Текст книги "Небеса ликуют"
Автор книги: Андрей Валентинов
Жанр:
Альтернативная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Я застал шевалье дю Бартаса в полной боевой готовности. Два табурета у двери образовывали баррикаду, на скамье же в отменном порядке лежали пистолеты и обнаженная шпага.
Стало ясно: с нашими вещами ничего не случилось да и случиться не может.
Сам шевалье, устроившийся на груде узлов и сумок, был задумчив. Причину сего я уразумел быстро, лишь только заметил в его руках раскрытую книгу.
Пикардиец штудировал Боплана.
– Мой дорогой друг! – вскинулся он, лишь только я заглянул в дверь. – Признаться, я уже начал волноваться!
Баррикада с грохотом разлетелась, томик в желтой обложке брякнулся на скамью.
– Однако же вы один! Уж не попали ли наши спутники в рабство к здешним татарам? Не подумайте, что я был бы рад этому…
Нет, конечно. Но судя по тону, горевал бы недолго.
О татарах он уже успел прочитать у Боплана.
– И как успехи? – поинтересовался я, кивая на книгу.
– Уф-ф-ф! Дорогой де Гуаира, сей писака изрядно темнит. Я так и не понял, кто затеял нынешний мятеж – татары или казаки?
– Книга написана еще до мятежа, – пояснил я. – Мятеж затеяли казаки.
– Р-разбойники!
Его тон мне понравился, но справедливость – прежде всего.
– Но вы же сами бунтовали против Мазарини, мой друг!
– Я – бунтовал?!
Дю Бартас нахмурился и впал в долгое раздумье. Наконец вздохнул:
– Однако же, друг мой, я обнажил свою шпагу против проклятого Мазарини, этого гнусного лакея, который… Ох, выходит, я и вправду – бунтовщик?
Целых два года он воевал в армии принца Бофора. И даже не попытался задуматься.
– Не огорчайтесь, шевалье! В некоторых случаях бунт дозволяется.
– Правда? – обрадовался он. – А в каких?
Настал черед размышлять мне. Объяснить пикардийцу, что такое неотъемлемые права людей, о которых писал доктор Марианна?
– В общем, когда твой враг – изрядная сволочь. Вроде Мазарини.
– Ага! Значит, эти казаки…
Я сбросил на лавку изрядно намокший плащ. За плащом последовал «цукеркомпф».
– У одного казацкого capitano украли жену и забили насмерть сына. Он обратился к королю, но тот отказался помочь. Тогда этот capitano собрал своих друзей…
– Ну-у, тогда все понятно! Vieux diable! Мой друг, я понимаю этих казаков!
Он понимал. Я, признаться, нет.
Войны никто не хотел, и в этом – одна из ее тайн. Значит, стихия? Ураган, налетевший неведомо откуда?
Не очень я верю в стихию!
– Однако же, – задумчиво молвил дю Бартас, – ежели взбунтовались казаки, о которых так скучно пишет мессер Боплан, какое отношение ко всему этому имеют татары… Эй, куда?
Последнее относилось к красной феске, которая внезапно появилась в дверном проеме.
– Каналья! – шевалье грозно нахмурил брови, рука стиснула пистолет. – Mort Dieu! Мозги вышибу!
Феска дрогнула, подалась назад.
– Сын мой! Не поступай опрометчиво, ибо внешность обманчива бывает…
Брат Азиний, сверкая лысиной, переступил порог. Феска исчезла, зато остался весь остальной наряд: шаровары, темный каптан, подпоясанный кушаком, красные сапоги.
Турок превратился в грека.
– Счел я разумным, дети мои, перевоплотиться должным образом, в чем за скромную мзду помогли мне добрые люди.
Дю Бартас не выдержал и захохотал, рухнув на лавку. Я только вздохнул, ибо грек смотрелся немногим лучше турка.
– Надобно также разыскать мочалы, поелику греки, как заметил я, носят усы…
Тут уже рассмеялся я, но совсем не так весело, как беззаботный шевалье.
Усы из мочалы – смешно. А вот четверо чужеземцев в татарийской степи – это уже не повод для веселья. Правда, брат Манолис обещал замолвить словечко перед своими друзьями-татарами, но этого мало. За степями лежат казацкие земли, где сейчас война.
