Текст книги "Подарок дьявола"

Автор книги: Андрей Анисимов

Соавторы: Александр Сапсай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Москва. Ресторан «Прага». 2000 год.

Февраль

Ни один мускул не дрогнул на лице депутата Государственной Думы Шарова. Владимир Савельевич отдал свой мобильный телефон помощнику и поднял бокал:

– С днем рождения, Михаил ты наш Станиславович!

– У меня рождение в июне. Хули за полгода пить? – оторопел Чумной, не заметив, что компаньон перепутал еще и его отчество.

– Дубина, ты сегодня, можно сказать, заново родился. – Шаров махнул музыкантам, которые тут же заиграли туш, и повернулся к Барруде: – Гена, вручай!

Геннадий Прохорович открыл кейс желтой кожи и торжественно извлек золотистый конверт с гербом Российской Федерации. Барруда под барабанную дробь выложил конверт на поднос, поданный ему официантом. Тот на вытянутых руках доставил его Чумному. Михаил Федорович схватил конверт, небрежно его распечатал и извлек новенький паспорт. С первой страницы документа на него проштампованной фотографией взирал сам Мишка Чумной. Только отчество и фамилия в документе значились другие: Слободский Михаил Станиславович.

Барруда с бокалом подошел к виновнику торжества и потребовал тишины. Гости послушно смолкли.

– Господа, вы присутствуете при уникальном событии. Подобное возможно только в новой, демократической России. Перед вами, – Барруда положил руку на плечо Чумного, – представитель древнего купеческого рода Слободских. Деда и бабушку нашего друга репрессировали. Оба его старика погибли в сталинских лагерях. Отца Миши, Станислава Слободского, бывший дворник их подворья Назар Чумной записал как своего сына Федора, спасая от НКВД. Вы знаете, в те времена детей «врагов народа» тоже сажали, тех, что постарше, конечно. А малышей – в детские дома… Нам удалось получить документы из архивов ФСБ-КГБ-НКВД, и настоящее имя нашего друга восстановлено. Предлагаю выпить за почетного продолжателя славного купеческого рода Михаила Станиславовича Слободского! Ура!

Окна банкетного зала ресторана «Прага» задрожали. Пятьдесят глоток дружно поддержали тост высокого сановника. Гости выпили, швырнули на пол бокалы и звон разбитого стекла смешался с хохотом и громкой музыкой. Когда народ немного успокоился, Владимир Шаров подошел к имениннику:

– Пойдем, компаньон, облегчим душу.

– Я недавно слил, – чистосердечно признался вновь испеченный купец.

– Кретин, поговорить надо, – прошипел Шаров.

– Так бы сразу и сказал, – обиделся Михаил Станиславович. До туалета они не дошли. В коридоре Шаров схватил Чумного за воротник смокинга:

– Паскуда, что ты натворил в Свердловске?

– А хули такого? Там моих ребят замочили. Я послал троих разобраться…

– Разобраться, говоришь?! Там двенадцать трупов. Если хочешь воевать, езжай в Чечню. Барруда позвонит Березовскому, тот живо найдет тебе горяченькое местечко. Постреляешь вдоволь.

– Зачем мне в Чечню… – Миша побледнел.

– Не хочешь, дебил, тогда перестань играть в крутого из подворотни.

– Вы же сами звонили, чтобы я нашел эту бумажку…

Владимир Савельевич сорвался на крик:

– Тыкву надо напрягать, а не за автомат хвататься.

Известная певица Анжелика Пусенок, из боязни лишиться контракта по причине опоздания, торопливо семенила в узком вечернем платье по коридору. От окрика разъяренного Шарова она вздрогнула и остановилась.

– Володенька, я немного задержалась, но все пять шлягеров без фанеры, как договорились, – пролепетала она с опаской.

– Иди пой, – отмахнулся Шаров, но на обтянутые сверкающей тканью бедра артистки оглянулся, и злость в нем поостыла: – Ладно, купец, пошли выпьем. Но это в последний раз. Повторится – одним компаньоном в нашем деле станет меньше. Бетона в стране хватит, а наследничка я тебе в полчаса сыщу.

