Текст книги "Ангел Спартака"

Автор книги: Андрей Валентинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Поздно думать, Аякс!

Горит, горит дом с белыми колоннами, и сараи горят, и конюшня. Лошадкам еще повезло – успели вывезти бедных. И коров с быками спасли – пожалели.

Людям повезло меньше. Трупы у крыльца, и в атриуме трупы, и даже в нетопленой холодной бане. Не римские трупы – рабские. Кто же мог ожидать, что сами же невольники станут стеной за проклятого сулланца? Не все, конечно, не больше дюжины. Теперь они уже далеко – у переправы, той, где Харон души по назначению направляет.

А вокруг – толпа, в цепях разбитых, со следами колодок. Кого из эргастула выпустили, кто в сараях душных заперт был. Эти за хозяев заступаться не станут!

Септимия Коса живым взяли. И его, и жену, и дочерей. Вот они, полуголые, босые, в одних туниках. Если бы не стража наша – уже бы, поди, разорвали!

– Отдайте нам! Нам! Отдайте!.. Натерпелись от волков! Отдайте!

Вот и суд. Скорый – и, конечно, справедливый.

– Хозяина на крест! Девок простелить! Хозяйке кол вогнать по самые… Будут знать будут, будут!.. Отдайте!!!

Каст – и тот растерялся. Виду не подает, но молчит, словно ждет чего-то. Оглядывается, бороду темную щиплет.

Поглядела я на Аякса – отвернулся одноглазый, плечом еле заметно дернул. Приказы, мол, не обсуждаются, госпожа Папия, сама знаешь. Сама знаешь, но…

Толпа все ближе обступает, ребят наших теснит. Оттолкнули того, что с краю, чья-то ручища вперед рванулась. Закричала жена врага Италии Септимия Коса, за плечо схваченная. За плечо, за волосы… Дернулся к ней враг Италии Септимий Кос, согнулся в поясе, древком копья ударенный. И стало мне ясно…

– Может, хоть девчонок спасем?

Кто сказал? Неужели Каст?

И стало мне ясно. Все ясно! Сказавши «алеф», следует говорить «бейта». Почудилась мне сквозь близкое пламя черная узкая тень – тень Учителя.

Девчонок? Поглядела я на них, на дочерей врага Италии, от ужаса серых, покачала головой. Зря вы себе головы о косяк дверной не разбили, римлянки! А теперь поздно уже.

Шагнула вперед.

– Именем Италии!..

* * *

– А может уйдем, госпожа Папия? Ну его, смотреть на такое! Нагляделся уже…

– А ты не смотри, Аякс.

* * *

И снова вокруг ночной сонный лес, только нестойкая эта тишина. Тихо ступаем – громко дышим. Дышим, посмеиваемся даже. Почему бы не посмеяться – победа. Пусть маленькая пока, неприметная, как зарево далекого пожара. Приказ выполнен.

Впереди – проводник (первый на жену Коса накинулся!), за ним – мы с Кастом (так и промолчал чернобородый, ни слова не вымолвил), чуть сзади – мой Аякс.

…Он-то и дышит тяжко, за всех троих. Вот только не смеется.

Тихо, тихо вокруг. Жаль, сквозь кроны звезд не увидать, поглядела бы сейчас, самое время.

Антифон.

«И видел Я зло под солнцем», – сказал как-то Учитель. И видела я зло под звездами, Учитель.

* * *

– Я пойду к Спартаку, сейчас же, как вернемся! Пойду – и пусть тебя судят, Папия Муцила. Ты не имела права!..

– Иди, Каст. Пусть судят.

– Мы – не звери, не разбойники. Мы, бойцы Италии, не имеем права убивать. То есть, убивать так… То есть…

– Угу.

* * *

Белый рассвет над лесом, белые виллы на склоне, привычный уже запах пыли, знакомый скрип двери. Хорошо, если мой бог дома…

Дома! Спит мой бог, покрывало с ложа сбросив. Поглядела на него, улыбнулась. Бог есть, Эномай! Странно, правда?

Бесшумно подняла тяжелый кувшин, плеснула в мраморный лутерий – с резьбой узорной, от прежнего хозяина остался. Мыться! Это – тоже от прежнего хозяина, только от другого совсем. Мыться! Запах пыли, запах пота, запах… Нет, не думать – мыться! Скрести кожу пемзой. Сдирать!

…Почему? Почему мне никого не было жалко? Ребятам нашим жалко, Аяксу, Касту даже. Упрекал потом, судом грозил. Мы женщин и детей не убиваем, разве так можно?

Мыться!