Я открыл одну из сумок и разложил перед собой все, что удалось достать в Риме и Истанбуле. Еще год назад этих бумаг вполне бы хватило для безопасного путешествия. Но этой зимой Зборовский мир нарушен, и наше появление неизбежно вызовет слишком много вопросов.
А ко всему еще – язык! Русинское наречие знал только я. И то, признаться, скверно.
В коллегиуме отцы воспитатели делали все, чтобы я не забыл родную речь. Даже подарили славянскую Библию, изданную полвека назад князем Острожским. Читать я мог, а вот разговаривать…
Не с кем было. Да и незачем.
А потом пришлось учить гуарани, причем не одно наречие, а сразу несколько. Маскои говорили иначе, чем кадувеи и гуайкура, а было еще наречие кечуа и многие другие, о которые с треском ломался язык.
И тут появился Станислав Арцишевский – Бешеный Стась.
До сих пор не представляю, какая нелегкая занесла этого полуполяка-полурусина в Бразилию. Но отчего ему пришлось бежать оттуда, я знал. Парень был честный, несмотря на то, что умел только две вещи: пить и стрелять из мортир. Но бить из пушек по безоружным индейцам и неграм он не захотел.
Так я снова вспомнил свою речь. И когда Станислав собрался домой, я почувствовал, что теряю брата. Веселого бесшабашного брата, который громко хохотал над тем, как я пытаюсь говорить по-русински с индейским акцентом.
Я получил от него всего одно письмо, уже из Гамбурга. Стась собирался в Краков.
А потом началась война.
* * *
Я достал сложенную вчетверо бумагу, полученную от брата Манолиса, чтобы присовокупить ее к своему маленькому архиву, но тут же передумал. Такое не стоит хранить, к тому же я помню донесение наизусть. Разве что еще раз пересмотреть, освежить в памяти.
«Как скоро показалась трава на поле, стали собираться хлопы на Киев, подступили к днепровскому перевозу в числе 1080 человек…»
Да, все верно. Помню. «…а в Киеве ждал их казак бывалый, некий мещанин киевский, с которым было все улажено».
«…а в Киеве ждал их казак бывалый, мещанин киевский Павло Полегенький, с которым…»
Буквы дрогнули, словно готовясь пуститься в пляс. Бред! Я просто забыл греческий!
«…казак бывалый, мещанин киевский Павло Полегенький, с которым было все улажено. По данному им знаку Киев обступили со всех сторон, началась на улицах злая потеха…»
Хохот за левым ухом. Бумага дрогнула, налилась свинцом…
– Вы что-то уронили, мой друг!
– Да-да, шевалье, сейчас подниму…
Я не сошел с ума. Это было. Было и есть, записанное неровными греческими буквами. Перо попалось слишком острое, в нескольких местах бумагу прокололи насквозь…
«…казак бывалый, мещанин киевский Павло Полегенький, с которым было все улажено…»
Павло Полегенький – Паоло Полегини. Таких совпадений не бывает. Тот, кто приказал выкинуть его имя из документа, хорошо это понимал. Но ведь сказано «сгинул»! Неведомо куда! Я же помню: «А брат Паоло неведомо куда сгинул…»
«…А брат Паоло, свершив сие, неведомо куда сгинул…»
«Свершив сие»!
А я еще удивлялся, что за странная фамилия – Полегини? В Италии такую и не встретишь!
…Жуки, тараканы и в особенности – клещи. А также люди – зарезанные, утопленные, сожженные заживо.
Брат Паоло Брахман, прозываемый также Джанарданой, взялся за дудочку.
Похлебку на этот раз варил брат Азиний. Я проглотил две ложки и позавидовал сьеру Гарсиласио, до сих пор пребывавшему в нетях. Шевалье оказался более стоек, но после десятой ложки все-таки не выдержал.
– Признаться, синьоры, у меня сегодня отчего-то нет аппетита. Не иначе, от качки.
– Неужели не вкусно, сын мой? – наивно осведомился наш попик. – Ибо приложил я немало стараний…
И вправду! Немало стараний требовалось приложить, дабы сотворить такое с обычной хамсой.
– Отменно, отменно, святой отец, – вздохнул шевалье, глядя куда-то в сторону. – Однако же должно оставить трапезу и для синьора де ла Риверо.
Вот уж не ожидал от него такой вежливости!
Дворянин!