В зале продолжалось веселье. Барруда только что выслушал анекдот про Горбачева и хохотал, наливаясь краснотой лица. Анекдот рассказал известный журналист Гоша Вяземский. Он имел доступ в Кремль, чем весьма дорожил, и, хотя знал немало баек о действующем президенте, анекдоты рассказывал только об ушедших на покой.

– Скажи, Гоша, можно пробить статейку в престижную западную прессу? – вытирая платочком смешливую слезу, перешел к делу министр.

– Се де па… – ответил журналист по-французски.

– Ты знаешь, я в языке Вольтера не силен. Мне Шекспир ближе, – прихвастнул Барруда, поскольку его английский оставался на уровне начальной школы.

– Весьма распространенное у французов словосочетание. Буквально переводится – «это зависит». В данном случае от трех факторов, – улыбнулся Гоша, но глазки его загорелись. Тем временем Анжелика поднялась на низенькую эстраду и запела первый шлягер. Инфантильный голосок певицы, сюсюкающий под инженю из публичного дома, даже через микрофон звучал не слишком сильно, но Барруда поморщился. Говорить пришлось громче:

– С двумя факторами мне ясно: название газеты и сумма гонорара. А третий?

– Третий – страна. От третьего фактора се де па оба первых. Например, через океан плыть дольше…

– Америка, значит, будет дороже?

– Приятно иметь дело с умным человеком.

– Не льсти, щелкопер, – притворно возмутился Геннадий Прохорович. – Ты угадал, Штаты…

– Надо зарыть кого-нибудь из олигархов?

– Нет, Гоша, я не кровожадный. Тема простенькая. Русскую водочку хочу поддержать. Ну и там некоторые нюансы. Понимаешь, белая эмиграция присвоила себе право наш родной напиток выпускать, а нас по боку…

– Сработаем. В каком издании вы бы хотели видеть такой материал?

– Газету, Гоша, я еще не выбрал. Но скоро мы к этому вопросу вернемся.

– Всегда готов. – Журналист приблизил свои губы к уху министра. – Слышали последний анекдот про Абрамовича?

– Нет, Гоша.

– Абрамович это псевдоним. Настоящая фамилия Романа Аркадьевича – Иванов.

– Смешно… – согласился Геннадий Прохорович, но смеяться не стал.

– Полагается еще спрашивать почему, – подсказал рассказчик. – Ответ: незаконнорожденный сын одного из министров. Оттого и скрывает свою биографию…

Но Барруда уже не слушал. Он увидел побледневшего виновника торжества, входящего под ручку с Шаровым, и поспешил к ним:

– Что-нибудь случилось, Володя?

– Так, маленькие шалости нашего большого ребенка, – ответил народный избранник. Взял с подноса официанта бутылку французского коньяка, налил половину фужера и залпом выпил.

США. Нью-Йорк. 2000 года. Март

На страничке электронной почты имелось пятьдесят новых сообщений. Алекс просмотрел адреса их отправления. Он ждал письма из Москвы, но адреса с приставкой «ru» не обнаружил. «Почему он не отвечает? – злился Слободеки. – Или обиделся на что-нибудь?» И еще раз перечитал свое послание. Как будто все выдержано в рамках приличия. Другую поступившую почту читать он не стал. Сейчас должна появиться Линда Кели. Алекс поднялся с кресла, потянулся, крутанул сальто, походил на руках. Хотя бывший спортсмен начинал привыкать к новой роли, сидеть на одном месте ему было трудно. Вернувшись в нормальное положение, вздохнул и уселся снова.

За первую неделю трудовой деятельности в его кабинете на тридцать седьмом этаже нью-йоркского небоскреба произошли изменения. На столешнице «кленового листа» появился компьютер, телефон и факс. Чтобы не урезать поле деятельности Марии Альбертовны, прямой номер он выдал ограниченному кругу лиц. Его получили родители, Семен Сотов, заместитель Маур, двенадцать директоров и двое из прежней институтской жизни – сокурсник Майкл Левин и красотка Кэт Томпсон. Все остальные продолжали связываться с владельцем компании через секретаря.