А как – можно? Так, как мою семью – можно? Мать, сестру, меня? Этот Септимий Кос не из мальчишек, поди, еще под Беневентом воевал!..

Мыться!

Антифон.

Мы умеем лгать – прежде всего самим себе. Учитель объяснил, что не ложь это даже. Правды – «правды вообще» нет, вот и объясняем мы самим себе, причину разыскиваем, а найти порой и не можем. Тогда, у резного лутерия, кожу пемзой обдирая, я все о семье вспоминала, о хозяине проклятом. Кто упрекнет, кто посмеет? Погорячился Каст насчет суда, никуда не пойдет он, никому не скажет. А для остальных я теперь чуть ли не героиня. Нелегко убивать, нелегко смотреть на такое, особенно если впервые.

Они не решились – я решилась.

Решилась – да вот только не из мести, просто поняла. Про месть я завтра скажу, если спросят, напомню. Цель войны – не месть, не добыча, не свобода и даже не наша Италия…

* * *

– Папия?

– Погоди, Эномай, волосы вытру.

Мой бог рядом, совсем рядом, его руки – стальным мягким обручем, его губы…

– Знаешь, Папия, думал тебя подождать, волновался. А пришел, упал на ложе… Мы ночью к Капуе этой проклятой ходили, не ходили даже – бегали.

– Ну и молодец! Да погоди ты, погоди… Вот, воду расплескал!..

В такой миг ни о чем не думается – обычно. Только когда это бывает – «обычно»?

– Погоди, любимый, погоди… Я, наверно, сумасшедшая, Эномай.

– Или богиня. Или красивая храбрая девчонка, по которой я дико соскучился – и которую я сейчас уроню на ложе. А что потом будет, у-у! Догадываешься?

– Догадываюсь. Потому еще и жива. Но все-таки я сумасшедшая. Знаешь, о чем думаю?

– И я догадыва… Папия, что случилось?!

– Нет-нет, Эномай. Я не ранена, и никто из наших не ранен, не убит. Просто… Просто я поняла. Цель войны – война, мой Эномай. Вот и все. А сейчас я запрещаю тебе говорить, пока сама не скажу: «Хватит!» А этого не будет никогда.

Антифон.

– Вот и я ухожу, Папия, понимаешь?

На белом, белее остийского мела, лице Тита Лукреция – белые глаза. Страшные, холодные.

– Мы все уходим, Папия. Сначала – ненадолго, потом – навсегда. Оставь…

Когда это было? Годом позже? Да, годом позже.

Грязное ложе, грязное покрывало, грязный небритый римлянин. И я – на коленях.

– Я не отпущу тебя, Тит Лукреций Кар, дрянной римский выродок! Не смей спать, сдохнешь! А я буду вливать в тебя воду, вливать укус, пока ты не выблюешь всю гадость, которой нанюхался. Понял, римлянин?!

– Логики… Логики нет.

Белые мел, белые глаза. И губы белые.

Почему сейчас, в моей страшной дали, в пропасти Сатурна, вместо той встречи с Эномаем вспоминается совсем другая? Но логика есть, Тит Лукреций! Сходство обстоятельств. Мужчина, женщина, ложе, разлитая вода…

– Пей, дурак! Глотай – и блюй, я лутерий подставила. Вы, римляне только и годитесь на то, чтобы блевать!..

– Логики нет, моя Папия. Марк Туллий – римлянин, он не пришел, побоялся. Ты – враг Рима – пришла. Нет…

– Сейчас ударю. Пей!

– Хорошо, выпью. Только я все равно уйду, Папия. Там лучше, там – только сон. Мы уходим в сон, где нет ничего. Ничего… Ты тоже уходишь, чтобы отдохнуть, чтобы не видеть, не слышать…

– Пей, римская сволочь!!!

Я спасла тебя в ту ночь, Тит Лукреций, друг моего Гая. Ненадолго, ненадолго… Мы с Гаем спасали тебя от дряни, которой ты дышал, но не спасли от петли. Только не прав ты, римлянин! Логика есть. Тогда я думала, что спасаю тебя ради тебя самого, гениальный выродок, ради Гая Фламиния, ради себя…

Лгала, конечно – снова лгала. Или – прав Учитель! – путалась в объяснениях, искала нужное, найти не успевала. Цель войны – война, цель насилия – насилие, цель жестокости – жестокость.

А у любви цель есть? У дружбы? У сострадания?

Он был прав в ином, Лукреций Кар, несчастный удавленный гений. Мы все уходим – уходим отдохнуть. Сначала ненадолго, возвращаясь, потом – навсегда, навечно.