– А-а вы? – повернулся ко мне явно расстроенный регент. – Мон… То есть синьор де Гуаира! Должно сохранять силы телесные, как и учит нас Святой Игнатий…
Я покачал головой, мысленно поклявшись в следующий раз лично заняться трапезой.
– Так ведь вкусно! – в отчаянии воззвал брат Азиний, погружая ложку в котелок. – Дети мои! Готовил я по рецептам обители нашей… О, синьор де ла Риверо! Наконец-то!
Я оглянулся. Сьер еретик стоял в дверях, имея вид задумчивый и несколько странный.
– Трапезничать! Трапезничать, сын мой! – возопил попик, и, схватив сьера римского доктора за руку, потащил к столу. – Вот и ложка! Сейчас молитву прочтем!..
Мы с шевалье переглянулись, но я не внял его молчаливому призыву.
Муки телесные, не менее мук духовных, ведут к просветлению.
В пытошную еретиков!
* * *
– Что вы играли, друг мой? – поинтересовался шевалье, когда я отложил гитару.
– Похоронную песнь племени кадувеев, дорогой дю Бартас. Как раз под настроение.
Он вздрогнул и перекрестился, что с ним бывало не так уж и часто.
– Гоже ли играть сии языческие напевы? – пискнуло сзади. – Ибо сия песнь по всей вероятности есть часть зломерзкого обряда…
Я оглянулся. Брат Азиний, к этому времени уже успевший поменять каптан на сутану, восседал на лавке, тыча прыщавый нос в раскрытый молитвенник.
Не люблю попов!
– Кадувеи уже не язычники, а «кристиано» – добрые христиане, отец Азиний. Да и раньше они были очень странными язычниками. Чтили единого Бога и, между прочим, поклонялись кресту. Есть легенда, что их крестил еще Апостол Фома.
…Поэтому мы и называли наши поселки «редукциями» – приютами возвращения к истинной вере. Поэтому так охотно и слушали нашу проповедь.
– Индейцы, равно как негры и прочие китайцы – суть дикие животные! – упрямо проговорил попик. – Ведомо, что сотворил их Господь, дабы работали они в поте лица своего на благо наше! И да не обманет их человекоподобие истинных христиан!
Я встал, поглядел в мутное окошко.
– На дворе, кажется, дождь, не так ли сьер Гарсиласио?
Я поинтересовался именно у него, поскольку римский доктор уже несколько раз выглядывал наружу.
Интересно, зачем?
Сьер еретик едва соизволил кивнуть. В этот вечер ему было явно не до меня.
– Прекрасно! Так вот, отец Азиний, по поводу индейцев. Да будет вам ведомо, что собор епископов в городе Лиме признал их людьми, сотворенными по образу и подобию Божьему. Это раз. Их признал людьми покойный папа Павел – это два. А сейчас будет три!
– Синьор! Монсеньор! Не нада-а-а!
Сначала за порог вылетел сам брат Азиний. Затем – его молитвенник и уж следом – феска.
Я хлопнул дверью и вновь взял гитару в руки.
– Отменно, друг мой, – прокомментировал невозмутимый шевалье. – Эти попы должны знать свое место. Однако же, друг мой, вы действительно не в настроении! Смею ли поинтересоваться причиной?
Причина? Да какая уж тут причина!
– Не знаю, друг мой. Наверно, из-за дождя.
* * *
Илочечонка, сына ягуара, предали.
Капкан, скрытый в высокой траве, яма с отравленным колом посередине, ловчая сеть, спрятанная среди листьев…
Предали!
Мне сообщили все – кроме главного. Тайна, которая вовсе не была тайной. А я еще недоумевал, никак не мог понять…
Миссию в Киеве тоже предали. И в Риме знали имя предателя! Знали – и не сообщили мне. А ведь бывалый казак Павло Полегенький служил в Республике много лет и прекрасно знал наши потаенные тропы.
Теперь ясно, как погибли братья Поджио и Александр! Им тоже не сказали!
Спросить бы, почему? Но у кого спрашивать?
Я – мягкий воск, я топор в руках дровосека.
Я – труп.
* * *
– Сьер де Гуаира! Можно вас спросить?
Голос римского доктора не предвещал ничего доброго, но я только кивнул.