Алекс хоть и одобрял пристрастие дедушки встречаться с людьми лично, но решил все же часть встреч заменить беседой по телефону и перепиской по электронной почте. Старый Слободски до конца дней так и не освоил компьютер и относился к нему с неприязненной опаской. Для Алекса электронный помощник стал частью жизни еще со школы.

– Господин директор, Линда Кели звонила из машины. Она уже близко, просила извиниться, что из-за пробки на мосту на несколько минут опаздывает.

– Да, пробки в городе не новость. Надо их учитывать.

– Не ругайте ее, она очень работящая. – Секретарша хотела еще что-то добавить в защиту Линды, но Алекс ее перебил:

– Ладно, тетя Маша, пусть не волнуется…

Сегодня за директорским столом молодой босс чувствовал себя куда увереннее, чем в первый день. В основных хитростях своей компании он уже разобрался. Не в тонкостях технологии изготовления алкоголя, конечно, для этого требовалось значительно больше времени, а в главных слагаемых успеха его реализации. Это оказалось не так уж трудно. Рынок жил по схожим законам, чтобы ты не продавал, – джинсы, презервативы или танки. Основная задача продавца – зомбирование потребителя. Чем крупнее компания, тем больше она должна тратить на это сил и денег. Вложишь миллион в рекламу, получишь полтора дополнительной прибыли. Вложишь два, получишь четыре. И так далее, в пропорциональной зависимости.

Самый сложный, требующий ума, таланта и энергии участок – работа с клиентом. Этим в синдикате Слободски и занимался американец немецкого происхождения Ганс Маур. Казалось бы, для подобной миссии нужен внешне обаятельный, вечно улыбающийся маклер-супермен. А господин Маур являл собой полную тому противоположность. Шестидесятилетний Ганс не отличался красотой, часто бывал угрюм и резок в суждениях. А заместитель босса и не стремился к публичной деятельности. Он терпеть не мог репортеров, не давал интервью, всячески избегал возможности увидеть свои портреты в прессе. На вопрос почему, зло отвечал: «Пусть там красуются те, кому кроме своего лица и тела показать нечего». Маур решал стратегические задачи, выпуская на прямой контакт с общественностью дочь брата Линду Кели. Несмотря на свои двадцать семь лет, ангелоподобная блондинка имела мертвую хватку и могла работать по двадцать шесть часов в сутки. Ее безупречные зубки годились не только для обворожительной улыбки, Линда умела больно кусать конкурентов.

Алекс еще не успел познакомиться с Линдой. Она разъезжала по Америке, подстегивая спрос на продукцию их компании. И лишь накануне вечером Ганс Маур попросил принять племянницу, сообщив, что она подготовила для молодого босса нечто интересное. Алекс уже расписал свой предстоящий день. Чтобы выкроить время для Линды, ему пришлось сократить несколько встреч. Все. же он успел выслушать группу сотрудников из Калифорнии, которые предлагали новшества в транспортировке алкоголя через океан, обсудить с Мауром участие в международной выставке в Брюсселе и ознакомиться с динамикой продаж безалкогольного пива, недавно запущенного в производство.

– Господин директор, Линда в приемной, – доложила Мария Альбертовна.

– Пусть заходит…

Линда вошла в кабинет, как к себе домой. Кивнув Алексу, словно старому знакомому, по-хозяйски открыла бар, налила в стакан содовой и развалилась в кресле:

– Значит, теперь ты мой работодатель.

– Так получилось. Не нравлюсь?

– Нет, почему же? Ты парень сексапильный, это годится. А вот одеваешься, как хиппи. Неверный имидж. Я тобой займусь, – пообещала она, потягивая воду.

– Я такой, какой есть. И заниматься мной не надо, – сухо заметил Алекс. Он не любил бесцеремонного обращения незнакомых людей.

– Не ершись. – Линда сделала большой глоток и отставила стакан. – Я тоже такая, какая есть. А имидж босса входит в круг моих обязанностей. Не нравлюсь, можешь уволить. Без места не останусь…

– Я не собираюсь тебя увольнять, но и насильно держать не стану. – Алекс старался говорить миролюбивым тоном. – Что же касается моего имиджа, я в состоянии сам о нем позаботиться.