Тогда, на Везувии, на старом ложе, застеленном мягким покрывалом, я уходила с Эномаем, с моим белокурым богом. Уходила во тьму, в безвидный Тартар, где страшно одному, но хорошо вдвоем. В Тартаре не надо думать, вспоминать, оправдывать, оправдываться.

Потом, когда уходить стало некуда… Нет, не так – не с кем.

Учитель говорит не «Тартар» – «Шеол». Странное слово – шелестящее, скользкое, словно гадюка. Шеол, ш-шеол, ш-ш-шеол, ш-ш-ш-шеол…

А мне запомнилось иное – «Дахау».

* * *

– Я спешу, моя Папия. Ни за что бы не ушел, остался бы с тобой навсегда, но ты знаешь, куда и зачем я спешу. Извини!

– Ты уходишь к своим бойцам, мой Эномай. Тебе незачем извиняться, мы на войне. Но я специально разбудила тебя пораньше, чтобы нам можно было поговорить. Сядь и слушай! Мы нападаем на виллы, чтобы пополнять отряд освобожденными рабами, запастись припасами и серебром. Мы учим бойцов перед настоящими боями, мстим врагу, наводим ужас. Гибнут наши бойцы, гибнут порой невинные люди, но мы идем на это, на войне – как на войне. Некоторые виллы мы не грабим, но облагаем податью. Хотят жить – пусть платят. А еще мы облегчаем неосторожных римлян на дорогах от лишних сестерциев – и от всего прочего лишнего. На войне – как на войне. Я все верно сказала?

– Все верно, Папия. Помнишь, мы спорили на совете, но все в конце концов согласились…

– Да. Но разбойники, обычные душегубы, ведут себя так же? И виллы грабят, и путников на дорогах потрошат. Для нас разница есть, но каждому в Италии не объяснишь. Сенат объявил нас шайкой разбойников, консул Марк Лукулл именно из-за нас новый закон о борьбе с разбоями предложил. С разбоями, Эномай! Может пора показать, кто мы и чего хотим? В открытый бой с легионами вступать рано, да и нет в Кампании римских легионов. Пока нет. Но если провернуть что-нибудь этакое? Чтобы все поняли? Если не все, то, по крайней мере, умные.

– Этакое? Ворваться в Капую?

– Угу. Только не в Капую, мало нас. Но есть одна мысль. Сейчас я тебе расскажу.

Антифон.

Зеленый Везувий, белые виллы у подножия, серая каменистая вершина. Когда-то мы смотрели на него вместе с Гай Фламинием, просто смотрели, не подозревая даже, на что глядим. Везувий – первый остров нашей свободы, первый клочок освобожденной Италии. Теперь я гляжу на тебя из своего страшного далека, из черной пропасти Сатурна, мой зеленый Везувий. Люблю тебя вспоминать!

Только не обо всем вспомнишь, даже сейчас, когда нас, живых, почти не осталось. Тех, кто помогал нам, давно нет, но живы их дети, внуки, правнуки. Они в Риме, в проклятом Риме, а у Волчицы и ее слуг долгая память. Я не назову имен тех, кто приезжал нам ночами, передавал серебро, привозил оружие, приносил вести. Я помню вас, друзья – и пусть моя память станет вам мавзолеем.

И о тебе, Серторий, не стану много рассказывать. Ты мертв, мертвы твои товарищи, но слово есть слово, клятва есть клятва. Когда тебя убили, твой враг Помпей приказал бросить в огонь все письма, все документы, желая, чтобы война умерла вместе с тобой. Пусть будет так, Пятый! Сжигаю этот свиток.

А за мечи – спасибо! Ты прав, испанская сталь прочнее римской. Было чем удивить врага.

* * *

– Ну и вид, у тебя мой Аякс!

– А уж у тебя, госпожа Папия!

Смеемся, головами качаем, друг на друга смотрим. Не впервые смотрим, но привыкнуть и вправду трудно. Лохматый плащ, лохматая шапка, калиги на ногах – и те мехом наружу.

– Как нас вообще в город пустили, Папия? Чистые медведи! Ну, ты, скорее, медвежонок.

Вновь смеемся, дальше идем. От городских ворот до форума всего нечего, с тысячу шагов, так что мы почти на месте. Не одни, конечно. Слева медведь, справа медведь… Полная улица медведей.

Потому и пустили. Праздник в славном городе Кавдии, день Аполлона Кавдийского, здешней округи покровителя и оберегателя. А на праздник всех пускают, даже медведей из окрестных гор. Совсем рядом они, Апеннины, сразу за воротами дорога вверх ползти начинает.

