Текст книги "Опальные воеводы"

Автор книги: Андрей Богданов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

С трудом очистили от трупов по царскому приказу улицу, по которой московский государь въехал в поверженный город. Первыми встречали его толпы русских, освобождённых от плена. Со слезами смотрели они на государя и радостно кричали: «Избавитель наш государь, из ада ты нас вывел, для нас головы своей не пощадил!»

Освобождённых людей велено было кормить в воинских станах и, разбирая на отряды по месту старого жительства, по три-пять тысяч отвозить вверх Волгою. На ханском дворе Ивана Васильевича встречало усталое, покрытое кровью и ранами воинство, которое кричало во главе с воеводами:

– Многа лета царю благочестивому Ивану Васильевичу, победителю варварскому! Буди, государь, здрав на Богом дарованной тебе вотчине во веки!

Необычайное воодушевление охватило Московское государство при вести о Казанском взятии. Всем подданным Казанского ханства была объявлена милость, упорно сражавшиеся против царских войск получили прощение.

Воеводой Казани стал Александр Борисович Горбатый с товарищами: Василием Серебряным и Алексеем Басмановым. Свияжском и Правобережьем Волги назначен был управлять Пётр Иванович Шуйский. Царские полки повел на Русь Михаил Иванович Воротынский.

* * *

Казанское взятие выделило в рядах русских воевод немало замечательных полководцев. О некоторых из них мы ещё расскажем в следующих главах книги. Всех их объединяет не только воинское дарование, но и нелёгкая, как правило, трагическая судьба, ибо, вступив в период замечательных «побед и одолений», государство одновременно приближалось к полосе жесточайшего внутреннего террора и Великого разорения.

Старшему поколению московских воевод повезло больше, а судьбу Семёна Ивановича Микулинского-Пункова можно, пожалуй, назвать счастливой. Летом 1553 года он с князем Давыдом Фёдоровичем Палецким стоял с полком в Серпухове против крымского хана.

В это время тревожные вести пришли из Казани, где оставленные с малыми силами русские воеводы примирились с «чёрными» простыми людьми – татарами, марийцами, чувашами, вотяками, но вынуждены были сражаться с не желавшей сдавать позиции местной знатью.

В тяжёлый зимний поход по бывшему Казанскому ханству Семён Иванович отправился, имея под началом отличных командиров: Ивана Васильевича Большого-Шереметева в Передовом полку, Андрея Михайловича Курбского и Михаила Ивановича Вороново-Волынского – в Сторожевом полку. За успешный поход, закончившийся в предгорьях Урала, Семён Иванович с товарищами был отменно награждён.

Чёрная туча грядущих репрессий лишь тенью своей задела Микулинского. В 1554 году он был оболган как участник «заговора» против царя, в котором были также ложно обвинены Иван Иванович Турунтай-Пронский, Пётр Семёнович Серебряный, Дмитрий Иванович Немово-Оболенский и другие видные воеводы. «И от того времени бысть вражда промеж государя и людей», – замечает официальный летописец. Однако карательные действия последовали не сразу.

В январе 1559 года мы видим Семёна Ивановича во главе Большого полка и в обществе замечательных военачальников: Василия и Петра Серебряных, Ивана Васильевича Меньшого-Шереметева, Ивана Бутурлина и Михаила Репнина – в победоносном походе в Ливонию. Полки Микулинского-Пункова дошли до Риги, взяли десять городов и сожгли одиннадцать замков, разгромили рыцарское войско и вышли к границам Восточной Пруссии, а затем «со всеми людьми дал Бог здорово» вернулись на Русь. Прославленный новой победой и награжденный ещё одним золотым знаком, Семён Иванович Микулинский-Пунков умер в почете в 1560 году.

Немного ранее скончался в Москве Дмитрий Фёдорович Палецкий, а в 1560 отошел от забот бытия его брат Давыд, успевший одержать после Казанского взятия немало славных побед и порадовавшийся перед кончиной успехам Петра Шуйского и Василия Серебряного, которых он ездил награждать за взятие Мариенбурга. Избежали репрессий Юрий и Иван Ивановичи Шемякины-Пронские, первый из которых скончался, а второй – постригся в 1550-х годах в Троице-Сергиевом монастыре. Дмитрий Иванович Немово-Оболенский сохранил жизнь, но в 1563 году был пострижен в монахи уже насильно.