– Вы сейчас так… эффектно заступились за наших заморских братьев. Почему же вы и ваши… (он покосился в сторону шевалье) ваши друзья не построят город Солнца тут, в Европе? Это проще, чем ехать в какую-то там Гуаиру!
– Вам это действительно интересно? – удивился я.
– Представьте себе, да.
– О чем вы, синьоры? – недоуменно поинтересовался шевалье, но его не удостоили ответом.
– Причина проста, сьер Гарсиласио. Собственность – и привычка к собственности.
– Ага! – его глаза радостно сверкнули, но я поднял руку.
– Погодите! Город Солнца во всех деталях описал еще Платон. После него Блаженный Августин, затем Мор и Бэкон. Но никто не видел пути. Справедливость невозможна при наличии собственности, но люди слишком привыкли к ней…
– Забрать! – тонкие губы сьера еретика дернулись в злой усмешке. – Забрать – и поделить! По справедливости!
– Да о чем вы, синьоры? – вскричал сбитый с толку дю Бартас. – Я ничего не понимаю!
– Позвольте вам разъяснить, синьор, – охотно откликнулся римский доктор. – Представьте, что крестьяне разграбили ваш замок, перерезали скот, землю поделили между собой.
– Что-о-о?!
– А в замке устроили общий коровник. Вам бы понравилось?
Влезать в подобный спор не хотелось. Проще всего довести любую идею до абсурда, тут сьер еретик далеко не оригинален. Но ведь когда-нибудь нам придется рассказать о Гуаире! И не только тем, кто читал Мора и Колокольца, но и таким, как шевалье.
– Из этого ничего не получится, – начал я.
– Слава Богу! – поспешил вставить дю Бартас.
– Так уже пытались делать – при Лютере. Имущество целых городов объявлялось общим, делилось, распределялось. Но всегда находились обиженные, которым их кус казался слишком маленьким. И все начиналось сначала. Поэтому такой путь не годится.
– А ваши индейцы – ангелы! – хмыкнул сьер Гарсиласио.
Я пожал плечами.
– Конечно, нет. Но они не знают, что такое «мое». Поэтому им легко привыкнуть к тому, что земля принадлежит всем. И не только земля…
– Жены, например, – подбросил дров в огонь еретик.
Шевалье перекрестился – второй раз за день.
И вдруг я понял, что разбит. Конечно, я сейчас могу рассказать, как мы строим Гуаиру. Как распределяем землю, как пытаемся убедить «инфлиес», что брак – это таинство, а не случайное сожительство, как учим их управлять миссиями.
Рассказать – но не убедить.
Для сьера Гарсиласио, отравленного протестантским ядом, Гуаира – ересь. Для шевалье – замок, превращенный в коровник.
Отец Мигель умел убеждать – даже таких, как эти двое.
Я – не он.
Сьер де ла Риверо удовлетворенно потер руки, празднуя победу. Хотелось осадить этого мальчишку, но внезапно я ощутил страшную усталость. Гуаира далеко, слишком далеко, дальше, чем город Солнца и остров Утопия. Здесь все иначе.
– Поэтому очевидно…
Сьер еретик встал, гордо расправил плечи, явно готовясь к произнесению победной речи. И тут я заметил, как у шевалье сама собой отвисает нижняя челюсть. Я даже не успел удивиться. Дю Бартас вскочил, молниеносным движением поправил воротник камзола…
– Калимера, синьоры!
Суровый голос прозвучал со стороны дверей. Я оглянулся.
На пороге стояла Артемида.
Что значит увлечься догматическим спором!
– Синьорина! Позвольте приветствовать… – шевалье изящно поклонился, попытавшись по последней французской моде махнуть шляпой, но в последний момент сообразил, что его шляпа лежит на груде вещей. – Ваш приход, синьорина…
Василиса окинула дю Бартаса оценивающим взглядом, подумала, не без сожаления вздохнула и направилась прямиком к сьеру римскому доктору.
Тот встал и потупил взор, начисто забыв о приготовленной инвективе. Артемида, не говоря ни слова, взяла сьера еретика за руку и двинулась к двери.
– Плащ! Синьор де ла Риверо, плащ! – вскричал шевалье, но тот даже не оглянулся. Оглянулась Василиса. Дю Бартас осекся и принялся задумчиво поглаживать бородку.
– Иногда мне кажется, что я уже старею, – наконец, проговорил он. – Vieux diable! Мой дорогой друг, а нет ли у нас хотя бы глотка вина?