Это уже не Кампания – Самниум. Но не слишком далеко от Везувия, два дня пути. То есть, это если по Аппиевой дороге – два, мы без дорог обошлись. Зачем они медведям?

– Тебя, Аякс, все равно за местного не примут. Без косичек ты.

– Ты тоже. Ничего, под шапкой не увидеть.

Верно, какой же самнит – да без косичек? Правда, в последние годы многие по-римски стали стричься, в скобку. То ли и в самом деле удобнее (поди заплети целую дюжину на затылке!), то ли надоело медведям, что гордые квириты пальцами в них тычут, насмешки строят. И соседи не отстают: лохмачи, мол, да еще с косичками, вот умора!

Не обижайтесь, медведи! Просто не одеваются так у нас, в Кампании. А вот пастухи самнитские без мехового плаща, без шапки из дому не выйдут, даже летом, в жару. То есть, не из дома, конечно. Лето, все – и взрослые, и дети, – на пастбищах горных, редко-редко вниз спускаются. Разве что на праздник.

– Прямо на форум, Папия?

– Угу. Чего тут еще смотреть?

Смотреть и вправду нечего. Мал городишко, за час обойти можно. Зато славен. В давние дни разбили здесь храбрые самниты римское войско. Кого убили, кого в плен взяли – и под ярмом пройти заставили. Хоть и три века назад было – а приятно!

Сейчас и город римский, и все тут римское, только в горах еще самниты остались. Овец пасут, коз доят. Мирно живут, покорствуют. Их даже иногда в город пускают. Сегодня, к примеру.

– Это чего, храм, Папия?

– Ну… Если присмотреться…

Что город, что храм – полторы колонны под круглой крышей. Только ни к чему нам Аполлон Кавдийский. Вечером, с темнотой, его чествовать станут, жертвы приносить, мольбами утруждать. До вечера мы ждать не станем, нам на другой праздник надо. Ему сейчас и начаться.

Посмотрели мы с Аяксом налево, направо посмотрели. Возле храма – помост, возле помоста – толпа. Здесь уже не плащи меховые – тоги и паллы. Римляне собрались, хозяева!

Кажется, пришли?

* * *

– Эй, жители Кавдия достославного! Эй, гости-соседи! Ближе подходите, сзади не стойте, кто толстый, бр-р-р-рюхо вбери, кто вдохнул – выдохни. Сюда, сюда!

Орет краснобай-глашатай, старается, рожи строит, чуть ли не подмигивает. А народец и звать не надо, тут он, возле помоста-катасты. Непростой помост: сам вокруг себя вращаться может. Ну, не сам, понятно. Вон, парни дюжие наготове стоят, сигнала ждут.

Они ждут. Народ ждет. И мы с Аяксом ждем.

– В день Аполлона Кавдийского, в наш пр-р-р-аздник веселый, летний, радостный пр-р-р-родолжаем тр-р-р-рационную р-р-р-распродажу скотинки! Овец пр-р-родали, быков с рук сбыли, и коз больше нет. Кончились те, что о четыр-р-р-рех ногах. Кто остался?

Это шутка. Сейчас смеяться положено. Смеяться – и отвечать.

– Двуногие! Двуногие! Двуногие!..

Со всех сторон – со смехом, с гоготом, со свистом.

– Дву-но-га-я ско-ти-на! Дву-но-гая! Говорящая!..

Прямо-таки расцвел глашатай, верный ответ услыхав. Руки к небесам воздел, рот до ушей раззявил:

– Пр-р-р-равильно! Начинаем аукцион! Лучшие р-р-рабы во всей окр-р-р-ге, во сей Италии, во всем мир-р-р-ре! Эх, р-р-р-ребята, выводи двуногих-говорящих!

– А-а-а-а – а-а-а-а!

Антифон.

Главный рабский аукцион в Риме, в самом центре – у храма Кастора. Там нашу семью продавали – бабушку, мать, сестру, меня. Аякса продавали дважды – в Беневенте и Капуе. И Эномая продавали. И Крикса, и Каста, и Спартака. И всех остальных тоже. Все мы – проданные, все мы – двуногая говорящая скотина.

На что же вы римляне рассчитывали, когда о пощаде молили?

* * *

– …Из-за мор-р-ря, из-за гор-р-р привезли! Глядите, глядите: вот галл, вот сириец, а вот и фр-р-ракиец.

Заскрипел помост-катаста, повернулся. Не без труда – полон. Мужчины, женщины, дети, ступить некуда. Вот она, скотинка двуногая – любуйтесь! Любуйтесь да приценивайтесь, монеты считайте.