– Хорошо, шеф. Вопрос закрыт. Будем считать, что познакомились. Давай ближе к делу. Ганс сказал, что ты собираешься в Москву. Хочешь, я поеду с тобой?

– Не знаю. – Слободски впервые видел эту молодую женщину, и пока кроме раздражения никаких чувств к ней не испытывал. Поездка в Россию для внука Ивана Алексеевича означала больше, чем деловая командировка, и портить ее бесцеремонной попутчицей ему не хотелось.

– Когда будешь знать?

– Я подумаю.

– Подумай, но имей в виду, в койку к тебе не прыгну, даже если попросишь. Ты не в моем вкусе. Это раз.

– Есть еще и два?

– Есть. Муси-пуси с боссом по рукам и ногам связывают, а я девушка независимая. Продаю только душу, а тело девственно держу в своем личном банке под проценты.

– И много тел в твоем личном банке?

– Только мое. Поэтому и процент высокий.

– Инфляции не боишься?

– Как говорят французы, кто ни рискует, тот не пьет шампанского… И хватит обо мне.

– Согласен, хватит. С чем пришла?

Линда открыла сумочку, достала электронную записную книжку и пробежалась по кнопкам:

– Ганс просил подготовить для тебя сводку русской прессы, чтобы ты въехал в тамошние особенности момента.

– Когда я это получу?

– Сейчас.

– Не вижу прессы.

– Она здесь. – Линда ткнула себя пальчиком в лоб.

– Интересно…

– Не очень. Скорее противно.

– Выкладывай. Но постарайся коротко, через двадцать минут у меня следующая встреча.

Линда посмотрела на часы:

– Уложусь. Россия сегодня состоит из одного города, где все и происходит. Это Москва. Денежные потоки огромной страны стекаются в столицу. Правит страной три слоя мафии. Первый – правительственный, следующий, тесно связанный с ним, – олигархический и третий – уголовный. Не исключено, что первый и второй можно поменять местами. Но все три – это сообщающиеся сосуды.

– Есть еще президент.

Прежний все эту систему фактически и создал. А новый в Кремле только три месяца, причем только исполняет обязанности, ему еще выборы предстоят. Даже если и захочет навести порядок, может свернуть себе шею.

– Слышал, у него начались разборки с одним телевизионным магнатом. Кто этот Гусинский? Он гангстер?

– Совдепия слишком быстро перестроилась на капитализм. По сути, любой русский, заработавший миллион долларов, не раз переступил закон. При желании их всех легко объявить уголовниками. Нужна только «добрая» воля.

Алекс поморщился и вздохнул.

– Веселая картинка… Но хватит о политике. Гони информацию ближе к нашему бизнесу.

– Русские журналисты говорят «сливай информацию», – поправила Линда.

– Хорошо, сливай.

– Пожалуйста. Официально пятьдесят один процент акций алкогольных производителей принадлежит государству. Но это только на бумаге. Прибыли от продажи спиртного все равно растекаются по частным компаниям. Для этого у русских масса возможностей. Кроме официального производства и официального рынка, работают еще и теневые. Многие российские журналисты пишут, что в тени оборот больше.

– Что это значит? – не понял Алекс.

– Немыслимое количество подпольных цехов гонят фальшивую водку, наклеивая этикетки известных брендов. Около тридцати тысяч человек ежегодно умирают от отравления этой дрянью.

– И правительство закрывает глаза?!

– Начинает бороться, но по причине трех слоев мафии, о которых я упомянула вначале, результат мизерный. Один подпольный цех закрывают, пять открывается вновь. Купить можно практически любого чиновника. Вопрос, за сколько…

– Так они хуже латиносов?

– Они многообразней и наглее.

– Ты так хорошо владеешь темой, потратив на ее изучение всего несколько дней! – изумился Алекс.

– Очень хочется соврать. Можно?

– Зачем?

– Чтобы тебя поразить.

– Не надо. Ты меня и так поразила.

– Если честно, я по просьбе твоего деда отслеживаю русскую прессу больше года.

– Я сам хочу посмотреть.

– Пожалуйста. Когда и где?

– Сегодня вечером дома. Читаю ночами. Тут сосредоточиться не дают.