Загадочной сочли историки гибель опытного, прославленного победами над татарами и рыцарями воеводы Петра Ивановича Шуйского. В начале самых диких репрессий Ивана Грозного {10}

[Закрыть]он командовал русской армией, выступившей на запад. Воевода с товарищами ехал впереди полков. Несмотря на близость неприятеля, Шуйский и его люди сняли и положили на телеги доспехи. Так они вступили в бой с войском Николая Радзивилла. Пётр Иванович Шуйский, князья Фёдор и Семён Дмитриевичи Палецкие погибли в бою, до полутораста дворян было убито и пропало без вести. Тело Петра Ивановича было с воинскими почестями похоронено в Вильно. Битва под Оршей произошла 2 июля 1564 года. До начала опричнины оставалось менее полугода.

Первой среди многих жертв опричной резни стал Александр Борисович Горбатый-Шуйский. К январю 1565 года, когда Иван Грозный с новонабранной опричной сворой, как ядовитый скорпион, бросился из Александровой слободы на Святорусскую землю, заслуженный воевода был широко известен на Руси и за её рубежами как государственный деятель. Наследник суздальских князей, владевших некогда Волгой до Каспия, потомок многих славных имён, среди которых один богатырь Иван Тугой Лук, по словам современника, был достоин целой повести о рыцарских подвигах, Александр Борисович был к тому же весьма начитан. «Муж глубокаго разума и искусный зело в военных вещах» был схвачен опричниками вместе с 17-летним сыном Петром. Очевидцы рассказывают, что, когда их привели к плахе, молодой князь первым подставил свою шею мечу палача, отец же возбранил ему, сказав:

– О чадо, преизлюбленный и единородный сыне мой! Да не зрят очи мои отсечения главы твоей!

И первым был казнён Александр Борисович. Юноша же тот храбрый, взяв и поцеловав мученическую голову отца своего, обратившись к небу, произнес:

– Благодарю тебя, о царь веков Иисус Христос, иже сподобил нас неповинно убитыми быть, как и сам ты заклан был, невинный агнец. А сего ради прими души наши в животодательные руки твои, Господи!

И, сказав это, склонил голову под смертельное острие.

За Горбатыми вслед, как град, посыпались с плахи русские головы. Но, как ни усердствовал царь в пытках и казнях, не иссякали на Руси воеводы, готовые мужественно порадеть за Отечество.

Неутомимо и неизменно служил государству Иван Иванович Турунтай-Пронский. Трудно сыскать год, когда он не садился бы на боевого коня. Слава о его подвигах пронеслась от Стамбула до Стокгольма и от Польши до Сибири. Воевода был поставлен в войске ниже побеждённых им казанских вельмож – и продолжал одерживать победы над Литвой, брал Полоцк, отбивал от него гетманов, успешно штурмовал неприятельские крепости. Наконец, не в силах вынести опричных зверств, престарелый князь, служивший не только Ивану Грозному, а ещё его отцу, постригся в монастыре.

Но монашеская одежда уже никого не спасала. Даже славнейшего Петра Михайловича Щенятева, победителя ханов и генералов, магистров и королевских гетманов, царь «вынул из монастыря», чтобы самолично запытать насмерть, зажаривая на раскалённой сковороде и вбивая иглы под ногти.

Не спасся и Иван Иванович: осенью 1569 года, раздосадованный неожиданной победой Петра Серебряного над турецко-крымской армией, Иван Грозный повелел утопить старого полководца в реке. Как и Щенятев, Пронский был уничтожен вместе с ближайшими родичами. Жена его скончалась от горя в 1570 году.

В том же году летом был казнён Иван Григорьевич Выродков. После Казанского взятия он выстроил в 1556 году крепость в Галиче, а весной следующего года выехал на берег Балтики. В Нарве ещё сидели немцы, а московский дьяк ставил в устье реки Наровы город-крепость и гавань «для корабельного пристанища».