– Хор-р-роши, а? Ноги у них в мелу – не спутаете, добр-р-рые гр-р-раждане Кавдия, сра-а-азу отличите.

Торга еще нет, товар хвалят. Сначала всех вместе, потом – каждого в отдельности. Тут уж слов мало: осмотрят, ощупают, зубы пересчитают, с катасты вниз спрыгнуть заставят. И таблички прочтут – у каждого на шее висит. Все там о скотине: откуда привезена, лет сколько, послушна ли воле хозяйской.

– А вот пленные, с венками, тоже фр-р-р-ракийцы, добыча наших славных легионов…

…Мертвые белые лица у тех, кто на помосте. Красные жадные хари – у тех, кто внизу. Посмотрели бы на себя, подумали: кто на скотину больше походит?

Отвернулась. Не могу!

– А кто чужого не любит, своим гор-р-р-рдится, вот вам и местные, свои, тут р-р-родились, тут и вскор-р-рмлены. Какие кр-р-расавцы, сам бы купил, да вам оставляю! На козочку, на козочку эту поглядите, добрые гр-р-р-раждане! Поглядите – да сер-р-р-ребро готовьте, дешево не отдадим, с тысячи тор-р-рг начнем!..

Сжали мои пальца Аяксову ладонь. Погладил меня по плечу одноглазый. Ничего, мол, Папия. Пусть орет, недолго осталось!

Антифон.

– …Терция-рабыня, хоть молода да шустра, мужчин ласкать умеет, порку терпит, по дому убирается…

* * *

– Аякс, ты меня выше. Погляди, как там?

– А чего глядеть, госпожа Папия? Порядок полный!

Ну, если порядок, да еще полный! На всякий случай стала на цыпочки, осмотрелась. Верно, порядок. Катаста-помост в центре, стражники там же, рядом с ними эдил стоит, порядка этого блюститель. И все власти славного города Кавдия поблизости, в тогах праздничных. Вокруг помоста – тоже тоги и паллы, редко-редко плащ меховой увидишь. Медведи подальше устроились, по краям площади стали. Только мы с Аяксом возле самой катасты стоим, незваные, непрошенные.

– А сейчас, добрые гр-р-раждане, пр-р-р-риступаем!..

Приступаем – так приступаем. Скинула я плащ мохнатый, шапку на землю сбросила, одноглазому кинула – давай! Кивнул он в ответ, меня покрепче за пояс прихватил.

– …К тор-р-ргам!..

Р-р-р-раз! Мелькнуло перед глазами небо в тучках мелких – и вот я уже на помосте. И сама бы запрыгнула, только в панцире легионерском не слишком удобно, особенно если не по росту он. А откуда такому взяться, чтобы по росту? Не принимают в легионы маленьких. Так что панцирь – да еще перевязь с мечом, не попрыгаешь. Ничего, уже на месте!

А вот я, римляне, ваша Папия!

Ахнула площадь. Улыбнулась я, рукой махнула, вроде как привет славным жителям Кавдия посылая. Кому – привет, кому и сигнал. Затем к голосистому зазывале повернулась.

Улыбка!

– Отменяй аукцион. Оптом покупаю!

– Ва-ва-ва!..

А чего там «ва-ва-ва»? Пришла серьезная покупательница, дело предлагает. Не одна пришла, с помощниками. Вокруг всей площади помощники стоят, плащи скинули, гладисы достали.

– Ва-ва-всех?

Вот уж непонятливость людская! Погладила я рукоять меча, вздохнула.

– Всех, ясное дело. Всех вас, граждане славного гор-р-р-рода Кавдия! Оптом беру, оптом использую. Вот тут прямо кр-р-ресты и поставим!..

– Отря-я-я-яд! К бою-ю-ю!..

Это уже Эномай. Только погорячился мой белокурый. Какой бой? Стража уже и копья бросила.

* * *

– …Трусы – прячьтесь! Смелые – оружие берите, и к нам, на Везувий, к Спартаку. Самниты, потомки тех, кто провел римлян под позорным ярмом! Собирайте отряды, жгите римские виллы, свергайте чужую власть. Все рабы в городе – свободны, отныне и навечно. И каждый – каждый! – вольным станет, как только придет к нам, как только возьмет в руки оружие. Римлянам – суд и крест, кончается их время. Навсегда, навсегда, навсегда! Волку выть на Капитолии! Италия! Спартак! Свобода!

* * *

– Нет, ребята, никого пальцем не тронем. Пусть их собственные рабы судят.