– Хорошо, солью тебе по почте. – Линда допила свою воду, встала и обворожительно улыбнулась: – Не могу сказать, чтобы ты мне очень понравился.

– Ты мне тоже, – в тон ответил Алекс. – Хотя, должен признаться, даже для мужика соображать, как ты, было бы лестно.

– Спасибо за сомнительный комплимент.

– Пожалуйста.

Слободски тоже поднялся, протягивая Линде руку:

– По поводу нашей совместной поездки обещаю с ответом не затягивать.

– Пока, Алекс.

– Пока, Линда.

Оставшись один, Слободски нашел в Интернете закрытый сайт о сотрудниках своей компании.

Линда Кели занимала должность пресс-секретаря с расширенными полномочиями. Она окончила Калифорнийский университет, получив степень бакалавра. Девичью фамилию Маур, сменила при замужестве в двадцать три года. К двадцати пяти овдовела. Донован Кели, офицер военно-воздушных сил США, погиб на третий день маленькой победоносной войны, освобождая Кувейт. Его вертолет сбили на границе с Ираком. В фирме Слободски Линда полтора года. Первые шесть месяцев получала только стипендию. Это было условие ее дяди, Ганса Маура. По истечении испытательного срока Иван Алексеевич Слободски личным распоряжением положил ей тридцать тысяч долларов годовых. За три месяца до своей смерти повысил ее оклад до ста тысяч.

«Значит, вдовушка… К чему тогда разговоры о невинном теле?» – съехидничал про себя молодой человек. Однако антипатия, возникшая при встрече с белокурой сотрудницей, если и не исчезла совсем, то поубавилась. Это самодовольное, привыкшее к мужскому вниманию, но весьма деловое существо в своей короткой жизни уже успело пережить большое горе. Он закрыл секретный сайт и еще раз просмотрел почту. Непрочитанных сообщений уже скопилось семьдесят пять. Алекс пробежал глазами по адресам и увидел желанное «ru». Михаил Зелен наконец ответил. Молодой человек вывел текст письма на экран монитора:

«Уважаемый господин Слободски, каюсь, задержался с ответом. Дело в том, что Вильям Васильевич Похлебкин, который знает об этом документе больше меня, живет не в самой Москве, а в Подольске. Мой старенький автомобиль давно стоит в гараже, поскольку садиться за руль не позволяет зрение. Подольск недалеко, но без машины добираться туда хлопотно и требует свободного дня. А телефона, не говоря уже об электронной почте, у Похлебкина нет. Ученый с мировым именем в жизни чудаковат. Обитает в маленькой квартирке, никаких средств информации, включая телевизор, не признает. Но я все же до него добрался и могу вам сообщить следующее.

Документ, о котором вы пишете, существует. К сожалению, Вильям Васильевич располагает только копией раритета. И чтобы эту копию отыскать в своей запруженной книгами и документами квартирке, просил недели две. Оригинал, по его же словам, скорее всего, находится в Екатеринбурге (бывшем Свердловске) у господина Вострикова. Я Вострикова знаю лично и написал ему о вашей просьбе, но ответа пока не получил. Слыхал, что Николай Спиридонович слаб здоровьем, поэтому торопить его стесняюсь. Посылаю вам его адрес. Будете в России – заходите, с удовольствием пожму вашу руку.

С уважением. Ваш Михаил Зелен.

Р.S. Похлебкин еще год назад предупреждал Вострикова, что этот документ интересует темных дельцов. Настоятельно просил предостеречь и вас. Не слишком афишируйте цель визита. У него есть основания предполагать, что некоторым весьма антипатичным субъектам ваш приезд не понравится».

Алекс перечитал письмо два раза и вызвал секретаря:

– Закажите мне два билета бизнес-классом до Екатеринбурга. Если прямого рейса нет, через Москву. И позаботьтесь о русской визе. Я бы хотел вылететь в понедельник.

– А кто полетит с вами, если не секрет?

– Пока не знаю.

– Не лучше во вторник? Понедельник по русским приметам день тяжелый.

– Ничего, тетя Маша, я не суеверный.

Часть вторая
Киллер наркома

Москва. 1941 год. Август

Звон разбитой витрины, в магазин врываются уголовники. Набивают мешки и не очень торопятся.