Темпы строительства представляются нам сейчас невероятными: в апреле Иван Григорьевич выехал из Москвы, а в июле был уже «поставлен град от немец усть Наровы реки на розсене у моря для пристанища морскаго корабельнаго». Город и гавань на протяжении всей Ливонской войны служили базой русских боевых кораблей, действовавших в Балтийском море.

В 1558 году мы обнаруживаем Выродкова в Астрахани. Дьяк построил прочную крепость и активно занимался внешнеполитическими связями. Он завязал дружеские отношения с детьми ногайского хана Исмаила и кавказскими князьями; помогал дьяку его сын Василий. В 1559 году по договору с Иваном Григорьевичем ногайские рати воевали Крым; новые успешные походы на владения крымского хана были совершены в 1560 году.

После Астрахани Выродков, видимо, воевал на западе. Его тяжёлая боевая кольчуга с чеканными надписями на кольцах, сработанная в Москве, оказалась замурованной в стену древнего здания в Орше. В конце 1560-х годов Иван Григорьевич возглавлял штат главного военного ведомства России – Разрядного приказа, занимавшегося формированием и снабжением полков, разработкой планов стратегического развертывания армии и важнейших боевых операций.

В июле 1570 года Выродков в числе многих других крупных административных деятелей был неожиданно схвачен. Обречённых вместе с жёнами и детьми, всего более ста человек, привязали к деревянным брусьям, и царь Иван Грозный со своими молодыми сыновьями собственноручно убивал их пиками и саблями. Женам и детям рубили головы бояре. Этим ещё повезло, потому что царь «у многих приказал вырезать из живой кожи ремни, а с других совсем снять кожу, и каждому своему придворному определил, когда тот должен умереть, и для каждого назначил различный род смерти», – писал очевидец.

Иностранцев эти беспричинные зверства удивляли, Русь же потеряла им счет и, казалось, замерла в оцепенении. В 1571 году крымский хан беспрепятственно пришел и сжёг Москву. В огне, пытаясь спасти не успевших бежать за каменные стены, погибли видные земские бояре Михаил Иванович Вороново-Волынский и Иван Дмитриевич Бельский. Пропустившие врага к Москве воеводы отделались легким испугом. Трусы были не опасны тирану. С трудом переварив огромную русскую добычу и сбыв на невольничьих рынках десятки тысяч пленных, ордынцы в 1572 году вновь бросились на Русь.

Однако не все ещё герои Казанского взятия были истреблены. Князя Михаила Ивановича Воротынского бросили в застенок, его родовые вотчины на границе конфисковали. Но годы заточения не угасили в полководце чувства долга перед страной. Крупнейшая из нападавших на Русь в XVI веке армий понесла в многодневном сражении с войском Воротынского невероятные потери: едва 1 /6 часть ордынцев вернулась в Крым, везя раненого хана на телеге. Ханский полководец, ханский сын, ханский бунчук и шатры были посланы победителем царю, убежавшему от врага дальше, чем за сто верст, «хороняке и бегуну, храброму и лютому лишь против своих соплеменников и единоязычных, не противящихся ему», как писал Андрей Курбский.

Царь не простил столь великой победы. В июне следующего 1573 года, желая унизить Воротынского перед народом, Грозный обвинил его… в изменных сношениях с крымским ханом! Царь лично пытал полководца, привязав его к бревну между двух костров и своим посохом подгребая ближе к телу защитника Русской земли раскалённые угли. Признания в измене Грозный не добился. От пыток Воротынский умер. С ним были замучены Никита Романович Одоевский и ряд других славных победоносцев. Одоевскому рассекли грудь и, пропустив через рану рубаху, таскали её туда-сюда, пока воевода не умер, не проронив ни слова.

Казнимые Иваном Грозным воеводы до испития смертной чаши верно служили Богу и Отечеству, а не Тирану и Зверю Земли Русской. Каждый из них знал, что, стяжав победу на поле брани, примет от Зверя венец мученика и удостоится вечного блаженства, соединившись с родными и друзьями в Небесном Царствии. Ни кровавые руки палачей, терзавшие их тела, ни липкие пальцы «историков», которые веками будут ковыряться в грязной клевете, излитой тираном на славные имена, не смогли омрачить истинного духовного света, изливаемого победоносными мучениками на Святорусскую землю.