– Как знаешь, Папия. Только они, рабы здешние, уже колья в землю вкапывают – по колу на каждого, кто в тоге. Крест им, понимаешь, не по нраву, кол вроде как убедительнее. Так что предлагаю: римлянам по шее надавать – да из города выгнать. Пусть бегут до самого Тибра! Голыми? Можно и голыми.

Антифон.

«Иные бросали огонь на крыши домов, а многие из местных рабов, нравы которых делали их союзниками восставших, тащили из тайников скрытые господами ценности или извлекали даже самих господ. И не было ничего святого и неприкосновенного для гнева варваров и рабской их натуры».

Римлянин один написал – из тех, кому убежать посчастливилось. Да, римлянин, варвары мы – и натура у нас рабская. А вы, благородные квириты – собрание богов, сонм героев, пример для всех веков, всех народов.

Я правильно понимаю?

* * *

– Ты сегодня очень красивая, моя Папия!

– Я красивая, потому что ты рядом, мой Эномай. А еще потому, что я знаю: мы все сделали правильно. Мы не убийцы, мы – освободители, мы… Эномай, Эномай, мой Эномай!..

Антифон.

 
Край свой родной от позорных цепей избавляя, покрылись
Прахом могильным они, но через то обрели
Доблести вечную славу. Пусть же в боях за свободу
Каждый, кто честен, готов, глядя на них, умереть.
 

Эллин Мнасалк написал, римлянин Гай перевел.

* * *

– Клавдий Глабр? Это который?

– Претор Гай Клавдий Пульхр Глабр – тот, что родич консула Лукулла.

– Ага!

Плечо Эномая легко коснулось моего. Коснулось, отодвинулось. Мол, так им всем, моя Папия! Поняла, кивнула неслышно. Так им всем, мой Эномай!

Вообще-то можно было и вслух да погромче. Неделю назад я уже сообщала об этом преторе, но только слушали вполуха. Слухи, девочка, приносишь, понимаешь, болтовню с рынка капуанского. И вот вам! А точнее – вот нам всем.

Дождались!

Вечер, серые скалы небо закрыли, от костра – жар и сухой треск. Неровный, покрытый камнями склон в желтой от жары траве. Совсем рядом – вершина Везувия, наша цитадель. Мы – чуть ниже, у самой Прихожей, через которую ведет единственная тропа наверх.

Вечер. Костер. Совет.

– Пять когорт?

– Пять. Пока.

Все привычно – и место, и люди. Почему-то Спартак собирает нас не на вершине, а именно тут, возле Прихожей. Может потому, что вид отсюда хороший – пол-Кампании видать. Вот она, наша земля в белесой предзакатной дымке – зелень пиний, желтые черепичные крыши. Если хорошо поискать, можно даже найти тот лес, на опушке которого мы сидели с моим Гаем.

…Я молюсь за тебя почти каждый день, Не Тот Фламиний! Проклятым римским богам молюсь. Пиши стихи, переводи своих греков – только не геройствуй, не лезь в огонь. У меня так мало друзей!

Огонь, костер… Не вспоминай, не время!

– А Папия говорила!..

Говорила – на прошлом совете. Тогда сидели так же – мы с Эномаем рядом, лицом к обрыву, напротив нас Крикс и Каст, Ганник – чуть в стороне, как обычно в плащ легионерский завернувшись. Зачем, интересно? Теплынь июньская!

И Спартак.

Сидим тем же порядком, но сегодня у нас – гость. Тоже знакомый. В плаще – не легионерском, меховом, в шапке пастушьей, при бороде густой. Только что мы с ним обнимались, только что целовала я его в щеки щетинистые, чесноком пропахшие. Ох, как я рада снова видеть тебя, Публипор Апулиец! Вот и встретились!

– И что делать будем?

– Как что? Заскучали мы тут, жирком обросли!

– Вот и времечко приспело!

Говорят все – кроме нас со Спартаком. Мне пока сказать нечего, он… Он только поздоровался.

Странные у нас советы. Ведет их обычно Крикс: задачу ставит, вопросы задает, нас выслушивает. Спартак больше молчит и даже смотрит в сторону.

А выходит так, что решает все равно он!

* * *

– Не все разом. Говори, Каст!

Строг голос Крикса, не любит Носящий Браслет разнобоя. На совете порядок, словно в манипульном строю. Только по очереди, только по делу. Сразу видно – вождь!

…Крикса сразу видно, а вот Спартак все в сторонке, в сторонке. Интересно, отчего так?

– Говорить? Опять говорить? Бить надо – не говорить!..

Обычно Каст не горячится, но сегодня день особый. Целый год ждали. Дождались!