– Водку шуруй, Туган.

– Нету, Петух, водки. Начальничек Главспиртяги в продажу не дает. Водочка, Петушок, в окопах. Нальют, и в атаку: «За Родину, за Сталина, Урааа!!!» Понял? А здесь водичка минеральная.

– На кой ляд нам вода, мы не на киче. Тырь консервы.

Белые столбы прожекторов танцуют по небу, перекрещиваются, разбегаются, сходятся вновь. Вот они нащупали маленькую серебристую точку. Вокруг нее, словно петарды в новогоднюю ночь, белые всполохи. Но веселья не слышно, не слышно и радостных криков детворы. Москва пустынна и темна. Ни одно окно не светится в ее домах. Замоскворечье, Садовое кольцо, площади и бульвары погружены во тьму. Силуэты зданий возникают лишь от белых вспышек в небе. Где-то воет сирена, спешат пожарные машины. Они не включают фар. Над московским небом бомбардировщики Люфтваффе. Фашисты бомбят Москву. По немецким самолетам бьют зенитки. Это разрывы их снарядов расцвечивают ночное небо.

– Баста, Туган, смываемся, пока лягушки не сбежались…

Уголовники с мешками вылезают из окна разграбленного магазина на улицу. Вдали – зарево. Горит в районе Смоленской. Гитлер приказал бомбить жидовский Арбат, и его доблестные асы стараются заслужить благодарность фюрера.

В городе орудуют банды. Магазины охранять некому, милиционеры на фронте. Но особняк наркомата внешней торговли; конечно, стерегут, у подъезда два вооруженных красноармейца.

В коридорах суета. Работники пакуют документы на случай эвакуации.

В кабинете наркома, несмотря на два часа ночи, идет совещание. Микоян, подражая вождю, расхаживает по ковру. Под огромным портретом «мудрого и гениального» мнется генерал Дорофеев. Лицо у него покрыто красными пятнами, щеки со слабым фиолетовым отливом. Генерал двое суток в дороге и побриться не успел. За столом – восемь ответственных работников наркомата. Среди них заместитель наркома Зелен. Моисей Семенович тоже в генеральской форме, ему недавно присвоено звание генерал-майора.

Микоян останавливается напротив Дорофеева, трясет указательным пальцем у его носа:

– Почему бардак? Я третий раз спрашиваю!

Дорофеев продолжает смотреть в пол. Он только что прилетел из Лондона и сразу предстал перед разъяренным наркомом.

– Молчишь?! Да я тебя расстреляю, мерзавец! – Анастас Иванович в бешенстве, Зелену неловко и за генерала, и за своего обычно сдержанного наркома. Но положение тяжелое, и бывший комиссар гнев шефа понимает.

Прошло два месяца войны. Американцы начали поставлять стране оружие, технику и продовольствие. Их корабли швартовались в Лондоне, и так необходимые фронту грузы доставлялись в Россию уже из Англии. Сложности создавала политика. Рузвельт не успел утвердить в конгрессе подключение СССР к системе ленд-лиза, и от американской общественности поставки в Россию до августа 1941 года скрывались. В Лондоне, при советском посольстве, сохранилось небольшое торговое полпредство. В нем четверо представителей. Им Микоян и поручил принимать помощь и следить за ее отправкой в наши порты. Грузы для России англичане хранили на десятках складов, работники полпредства не успевали отслеживать отправку. И начались казусы. Пушки плыли в Мурманск, приборы наведения к ним – в Архангельск. Военспецы, принимавшие грузы в советских портах, оказались в отчаянном положении. Микоян послал в Лондон десяток знатоков военной техники во главе с заместителем начальника инженерного отдела генералом Дорофеевым. Но командировка генерала положения кардинально не изменила, и нарком требовал отчета.

– Товарищ Микоян, я готов ответить на ваш вопрос, но не могу сделать это в присутствии коллег.

– Всем выйти. Останется только мой заместитель, Зелен. – Ответственные работники молча встают и идут из кабинета. Микоян нервно захлопывает за ними дверь: – Говорите.