Тысячам и тьмам согнувшихся, приспособившихся к подлости, соединившихся в звериную стаю «телесоядцев и кровопийц», не удалось во мраке пожирать разъятое тело Матери Руси. Во все их норы, углы и закоулки проникал слепящий, обнажающий преступления и низость свет подвига тех, кто не склонился перед Зверем, не поступился доброй совестью. Церковь не славит имена сих подвижников. Нам довольно Его все объясняющих слов в Нагорной проповеди:

«Вы – свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы. И, зажегши свечу, не ставят её под сосудом, но на на подсвечнике, и светит всем в доме. Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного». (Евангелие от Матфея. 5, 14–16)

Глава 2
Судьбищи [27]27
  Исторические источники, положеннные в основу рассказа в этих главах, опубликованы: Разрядная книга 1475–1605 гг. М., 1977. T. I. Ч. II. С. 281, 291, 295, 298, 310, 315, 316, 345–346, 371, 377–378, 388–389; М., 1978. Ч. III. С. 8–9, 18–20, 27–28, 33–41, 45–48, 53–68, 101–105, 113–137, 157; Летописец начала царства царя и великого князя Ивана Васильевича // ПСРЛ. М., 1965. Т. 29. С. 70, 72, 105; Александро-Невская летопись // Там же. С. 145, 167–171, 201–203, 211; Лебедевская летопись // Там же. С. 224–225, 227, 238–239, 242, 246, 248, 252–253, 259–261, 265, 275–284, 298–314, 337–339, 347; Пискаревский летописец // Материалы по истории СССР. М., 1955. Вып. 2. С.76; Лызлов Андрей. Скифская история. М., 1990; Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XVI века. М., 1986. С. 144–169, 273–281, 289–293, 344–347 и др. См. также исследования: Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1960. Кн. III. С. 490–495, 541–542, 553, 561, 598–599; Русский биографический словарь. СПб., 1896. T. I. С. 67–69; СПб., 1900. Т. 2. С. 560; СПб., 1911. Т. 23. С. 166–176; Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964. С. 107, 127–128, 149, 256, 298, 342, 372, 375, 462.


[Закрыть]

Большой Иван Шереметев со товарищи

Необъятна великая Пустыня на юго-востоке Европы. От нижнего течения Волги до Дона, от Дона до Днепра и далее на запад простирается она по плодороднейшим землям континента. Длинными волнами веками колышутся травы причерноморских степей, прорезанных зелеными поймами рек и речушек. Далеко уходит пустыня в северные лесостепи, вплоть до непроходимых зарослей, дающих защиту земледельцу.

Не природа, но человек превратил это пространство в Пустыню. Всем преизобильна благословенная земля её, всякий злак здесь урожаен, скот тучнеет на сладких травах, кишат леса и поля зверем и птицей, бурлит от множества рыб вода в реках и озёрах. Лишь человеку нет места в этих краях, над которыми уже много веков царит смерть. Столетия за столетиями катились через степное пространство волны кочевников. Как в огромном котле, кипели здесь массы завоевателей, длинными языками выплескиваясь на нивы земледельцев, уничтожая все вокруг и сами исчезая без следа.

Временами кипение ослабевало. Тогда славянский плуг под защитой храбрых княжеских дружин всё дальше взрезал густо залитую кровью землю. Но не смирялась Степь и лишь давала смерти иное прозвание: на место сражённых мечом завоевателей приходили другие.

Золотая Орда простерла над Степью свои смертоносные крылья – и вновь тронутые плугом пространства превратились в Дикое поле. Прошло время, и Пустыня озарилась сверканием мечей северных великих князей Димитрия Московского и Витовта Литовского. Еще одна Орда пала, раздробившись на ханства и орды помельче.

Упорно держалось Дикое поле – но вот, столкнувшись с тяжёлым клинком земледельца, перестали вздыматься сабли Казанского и Астраханского ханств, вложили оружие в ножны Большие Ногаи. Лишь Крымское ханство как осколок Золотой Орды продолжало торчать в теле Европы, цепляясь в разверстой ране острыми отростками Казыева улуса справа и Буджакской орды слева.