– …И не здесь бить, не у Везувия, нечего римлян сюда подпускать. Давайте карту, покажу!

Карту-дорожник, между прочим, я привезла – настоящую, в три локтя длиной. Вот она, по траве стелется, словно покрывало.

– Погоди, Каст!

Кто это смеет порядок нарушать? Неужели Ганник? Конечно же он! Встает, поправляет плащ легионерский, шеей дергает. Шагает к костру.

Говорит Ганник-вождь:

– Я прошу… Требую, чтобы сейчас же отсюда убрали эту девку! Эту… внучку консула. Да! Я требую, чтобы римская лазутчица отсюда ушла. Не смотри на меня так, Эномай – и ты, Крикс, не смотри. Хотите с ней любезничать – ваше право, но здесь военный совет. Каждый из нас говорит не от себя – от имени наших бойцов. А от чьего имени говорит она? От имени римлян? Только не объясняйте мне, что бывают хорошие римляне!..

Плечо Эномая вновь рядом – и я вновь киваю. Ничего, мой белокурый, привыкла. Так почти каждый раз. Не верит мне Ганник! И не только мне.

Говорит Ганник-вождь:

– За что мы воюем? За Италию – или за Рим? За очень хороший Рим, который в великой милости пожалует нам цепь подлиннее и оловянную миску поглубже? И даже лаять разрешит – иногда? Что молчите? Что молчишь, Спартак?

Вначале думалось, что просто невзлюбил меня Ганник-вождь. Не показалась ему девочка, бывает. Потом поняла – в ином дело. Но что не показалась я ему – тоже верно.

Говорит Ганник-вождь:

– Неужели не видите? Это же все игра – игра проклятых римлян! Вчера кому-то на Капитолии понадобилось, чтобы вы бежали из школы и напугали народец в Кампании, сегодня нужно чтобы мы разбили Клавдия Глабра… Или не разбили? Папия, ты заодно не внучка консула Лукулла? Если мы тут костьми поляжем, его родич на этих выборах в консулы выйдет!..

Вот так. И самое страшное, что Ганник почти прав. Не внучка я Лукуллу, чтоб он в Шеол провалился, но есть еще сенатор Прим, и Квинт Серторий есть, и не только он.

Говорит Ганник-вождь:

– Пусть она уйдет. Да! Пусть эта римлянка уйдет! Немедленно. Сейчас!

Молчит Спартак, и все прочие молчат. Даже Эномай молчит – упросила я моего белокурого бога. Не станут его слушать – какой муж за жену не вступится?

…Заныл болью палец. Кольцо – огонек белый, огонек зеленый. Не сняла – забыла. Или не забыла? «Ты ведь замужем». Странно, Учитель в тот миг не смеялся, не улыбался даже. А если бы рассказала Эномаю о том, что Он мне – нам! – предложил? Сто лет жизни, двадцать детей… Нет, и думать не хочется!

– Вы тут, господа хорошие, совсем одурели. Равно сенат какой, прах вас побери! Папию не знаете? Так я знаю. Кто вас, героев, из Капуи вывел? А оружие откуда? А про Глабра этого кто первым рассказал? Она, значит, римлянка? Тогда я вообще – Сулла. Да вы!..

Все молчат, Публипор не молчит. Не бывал пастух апулийский на наших посиделках, не привык еще. И обидно ему – вместе мы с ним, вождем пастушьим, дела наши вершим, хоть и видимся редко.

Вот вам и военный совет!

– Пять когорт… Будем считать, шесть.

Осекся апулиец, слово проглотил. Дернулся Ганник, будто ударили его. Дернулся – назад подался.

Спартак!

– Когорты городские, постоянные, но не из ветеранов. Нас больше, но у нас мало оружия…

Тих голос вождя, все там же он, чуть в сторонке, в тени близкой скалы. И кажется, что заговорила каменная твердь. Не мне одной кажется.

– Глабр воевал, неглуп… Но и не слишком умен, легиона ему никогда не давали. Ты что-то предлагал, Каст? Покажи.

Открыл рот Ганник-вождь. Закрыл рот Ганник-вождь. А Каст уже встает, уже над картой-дорожником склоняется.

Поняла я – только сейчас военный совет начался. И я поняла, и все прочие поняли.

Антифон.

Рассмешил меня Марк Випсаний Агриппа. Сплел байку, будто Спартаку какая-то фракийская пророчица помогала, с богами разговаривала – и от них же помощь обещала. А мы, спартаковцы, пророчице верили и за Спартаком шли. Об этом в какой-то римской книге написано. Байку сплел – и ко мне пристал. Так ли, мол, было?