– Товарищ нарком, из десяти посланных вами специалистов семеро в последний момент заменены людьми Лаврентия Павловича Берии. Я не отрицаю, что офицеры НКВД преданные партии люди, но они слабо разбираются в войсковом оружии. К тому же не говорят по-английски, и союзники не могут с ними объясниться.

Микоян с Зеленым переглядываются. Щеки наркома бледнеют. Нарушая неловкую паузу, Зелен спрашивает:

– Что же, в Лондоне не найти переводчиков?

– Переводчиков хватает, но офицеры НКВД препятствуют контактам наших сотрудников с представителями союзников, – поясняет Дорофеев.

– Почему? – Нарком уже переварил неожиданное известие и включается в беседу.

– Переводчики в основном из бывшей белой эмиграции. Сотрудники НКВД считают их опасными в идейном смысле.

– Хорошо, Дорофеев, мы приняли твои слова к сведению. А теперь оба выйдите из кабинета, я должен подумать.

Проводив взглядом генералов, Анастас Иванович, крадучись, подходит к столу, садится к вертушке. Руки его дрожат. Кремль не отвечает. Микоян ждет, смотрит на портрет улыбающегося вождя, чувствует, как холодеют внутренности. Наконец Сталин поднимает трубку:

– Что тебе, Анастас?

– Коба, у меня возникли проблемы.

– Выкладывай, – безразличным тоном разрешает Сталин.

Голос Верховного звучит вяло и глухо. Иосиф Виссарионович еще не оправился после двадцать второго июня. Микоян дипломатично докладывает вождю о сложившейся ситуации. Он очень уважает, очень ценит, даже, можно сказать, любит Лаврентия и не знает, как поступить. Сталин молчит. Микоян слышит, как вождь дышит и как стучит его собственное сердце. Неожиданно Верховный срывается в истерику:

– Почему я должен решать! Что вы все на меня навалились? Ты без головы? Откуда я знаю, что делать?! Лети в эту Англию или пошли разумного человека. Я разрешаю действовать по обстановке. Все, Анастас, я занят.

Закончив разговор, Микоян вытирает платком лоб, сидит некоторое время молча. Затем вызывает Зелена:

– Моисей, вылетай туда сам. Наведи порядок. Товарищ Сталин вручает тебе в Лондоне неограниченные полномочия.

– Когда вылетать, Анастас Иванович?

– Немедленно. Можешь попрощаться с семьей – и на аэродром. Возьмешь мою машину.

– Есть, товарищ нарком.

Микоян смотрит на своего заместителя, шагает к нему, крепко обнимает.

– Привязался я к тебе, Моисей. Родным ты мне стал. Кто его знает, свидимся ли еще… Ни пуха тебе.

Зелен пожимает руку наркома, но к черту послать не решается. Быстро выходит.

Наркомовский «ЗИС» тарахтит у подъезда. Водитель выскакивает и открывает дверцу:

– Здравия желаю, товарищ Зелен.

– Почему ты, а не Васильченко?

– Васильченко дежурит на крыше наркомата. Зажигалки тушит, – отвечает шофер. Заместитель наркома прекрасно понимает: дело не в зажигалках, незнакомый водитель – очередной посланник ведомства вездесущего Лаврентия Павловича.

Через двадцать минут Зелен дома. Чистое белье, пара рубашек, штатский костюм, что со времен его работы в наркомате иностранных дел висит в шкафу. На сборы десять минут. Обнимает Клаву, гладит по голове спящего Мишеньку.

– Зря не спустились в убежище, – выговаривает он жене.

– И ты бы ушел из пустого дома?

– Чего мне сделается? Ты же знаешь, я Вечный жид. – Зелен смотрит на часы: – Пора, Клавочка. Машина внизу.

Она прижимается к мужу, трется о его щеку своей щекой. Он колючий. Брился утром, к ночи щетина отросла. Ей немного больно, но так хочется испытывать эту боль как можно дольше. Супруг отстраняет Клаву, сдергивает с вешалки плащ. Небольшой чемодан уже собран. Она грустными синими глазами смотрит на этот чемодан. В короткие командировки Моисей ездит со своей неизменной офицерской планшеткой. Чемодан – признак разлуки долгой. Куда отправляется муж, она не спрашивает. Понимает: на войну.

