. А вечный свет? Мне известно, как выглядит такой свет. Я знал это лучше его. Капеллана.

Позже мы отыскали Изольду.

В ванне, прижавшуюся лицом к стене. Педантичная, аккуратная Изольда Белорукая не могла сделать этого где попало. Нет. Только на каменном полу, рядом с канавкой для стока воды. Теперь эта канавка по всей длине поблескивала темным застывшим кармином.

Она перерезала себе вены на обеих руках. Умело, так, что спасти ее было невозможно, даже найди мы ее раньше. Вдоль всего предплечья, по внутренней стороне. И добавила поперек, на сгибах локтей. Крестом.

Руки были еще белее, чем обычно.

И тогда, хотите верьте, хотите нет, я понял, что пахнущая яблоками ладья без руля отходит от берега. Без нас. Без Бранвен из Корнуолла. Без Моргольта из Ольстера. Без нас. Но не пустая.

Прощай, Изольда. Прощай навсегда. В Тир-Нан-Оге ли, или в Авалоне навечно останется белизна твоих рук.

Прощай, Изольда.

Мы покинули Карэ прежде, чем туда явился Каэрдин. Нам не хотелось разговаривать с ним. С ним или с кем-либо еще, кто мог быть на борту корабля, приплывшего из Корнуолла, из Тинтагеля. Для нас легенда уже завершилась. Нас не интересовало, что сделают с нею и из нее менестрели.

Снова похмурнело, моросил мелкий дождик. Нормально. Для Бретани. Нас ждала дорога. Дорога через дюны к каменистому пляжу. Я не хотел думать, что будет дальше. Это не имело значения.

– Я люблю тебя, Моргольт, – сказала Бранвен, не глядя на меня. – Я люблю тебя, хочешь ты того или нет. Хочу я того или нет. Это – как болезнь. Как немощь, которая отбирает у меня возможность свободного выбора, которая затягивает меня в бездну. Я затерялась в тебе, Моргольт, никогда уже не отыщу, не отыщу себя такой, какой была. А если ты ответишь чувством на мое чувство, то затеряешься тоже, пропадешь, погрузишься в пучину и никогда, никогда уже не отыщешь былого Моргольта. Поэтому подумай как следует, прежде чем ответить.

Корабль стоял у каменной набережной. Что-то выгружали. Кто-то кричал и ругался по-валлийски, подгоняя грузчиков. Сворачивали паруса. Паруса...

– Страшная болезнь – любовь, – продолжала Бранвен, тоже разглядывая паруса корабля. – La maladie, как говорят южане, из глубин материка La maladie d'espoir, болезнь надежды. Самолюбивое ослепление, причиняющее вред всем окружающим. Я люблю тебя, Моргольт, в самолюбивом ослеплении. Меня не волнует судьба других, которых я невольно могу впутать в свою любовь, обидеть, растоптать. Разве это не страшно? А если ты ответишь чувством на мое чувство... Подумай как следует, Моргольт, прежде чем ответить.

Паруса...

– Мы как Тристан и Изольда, – сказала Бранвен, и ее голос опасно надломился. – La maladie... Что с нами будет, Моргольт? Что с нами станется? Неужели и нас окончательно и навечно соединит лишь куст боярышника или шиповника, который вырастет из бериллового склепа, чтобы охватить своими побегами другой склеп, тот, что из халцедона? Стоит ли? Моргольт, хорошенько подумай, прежде чем мне ответишь.

Я не намерен был задумываться. Уверен, Бранвен знала об этом. Я видел это в ее глазах, когда она взглянула на меня.

Она знала: мы присланы в Карэ, чтобы спасти легенду. И мы сделали это. Самым верным образом.

Начиная новую.

– Я знаю, что ты чувствуешь, Бранвен, – сказал я, глядя на паруса. Ведь я чувствую то же. Это страшная болезнь. Страшная, неизлечимая la maladie. Я знаю, что ты чувствуешь, потому что я тоже заболел, девочка.

Бранвен улыбнулась, а мне показалось, будто солнце прорвалось сквозь низкие тучи. Такой была ее улыбка, хотите верьте, хотите нет.

Я тронул коня шпорами.

– И назло здоровым, Бранвен?

Паруса были грязные.

Во всяком случае, так мне казалось.

1 Грусть, печаль (фр.).

2 "Крайняя Фула" – край света (Вергилий, "Георгики") (лат.).

3 Начальные слова католической заупокойной молитвы ("Requiem aeternam

dona eis, Domine et lux perpetia luceat eis" – "Вечный покой даруй

им, Господи, и вечный свет пусть светит им") (лат.)

4 болезнь, недуг, но и – страсть (фр.)

5 все, что в небесах и на земле, аминь (лат.).

6 Берегись (лат.).