– Увы…
Пикардиец совсем пал духом.
– Бог мой, я как будто снова дома!
В его руках очутился знакомый потрепанный томик, зашелестели страницы.
– Дорогой де Гуаира! Положительно, сей неведомый пиит знавал подобные минуты! Вот, к примеру.
Дю Бартас закатил глаза и завел мрачным голосом:
Свожу концы с концами еле-еле:
Залез в долги я по уши опять.
Пришли взаймы мне хоть пистолей пять
До пятницы на будущей неделе!
Я с воскресенья безнадежно пуст,
И кошелек мой тем же самым болен.
Пришли взаймы хотя бы пять пистолей,
Коль есть в тебе хоть капля добрых чувств!
Его голос креп, наполняясь живым, искренним пафосом. Славный шевалье явно знал, что такое пустой кошелек и пять пистолей взаймы.
Жениться с горя? – Лучше лечь в могилу!
Пришли мне хоть пистолей пять взаймы!
Фортуна-потаскушка изменила –
Я просто чудом избежал тюрьмы…
Что делать мне? – Схватить перо осталось
И написать тебе: читай с начала!
– Не в рифму! – не удержался я. – «Осталось» – «сначала» – даже не ассонанс.
– Зато правда! – отрезал дю Бартас и тяжко вздохнул.
Мое сердце не выдержало. Я взял с лавки плащ, надвинул на брови «сахарную башку».
– Ждите, мой друг! Схожу на охоту. Должны же здесь пить вино!
– О-о! – пикардиец даже подскочил на месте. – Вы – истинный друг, де Гуаира! Однако же не помиловать ли нам нашего попа? На дворе изрядный холод! Пусть лучше под лавкой сидит.
Я оценил его доброе сердце.
* * *
Шторм поутих. Седые волны по-прежнему захлестывали берег, но ярость уже ушла. Вода медленно отступала, обнажая черные, поросшие рыжими водорослями скалы и разбитый причал с обрывками мокрых веревок от исчезнувших в пучине лодок.
Я поднялся на высокий обрыв и глубоко вдохнул холодный сырой воздух.
Это еще не смерть, ягуар!
Гнев и растерянность уходили, словно смытые беспощадными тяжелыми волнами.
Меня никто не предавал. Общество не обязано давать отчет таким, как я. Тайна есть тайна, особенно если один из братьев становится изменником. Итак, есть приказ, есть человек, приказ получивший. А все прочее – от лукавого.
Это задание – не самое трудное. И не самое страшное.
В Риме хотят знать, что поделывает предатель Полегини? Куда исчез Нострадамус из Флоренции?
Они узнают. Узнают – и хватит об этом!
Я спустился ниже, к подножию холма, где возле невысоких голых маслин темнели неказистые рыбацкие мазанки. Вино здесь, конечно, найдется. А вот брат Азиний…
Брата Азиния я нашел неподалеку от причала. Попик был не один. Рядом с ним переступал с ноги на ногу худой чернявый мальчишка в дырявом каптане и огромной феске, налезавшей на нос. Оба они были очень заняты. Бывший регент что-то ворковал, склонившись к самому уху своего юного спутника, а тот слушал, разинув рот.
Я отвернулся.
* * *
Ночью меня разбудила какая-то возня. Негромко чиркнул кремень, зажигая жир в светильнике.
– Синьора! Синьора! Куда вы?..
Их было трое.
Сьер де ла Риверо, мрачный, растрепанный, с соломинками в темных волосах, сидел на лавке, глядя в темное окно. Суровая Артемида, схватив ополоумевшего шевалье за руку, тащила беднягу к двери.
Брат Азиний пребывал в нетях.
– Де Гуаира! – отчаянно закричал дю Бартас, цепляясь за притолоку. – Мне, кажется, доведется ненадолго отлучиться!.. Синьора, синьора, смею вам заметить, что я отнюдь не владею греческим!
Я сочувственно поглядел на сьера римского доктора. Тот нахмурился, сделав вид, что разглядывает носки своих изрядно запачканных сапог.
Оставалось потушить свет и поудобнее укрыться амстердамским плащом. К счастью, поутру мы уезжали. Синьор Канари обещал дать проводника, трех коней и ослика – для брата Азиния.