Зелену тягостны затянувшиеся проводы. Он берет чемодан и, не оглядываясь, выходит из квартиры. Лифт в бомбежку отключен. Спускается по лестнице. На каждой площадке, прикладывая ладошку к козырьку, молча вытягивается часовой. Дом охраняют сотрудники НКВД. Каждый из них после смены доложит начальству, в какое время Зелен покинул квартиру. Последний страж отдает честь в холле. Генерал кивает и выходит на улицу.

За Москвой-рекой ухает бомба, и от огненного столба светлеет небо. Это уже третий пожар в центре. Моисей Семенович смотрит на темные окна своей квартиры, вздыхает и усаживается в машину.

Едут не быстро. Фары включать нельзя, а улицы готовят сюрпризы-. Осколки зенитных снарядов, битые стекла, самые непредсказуемые предметы. Снова грохот. Зенитки бьют совсем рядом. Орудия установлены на крыше дома, мимо которого они проезжают. Едко пахнет порохом.

«Как трудно покидать семью в такое время, – думает заместитель наркома. – Немцы взяли Смоленск. Сколько им до Москвы? Неделя? Месяц? Нет, Москву не сдадим», – успокаивает он себя и вспоминает покрасневшее от обиды лицо генерала Дорофеева. Его возмущенный шепот в коридоре, когда они остались с глазу на глаз: «Эти подонки из НКВД хамят и мешают работать. Ничего не понимая в деле, суют нос в каждую мелочь. Восстановили против наших инженеров английских спецов. От них один вред». За подобные высказывания генерал может поплатиться головой, о чем он прекрасно знает. Да, видно, сдержаться не в силах…

Машина замедляет ход. Впереди группа красноармейцев. Солдаты куда-то ведут огромную защитную «колбасу», перегородившую неширокую улицу. Приходится медленно тянуться сзади. Водитель отчаянно гудит.

– Отставить нервы. Бойцы делают нужное дело, – одергивает водителя Зелен, продолжая думать о своем. Почему Берия всюду лезет? Боится вредного влияния Запада? Но сейчас самое главное – помочь фронту. Если идеологические трюки с «врагами народа» в мирное время якобы служили диктатуре пролетариата, то теперь каждый день измеряется кровью наших солдат.

Моисей Семенович смотрит на часы:

– Сколько еще ехать?

– Через десять минут будем в Тушине, товарищ генерал.

Зелен понимает: чтобы избежать встречи с немецкими истребителями, взлетать надо до рассвета. Времени в обрез. Небо на востоке начинает светлеть. Наконец, вырвавшись из города, водитель включает подфарники и гонит во всю. До Тушина они добираются быстро. С темного поля слышится рев авиационных двигателей. При въезде на аэродром шлагбаум. Патруль проверяет документы. Пожилой майор осипшим от простуды голосом старается перекричать шум:

– Товарищ заместитель наркома, ваш самолет на взлетной полосе. Летчики нервничают. Разрешите, покажу дорогу.

– Делайте свою работу, майор.

Офицер, неловко пристроившийся на подножке, указывает в полной тьме направление водителю. Рев двигателей нарастает. Через минуту наркомовский лимузин подкатывает к стоянке. Двухмоторный транспортник прогревает двигатели. Пилот вытягивается перед генералом:

– Товарищ заместитель наркома, машина к вылету готова. Экипаж в составе штурмана Самохина, бортрадиста Гуридзе и меня приветствует вас на борту транспортного самолета ПЕ-2. Командир корабля подполковник Рябов.

Зелен пожимает летчику руку и вбегает по трапу.

– Товарищ генерал, наденьте куртку и переобуйтесь. Выйдем на заданную высоту, замерзнете.

Штурман подает Зелену летную экипировку, дожидается, пока тот облачится в кожаную куртку на цигейке и меховые унты.

– Хорошая куртка, – ощутив нежное тепло меха, хвалит Зелен.

– К сожалению, их пока мало. Даже истребителям не хватает. Нам выдали по особому случаю, – жалуется бортмеханик.

– Особый случай – это я?

– Затрудняюсь ответить… Разрешите пристегнуть вам парашют.

– Пристегивайте.

– Прыгать, товарищ генерал, доводилось?