Могучая Османская империя, чьим вассалом с 1412 года были крымские ханы, подпёрла своим телом это остриё, не давая ему выпасть из раны, жадно глотая живую кровь северных соседей. Широким потоком десятков тысяч пленных лилась кровь России и Украины, Белоруссии и Польши, Молдавии и Валахии через рану Крымского ханства в бездонную глотку Османов. Иранский шах, осведомленный о переполнении турецких рынков рабами, выражал даже удивление, что на Руси ещё остались жители.

Год за годом не прекращались грабительские набеги Крымского ханства, неистово боровшегося за сохранение великой европейской Пустыни. Яростно бросались крымчаки на укрепления, которыми славяне тщетно пытались обезопасить свои рубежи, называя их оградой, которой хотят-де задушить Крым.

Но хотя смерть продолжала царствовать над Диким полем, уже прорастали в нём неистребимые ростки жизни. Остервенелые предвидением своего конца крымские ханы не могли вырвать с Днепра запорожских казаков. Прячась в лесных островках, все дальше проникали в Дикое поле жилища упорных жителей южной границы Руси – севрюков, у которых нечего было взять грабителю, кроме жизни и оружия, да и то дорогой ценой. Презирая опасность, бросала вызов кочевникам донская казачья вольница, утверждая свои станицы на Дону и Осколе, помахивая косами на Айдаре и запуская сети в Северский Донец.

Ни на один день не прекращалась война на границах ревниво оберегаемой Крымом Пустыни. Но всё труднее становились грабительские набеги на берега степного моря. Каждый год выступали к границе русские полки. Десятки тысяч людей отрывались от домашних дел, чтобы с оружием в руках ждать крадущегося к рубежу неприятеля, прикрыть собой мирные нивы, догнать в Степи отходящих с полоном разбойников. Всё дальше в Дикое поле уходили русские разъезды и сторожи, всё более неумолимо нависал над охотниками за рабами крепко кованный меч.

И всё же перевес оставался в пользу Крыма. Как неодолимое бурное море, защищала Степь крымчаков; как ураган, нежданно и страшно налетал крымский хан на земледельцев, неся разорение и опустошение. Он уклонялся от прямого боя, стремясь напасть на слабого и уйти от сильного, храня себя для новых набегов.

В войне со Степью обороняющийся проигрывал, даже если ему и удавалось время от времени нанести поражение разбойникам. Настало время русским воеводам вспомнить славу князей Святослава и Владимира Святого, Владимира Мономаха и Мстислава Удалого, положить Дикое поле под копыта своих коней, преодолеть вековой страх земледельца перед великой Пустыней.

* * *

В июне 1555 года так же однообразно, как и всегда, колыхались травы Дикого поля. Не ежемгновенно свистела над этим колыханием стрела, но всякий человек, волею судеб оказавшийся в сих смертоносных местах, привычно держал под рукой оружие, осторожно прислушивался и вглядывался в изрезанный курганами окоём.

В самой середине Дикого поля, среди троп и тропинок Муравского шляха {11}

[Закрыть]шло понятное всякому, известное от века движение. Кто умел читать сакму {12}

[Закрыть], узнал бы, что тринадцать тысяч человек идёт с Руси к Крыму с запасными конями в поводу. По оковке копыт, по глубине следа, по кострищам и примятой траве на привалах степной следопыт мог безошибочно сказать, что русское войско, как ни удивительно, забралось в самое сердце Степи и продолжает движение на юг: набег в обратную сторону!

Но смельчак напрасно узнал бы тайну и ни с кем бы не смог ею поделиться. Сильная стража прикрывала путь войска со стороны Руси, ещё более многочисленная – скакала широким веером впереди, уловляя и натыкая на стрелу случайно приблудившегося к сакме крымчака, тщательно охватывая и выбивая дочиста оказавшиеся вблизи дороги кочевья. Воеводы Сторожевого полка Дмитрий Михайлович Плещеев да Степан Григорьевич Сидоров пуще глаза стерегли, чтобы ни конный, ни пеший не обошли войско и не ускользнули к Крыму.