Итак, ослов у нас прибавится. А вот брату Манолису надо все же порекомендовать воспользоваться вожжами.
Иногда помогает.
Долина Мертвых осталась позади, и я облегченно перевел дух. Сотни серых надгробий, обступивших со всех сторон узкую дорогу, черные старые деревья, заслонившие небо, тихий шелест, доносящийся словно ниоткуда.
И ни единого креста!
Даже бесстрашный шевалье явно обрадовался, когда мы выехали на открытое пространство. О брате Азинии нечего и говорить – бывший регент начал креститься, лишь только мы подъехали к высоким кладбищенским воротам. Невозмутимым оставались лишь сьер Гарсиласио да проводник – маленький худой татарин в драном халате и огромном малахае.
– Однако же, тут покоятся отнюдь не христиане, – задумчиво молвил дю Бартас. – Странно, что мессер де Боплан не упомянул об этом месте!
– Караимы, – пояснил я. – Справа, на скале, их город. Монастырь будет слева, но чуть дальше.
– Караимский?
– Нет, – улыбнулся я. – Православный.
На третий день пути мы наконец-то увидели солнце. Тучи расступились, заполняя светом огромное ущелье, врезанное между серыми скалами. Мертвые не отпускали – мы въезжали в Иосафатову долину. Недоброе имя дали этому месту! Иосафатова долина – место встречи в день Страшного Суда.
Впереди был Успенский монастырь. Странный путь: караимская Долина Мертвых, Иосафатова и, наконец, Успение.
Дорога мертвецов. Дорога, где я искал следы мертвеца.
Выбора у меня не было. Если кир Афанасий не сможет помочь, придется ехать вслепую. Ехать самому – и вести других.
«Слепые – вожди слепых. Если слепой поведет слепого…»
Я думал увидеть храм, но передо мной была очередная скала. Узкие, стертые от времени ступени вели в темную глубину. Маленькие окошки, прорубленные в серой тверди, издали походили на ласточкины гнезда.
Но крест все же был – неровный контур на выщербленном камне. Я с облегчением прочитал молитву.
Монастырь ушел в самые недра, словно пытаясь спастись от чужих сабель, вырубавших в людской плоти слова нечестивого Магомета.
Крепость Христова – последняя, все еще державшая оборону.
* * *
– Вы православный, сын мой?
Монах-привратник не спешил открывать узкую калитку. Настороженный взгляд из-под темного клобука, в руках – тяжелая палица.
– Я католик, отец. Мне нужен кир Афанасий. У меня к нему письмо.
– Оружие есть?
– Не ношу.
Молчание – долгое, настороженное.
– Войдете один. Ваши спутники подождут у входа.
…Ступени, ступени, маленькая темная часовня с мигающими лампадками у закопченных икон, снова ступени. Вверх, вверх, вверх…
Вокруг – сырой камень. Внезапно чудится, что это – гигантский склеп, откуда нет выхода, есть только темные коридоры, узкие проемы дверей, ведущие в костницы, полные желтых черепов…
…И снова ступени.
Кир Афанасий оказался неожиданно молод – немногим старше меня. Я почему-то представлял его совсем иным – седым, согбенным, опирающимся на клюку.
Письмо от брата Манолиса он даже не стал читать, только взглянул на подпись.
– Чем могу помочь, сын мой?
Прежде чем ответить, я долго подбирал нужные слова. Последний раз по-гречески приходилось говорить еще в коллегиуме.
Он дослушал до конца, подумал, кивнул.
– Помню. Мы похоронили этого несчастного за оградой. Он был католиком. Ближайший католический храм возле Альмы, но это слишком далеко.
– Это он просил переслать бумаги синьору Канари?
– Да. Мы чтим волю умирающих. Я лично записал его рассказ…
Обо всем этом я уже знал – или догадывался. Умирающий говорил по-русински, но игумен неплохо знал этот язык. Карту русин нарисовал сам.
– Были еще бумаги. Много бумаг – полная сумка.
– Что? – вскинулся я. – Кир Афанасий!..
Он впервые улыбнулся – невесело, одними кончиками губ.
– Мы все сожгли. Он попросил и об этом.
Наверно, я застонал. Во всяком случае, взгляд из-под темного клобука был полон сочувствия.
– Увы, сын мой! Увы… Разве что…
Негромкий звон колокольчика. В дверь кельи заглянул кто-то безбородый, с острым птичьим носом.