Рассмеялась я, а после руками развела. Кормились у наших костров и пророчицы, и ворожеи, и гадальщики. Как без них при войске? И о Спартаке всякое говорили. Может, была фракиянка, может, вещала. Только на том совете она точно за скалой не пряталась! Агриппу бы туда, к нашему костру – чтобы голос Вождя услыхал. Многое бы понял римлянин, ох, многое!

Стоит лишь прикрыть веки… Блеск стали перед глазами, сверкающий сталью вождь с мечом у пояса, маленькая испуганная девчонка.

Девочка – и царь.

Спартак.

* * *

– Когда ловишь рыбу, лучше закинуть не один невод, а два. Лазутчики Публипора видят многое, но не все. Этот римлянин, Глабр, может оказаться умнее. Его когорты – ловушка, приманка. Нужен второй невод – тот, что раскинули мы с сенатором Примом.

– А говоришь, что ничего не понимаешь в войне! Именно так, и тот, кто бросает один невод, не должен знать, что в другом. Вернее будет.

– Поэтому у нас три отряда, да, Спартак? Каждый вождь знает лишь о своем, и только ты… Почему ты смеешься?

– Извини, ангел. Могу брови сдвинуть. Похож на Ганника?

– Не похож, не старайся! Знаешь, мой Спартак, я подумала… Мы все в чем-то правы, даже Ганник. Но много правд – много дорог. Каждый хочет своего, каждый готов умереть – но за свое.

– И дом, разделившийся надвое, не устоит, и чем больше дорог, тем ближе гибель… Это так, но мы сделаем все, что можем: ты, я, твой муж, Ганник, Крикс, остальные. И тогда нам всем будет не страшно – что бы ни случилось. А иначе зачем жить?

– Все, что можем… Можешь ты, мой Спартак. Мы лишь… мы лишь молнии в твоей руке! Ну, не смейся, пожалуйста!

– Спартак-Юпитер! А что? Когда-нибудь и такое напишут. Отец богов – и его ангел. Так и запомнят. Только не говори мне, что ничто не вечно под солнцем!

– …Потому что мудрого не будут помнить вечно, как и глупого; в грядущие дни все будет забыто; и, увы! мудрый умирает наравне с глупым…

– …И возненавидел я жизнь… Да, припоминаю. Хотел бы я поговорить с этим мудрецом!

– Он бы сказал тебе, мой Спартак, что жизнь людей – это река от истока до устья, где они – лишь кувшинки, и чему суждено случиться – уже давно случилось. А боги с небес смотря на нас, приговаривая…

– …Суета сует, и всяческая суета. А сами обделывают свои делишки не хуже менял на римском форуме. И пусть! А мы будем побеждать… Значит, Помпеи? Потому что там нет стен?

– Да, мой Спартак. Потому. И не только потому.

– Помпеи… Ох, и городишко! Я бы туда не пускал молодых красивых женщин. Даже ангелов.

– Спартак!

– …И молодых красивых мужчин. И некрасивых. И немолодых тоже. Я почти не шучу, Папия. Если боги решат покарать людей за грехи, за всю мерзость, что мы творим, то начнут уж точно не с Рима – с Помпей. Тем более, Везувий под боком.

Антифон.

Сейчас уже многое кажется сказкой, сном, легендой. Поверил бы мне Агриппа, если бы я рассказала, что Великий Спартак, Спартак Погибель Рима, царь, закованный в сверкающее железо, любил смеяться? Может, в этом и была его мудрость? Крик не услышат, шутку услышат всегда. Но вот что странно. Спартак сказал: «Везувий под боком». А Учитель говорил… «Жить на Везувии? Скоро это станет пословицей». Точно!

Почему-то не завидую я Помпеям!

* * *

– Ты рассказывал о родных богах, Крикс. Обещал, что они помогут, поддержат. Ты говорил это для всех – или говорил правду?

Вечер, длинные тени придорожных пиний, последние ласточки в темнеющем небе, пустая вилла, каменный порог. Все ушли, мы остались – Носящий Браслет, Каст и я. Только что Крикс говорил с молодыми ребятами, осками и кампанцами, пришедшими к нам на Везувий. Почти все беглые, почти у всех родные убиты в войне за Италию.

– Я говорил правду, Каст. Правду – для всех.

– Значит, бывает правда – и правда для всех? Тебя научили этому твои жрецы? Я сам из жрецов, только не помню ничего, разве что как дед у алтаря бормотал – и еще как травами пахло. Пять лет мне всего было, когда семью мою – под нож.