За Сторожевым полком, разделившись на множество ручейков, топтал свои тропинки Передовой полк окольничьего Алексея Даниловича Басманова и его товарища Бахтеяра Григорьевича Зюзина. А уж за тем, по проторенной дорожке и вызнанным местам, ехал неспешно шагом облаченный в тяжёлые доспехи Большой полк. Над строем темнолицых от пота и пыли всадников колыхались упёртые в стремя и примкнутые к колену копья, глухо постукивали повешенные на луку седла шлемы, оттопыривались саадаками с луком и колчанами со стрелами длинные цветные плащи, свисали под конское брюхо концы широких булатных сабель.

Впереди строя, окружённый несколькими холопами в крепких панцирях, ехал на рослом ширококостном буланом коне здоровенный человечище в полосатых порта́х и белой, вышитой мелким речным жемчугом косоворотке, широко распахнутой на красной, распаренной груди. Над грудью, прямо из толстенной шеи, торчала вперёд лопатообразная бородища. Над бородой и пышными воеводскими усами возносился к расплавленной солнцем голубизне небес крупный курносый нос, тонущий между ярко-алыми щеками, напоминающими сигнальные огни. Где-то между щеками и густой копной стриженных под горшок русых волос прятались круглые голубые глаза, с удовольствием глядевшие на окружающий мир.

Их выражение никак не соответствовало тяжким вздохам, то и дело вырывавшимся из груди великана. Весь – от торчащих на макушке вихров до загнутых вверх носков зелёных с золотом сафьянных сапог – пропитавшийся потом воевода время от времени вынимал из-за подпояски и проводил по шее, лицу, груди обширным шелковым платком, не переставая оглашать окрестности вздохами.

– Ты бы, Иван Васильич, надел хоть лёгкую кольчужку-то! – говорил хозяину старый военный холоп. – Не ровён час татарин налетит, да как раз тебя стрелой-то и уязвит!

При упоминании стрелы боярин и воевода Иван Васильевич Большой-Шереметев испустил особенно тяжкий вздох и невольно провел могучей десницей по телу, не раз стрелами уязвлявшемуся. Воюя с самых юных лет на русских рубежах, он мог бы составить интересное собрание из попадавших в него метательных снарядов. Привычка Ивана Васильевича быть впереди воинов и почти полная невозможность промазать по столь обширной цели чрезвычайно привлекали к нему неприятельских стрелков.

Из богатырского тела воеводы извлекались стрелы с большими трёхлопастными наконечниками, вырезались наконечники с хитрыми заусеницами, выдергивались стрелы костяные с ядом и без оного. Как водится, броня была крепка и кони быстры, однако пули и булыжники катапульт, плющившиеся и дробившиеся о сталь кованого шлема и зерцал, оставляли на богатырском теле обширные отпечатки.

Более всего воевода страдал от стрел с длинным игольчатым остриём, достававшим тело сквозь панцирь и толстую фуфайку. По натуре человек открытый и добрый, Шереметев с большим удовольствием стёр бы в порошок изобретателя таких наконечников, благодаря жестокому уму которого он в бою нередко напоминал ежа, вывалянного в перьях. Однако сейчас мысли воеводы текли в другом направлении.

– Будет тебе, Тимофеич! – отмахнулся он от слуги, не возвышая голоса. – Какой татарин? Не допустите вы до меня татарина!

От баса воеводы присели кони в первых рядах Большого полка, и даже его буланый слегка шевельнул ушами. Слева раздался топот, и к Шереметеву, обгоняя полк, уже в третий раз за день подскакал со свитой второй воевода, окольничий и оружничий Лев Андреевич Салтыков. Подъехав вплотную, он что-то долго и возбужденно говорил Ивану Васильевичу, не перестававшему утираться свежим платочком.

– Ино нечего нам поспешать да томить коней! – вновь раздался над Диким полем шереметевский рык. – В степи сломя голову не скачут. Нечего нам Алексея Даниловича да Степана Григорьевича подпирать и на пятки ступать. Сам посуди, сколько на очищение пути времени потребуется. Не будем мешать неприятеля скрадывать. Вот если упустят сторожевые какого лихого татарина – без твоих подсказок начнется у нас гон и конский загон. А сейчас не торопись – успеешь с татарской саблей спознаться. Да пора, пожалуй, и на покорм стать!