– Латинский молитвенник!
Птичий нос исчез. Игумен повернулся ко мне.
– Умирая, он завещал монастырю свой молитвенник. Это католический молитвенник, но таким даром грех пренебрегать. Он может вам помочь.
Спорить я не стал. Почему бы не прочитать бессмертные слова «Ищите и обрящете»? Знать бы, где!
Молитвенник оказался самым обычным – маленьким, в дорогом кожаном переплете с золочеными застежками. Я взглянул на первую страницу: «Milano, MDCILII A. D.».
– Перелистайте!
Наши взгляды встретились. Я вздрогнул. Зашелестели страницы…
Маленький, сложенный вчетверо листок бумаги оказался как раз между молитвами Святому Сульпицию – об излечении от хромоты и об удаче в бурю.
…Мелкий ровный почерк, знакомые латинские буквы…
«Согласно предписанию куратора миссии монсеньора Джеронимо Сфорца. Воеводство Киевское…»
Я затаил дыхание. Есть!
– Не буду мешать вам, сын мой, – игумен встал, пальцы сложились троеперстием. – Будьте мудры, яко змий!
И ягуар стал змием.
* * *
…Вырвано из тетради. Сверху – маленькая цифра «I». Первый лист, возможно, самый важный, оттого и положен в молитвенник. Мне повезло: умирающий просто забыл о нем, а кир Афанасий не решился сжигать то, что не велено. И отсылать брату Манолису тоже не стал. Удачно! Этот листок мог легко затеряться в недрах Среднего Крыла.
«Согласно предписанию куратора миссии монсеньора Джеронимо Сфорца. Воеводство Киевское.
Начало работы – март 1642 A. D.
Цель: пресечение эпидемии безумства, в особливости же на религиозной почве.
А. Определение границ территории, на которой предполагается воздействие, равно как мест с наибольшим и наименьшим резонансом…»
Я закрыл глаза, повторяя про себя странные слова. Думать можно будет потом. Сейчас – запомнить, заучить наизусть. «Пресечение эпидемии безумства»… Странно, очень странно!
«…В. Исчисление „даймона“ сего места. Для этого требуется:
Наблюдение за поведением животных, птиц и насекомых.
Таковое же наблюдение за людьми, пребывающими купно, в особливости же под час церковных праздников.
Сбор всех ведомых случаев уклонения от обычного, попадающих под известную систему…
С. Нахождение оптимальных приемов и методов воздействия.
Примечание…»
Запахло паленым. «Даймон»… Который? Козлоногий с кривыми рогами? Но его не требуется исчислять!
«Примечание: Конечно же, из органов чувств наиболее эффективно воздействие на зрение, однако же на практике сие труднодостижимо. Посему оптимальнее всего влиять на слух, используя привычные звуки. Например, для данной местности логичнее всего применить колокольный звон, слышимый практически всюду.
D. После указанной подготовки осуществить снятие защиты от „даймона“, для чего потребно нейтрализовать систему кровообращения у нужного числа людей. Для сего должно использовать подходящее насекомое…»
Внезапно я ощутил дрожь, словно «подходящее насекомое» уже заползло в рукав, готовясь ужалить. Подходящее насекомое – нам по книжечкам знакомое… «Жизнь Насекомых, или же Штудии о происхождении и бытовании жуков, клопов и в особенности клещей…»
Не может быть!
А, собственно, отчего это не может?
«…из тех, что вводят известные секреции в людскую кровь. В изучаемом случае это обычный аргас, широкое распространение которого не представляет трудности. Люди со снятой защитой, то есть „проводники“, должны составлять не менее одной двадцатой от общей численности. Их следует распределить равномерно по всей территории.
Примечание: немалое количество бродячих безумцев, называемых юродивыми, позволяет удачно маскировать накопление „проводников“.
Е. Далее действовать в обычном порядке, однако же следует не пренебрегать предосторожностями, поелику после превышения нагрузки на „проводников“ воздействие становится неуправляемым».
Вот так! Оказывается, предосторожностями тоже не должно пренебрегать. В особенности, когда запускаешь полчища аргасов на ничего не подозревающее «нужное число людей».
Не Божья работа!
Ох, как вы правы, Ваше Высокопреосвященство!
Не Божья!