В самом деле – полк приближался к месту, выбранному проводниками для полуденного отдыха, и вскоре совершенно скрылся в пойменном леске у светлого ручейка. Тут воины спешились и стали стягивать с себя брони, разводить костры и готовить кашу, зная, что вокруг на много вёрст чужих людей нет и они могут поесть в безопасности. А наевшись и напившись чистой воды, засунули ложки за голенища и развалились на траве, обсуждая слова своего воеводы:

– Наш-то сегодня разговорился! Говорит, что с нами ему татарин не страшен! – рассуждали одни.

– Наш-то дядьку своего называет с «вичем», не чинится, – говорили другие {13}

[Закрыть]. Вишь-ты, не хочет куда глаза глядят скакать, ведет с разумением, без суеты.

– Нашему-то жарко с отвычки, – объясняли ветераны. – Всю зиму гонял казанца по глубоким снегам, намерзся, так ему степь пеклом кажется. – И рассказывали новичкам о том, сколь их воевода мудр, и острозрителен, и от младости своей в богатырских вещах искусен. Уже в том, как произносилось у костров слово НАШ, звучала высшая степень доверия и симпатии к командиру.

* * *

– Наш-то не слезает с коня, почитай, пятнадцатый год, – говорил у одного из костров старый одноухий дворянин, окружённый набившимися на полянку новобранцами. – Он татарина как свои пять пальцев знает. Помню, ещё когда Шуйский Бельского свергнул, Иван Васильевич тогда уже на границе командовал.

– Бились мы в то время всё больше с казанцами, – продолжал рассказчик, – хотя и крымский временем досаждал. В 1539 году сидели мы в Муроме, а царь казанский Сафа-Гирей к городу приступал великими приступами – думали, что всем нам тут пропасть: московские полки что-то долго на помощь нам собирались. Спасибо, прискакали Иван Фёдорович Стрига-Ряполовский да наш Большой с полком, прогнали царя с позором и убытком. А на другое лето те воеводы сидели с нами в Муроме, приходу царя ждали да побили его вдругорядь. Тогда я к Ивану Васильевичу служить пошёл.

На следующий год собирались мы на казанского царя в конной рати, на Нижний Новгород и по Волге-матушке, но не пошли. Принес весть станишник из Рыльска, что идут царь крымский Сан-Гирей с сыном его Мин-Гиреем и многими людьми крымскими, турецкими, ногайскими, с пищалями и пушками к берегу, к Оке-реке. В те поры дали нашему Ивану Васильевичу Сторожевой полк. Только отличиться мы не успели: посекли ханское воинство князья Семён Иванович Микулинский-Пунков да Василий Семёнович Серебряный из Серпухова и Тулы, нам не оставили.

Хранили мы тогда границу на казанской украине: главный полк стоял во Владимире, а мы-то к границе поближе, сначала в Сторожевом полку, а потом повысились – стали в Передовом. Да наш-то на места {14}

[Закрыть]не очень смотрел: товарищ его в Левую руку перебрался, а Иван Васильевич опять в Сторожевой пошёл, хотя другие отказывались. Лихое было тогда время: зимой и летом с казанцами рубились на границе крепко.

В 45-м году по весне ходили мы Передовым полком к Казани на судах, полой водою. Уж на что были удалые воеводы – в Большом полку Семён Иванович Микулинский-Пунков, в Сторожевом Давыд Фёдорович Палецкий, с вятскими людьми Василий Семёнович Серебряный, – а наш был лучшим. Сильно тогда погуляли под Казанью, и царь нас наградами не обидел. Ездил я тогда с нашим-то в Москву, был на его дворе, за одним столом с воеводою сидел.

– Врёшь! – загалдели молодые дворяне. – Хвастаешь! Как же ты, простой, за боярский стол садился? Нешто боярину с тобой сидеть вместно?!

– А вот и не вру, – продолжал рассказчик, не обращая внимания на дерзостные речи слушателей. – Знамо, тогда наш воевода боярином не был. Окольничество пожаловал ему царь в 48-м году, а боярство по казанском походе 50-го года. В то время всех нас, кто в бою отличился, сажал Иван Васильевич за свой стол, да и потом не чинился. Человек он широкий – один пировать не любит. Как окажется в Москве и войдет на свой двор – сейчас велит ворота долой и давай кормить-поить всех, кто ни пожелает, нищих велит собрать и самолично им пироги раздает. А старых товарищей в баньку зовёт и в высоких теремах потчует.

Простые-то дворяне ныне за высокий хозяйский стол не вмещаются, однако же всем гостям у Большого в хоромах почет и уважение: сам ходит и посматривает, все ли довольны, а подарков-то без счета раздаёт! Вот крымского побьём – сами его хлебосольство увидите. Только трусов наш воевода не жалует, тут берегись – велит во дворе с холопами посадить!

– А в каких ещё походах наш Иван Васильевич прославился, расскажи, – запросили дворяне, видя, что старик укладывается на ватнике поудобнее, явно собираясь соснуть. – Ты ведь, чай, всё время с ним был и во всех подвигах участвовал?!

Лесть оказала обычное своё действие, и, поборов сонливость, ветеран продолжил речи.

– Как я говорил, в 48-м нашего окольничьим пожаловали. Было это зимой, когда царь Иван Васильевич в поход на Казань пошёл. Да только настала тогда оттепель, и с полпути полки назад поворотили. А воевода наш был при самом государе в большой чести. Очень его царь ласкал и совета почасту спрашивал.

В другой поход к Казани, было это в году 50-м, пустил государь Шереметева с воинскими людьми впереди себя из Владимира, где мы тогда стояли, в Нижний Новгород, а потом и по Волге. К Казани дошли мы, дал Бог, здорово, и у Поганого озера всем полком окопались. Иван Васильевич сам пушки наводил и казанские надолбы из них разбивал. На штурм он впереди нас шёл – казанцы, мнится, только по нему и стреляли из всего оружия, а нам мало попадало. Сильно воеводу изранили в руки и ноги стрелами.

Так мы тогда Казани и не взяли, зато на следующий год отличились: царевича крымского Улан-Кощака, что из города бежал с войском, в Диком поле нагнали и разбили наголову, так что некому было и весть дать. В поле нашего-то никто сломить не может.

– А говорят, – снова подал голос один из молодых дворян, – что в городовом взятии Иван Васильевич не силён?

– В поле-то нам, вестимо, способнее, – спокойно продолжал рассказчик, – но и в городе бивались славно. Хоть и трудно Ивану Васильевичу уберечься от метательных хитростей под стенами да в переулочках, однако же Казань мы взяли. Стояли мы в 52-м году в царских станах с Большим государевым полком…

– Как же вы Казань-то брали, когда Большой полк государево здоровье должен был беречь!? – перебил говорившего ратоборец с длинным шрамом поперёк лица. – Вот мы с князем Андреем Михайловичем Курбским башню ломали и в городе дрались, а царь-то в Казань потом въехал! К тому времени уж и трупие-то с улиц прибрали…

– Вот я и говорю, – продолжил как ни в чем не бывало рассказчик, – что был наш Иван Васильевич у государя боярином и дворовым воеводой во всё время похода и охранял под Казанью царское здоровье. А как быть решительному приступу, поднял нас воевода рано поутру и привёл к городу. Здесь мы и стояли на стороне в полном вооружении, на сражение глядючи, до той поры, пока не увидели, что казанец наших одолевает. Тогда Иван Васильевич спешился и, царского коня под уздцы взяв, к городским воротам повёл. Там у Царских ворот и хоругвь государеву поставили, а вокруг утвердил воевода крепкую стражу.

Потом как закричит наш Большой великим голосом: «Кто за Бога и государя московского! Айда за мною на поганых!» И в тот же миг поскакало с коней больше половины полка (ведь там на конях не проехать), побежали в ворота за своим воеводою. Глядь – а Иван Васильевич стоит за воротами и палицей показывает, по какой улице бежать. Когда пробежит туда достаточно ратников – он на другую улицу подмогу направляет. Так мы те места стали назад отбивать.

И сперлись с басурманами в узких улочках, саблями и топорами рубясь и ножами тыкаясь. А там, где я бежал с дворянами, ударили на нас татары стеной в копья, мы же их на свои копья приняли и стояли так больше часа: ни они нас, ни мы их одолеть не можем. Воткнув копье, высвободить его уже было нельзя – шло по телам, пока в крепкую броню не упрётся, которую пробить не может. Идо того сцепились с басурманами, что разойтись и дать место бою никак было нельзя.