На обратной стороне ничего не было, и я облегченно вздохнул. Хватит и этого. Листок, вероятно, придется отдать, а посему…
Я вновь закрыл глаза. «Согласно предписанию… Сфорца… эпидемии безумства… известные секреции… широкое распространение которого…»
Помню!
Помню, век бы мне такого не читать!
Я перекрестился и принялся искать колокольчик.
* * *
…Ступени, ступени, ступени… Из темных поперечных проходов несло тленом, огромные немигающие глаза святых на облупившихся фресках смотрели холодно и презрительно, словно обитель покидал не гость, а вор.
Здесь не умели беречь тайн. Будь я на месте этого чернобородого схизматика, то ни за что не показал бы подозрительному «латинщику» листок из миланского молитвенника. А что если он (я!) тоже любитель клещей с клопами? Страшных многоногих чудищ, способных вводить секреции в людскую кровь?
О том, что было на сожженных страницах, кир Афанасий не сказал ни слова.
И слава Богу!
Хватит и того, что я теперь знаю.
…Как скоро показалась трава на поле, стали собираться хлопы на Киев, подступили к днепровскому перевозу в числе 1080 человек. А в Киеве ждал их казак бывалый, исповедник трех обетов и коадъюктор Общества Иисуса Сладчайшего брат Паоло Полегини, с которым было все сговорено. Оный брат был зело искусен в умении напускать на нужное число людей кровососущих аргасов, дабы сделать из них беспамятных «проводников». А потом весело звенели колокола, и толпа шла на штурм дворца раджи Серингпатама.
Есть ли колокола в Индии? Или там «логичнее всего» применять дудочку?
* * *
– И в бездну схизматика Фотия, анафеме преданного, впадаете!..
Крик я услыхал еще за калиткой. Даже не крик – дикий рев.
Ослиный.
– А Фотий тот предания апостольские презрел и, яко безумец, вознес длань на престол Петра Святого, и оный престол хулил, продавшись магометанам безбожным, равно как иудеям, Спасителя за тридцать сребреников продавшим…
Из тьмы на свет… Я зажмурил глаза, но, к сожалению, забыл заткнуть уши.
– Вы же бреднями того Фотия сыты, яко пес, свою блевотину пожирающий! Горе вам, блудодеи, поругания ради клобуки воздевшие! Покайтесь! Покайтесь, дети мои, дабы осенила вас благодать Господня!
Глаза я открывал без всякой охоты, заранее догадываясь, что доведется увидеть.
А увидел я феску.
Феска торчала над обломком скалы, лежавшим неподалеку от запертых монастырских ворот, под феской же свежими прыщами краснел нос брата Азиния.
Содомит проповедовал, сжимая в пухлой ручонке медное распятие. Вторая рука, сжатая в кулак, раз за разом рассекала воздух, тыча в безмолвные черные окна.
– Ведомо ли вам, свет истины отвергшим, что Собор Флорентийский схизму вашу, яко траву сорную, искоренил, и чад Церкви Константинопольской к истинной вере направил? Равно как собор Брестский во времена недавние сие подтвердил и путь к спасению вашему проторил!..
Так-так! Брат Азиний, кажется, решил принять обет миссионерства.
Лошади скучали возле высокой черной маслины. Сьер Гарсиласио с независимым видом разглядывал вершины близких гор, славный дю Бартас, явно не зная, что делать, топтался посреди дороги.
Проводник спрятался.
Я оглянулся и понял, почему.
К сожалению, ослиный рев услыхали. И не только безразличные ко всему скалы.
Татары!
Четверо всадников на низкорослых лохматых конях. Огромные, закрывающие лица малахаи, темные халаты, подбитые лисьим мехом, красные сафьяновые сапожки. Кривые сабли, луки в сагайдаках…
Они стояли чуть в стороне, безмолвные, недвижные, словно высеченные из камня.
Слушали.
К счастью, попик вещал на скверной латыни, едва ли понятной этим гуннам. Но слишком уж громко!
– А посему молю вас, братья! Повторяйте за мной Символ Веры, на Феррарском Соборе заново утвержденный! Повторяйте, и да спадет с вас короста заблуждений ложных!..
Я начал быстро спускаться, надеясь успеть. Первым делом – кулаком по шее, затем заткнуть орущий рот феской…
– И осенит благодать, от престола Святого Петра исходящая…
