Текст книги "Армейские байки. Как я отдавал Священный долг в Советской армии"

Автор книги: Андрей Норкин

Крыши города Кутаиси

Утром проверить обстановку в полку «в красный день календаря» пришел подполковник Сидоренко. Как всегда величественно командир проплыл мимо казарм, выслушал доклад дежурного и, для приличия постояв с ним на улице минуту-другую, поднялся в свой кабинет. Впрочем, в кабинет он не попал, потому что аккурат на коврике перед дверью он обнаружил огромную кучу, которую козел навалил во время своей ознакомительной прогулки по штабу. Скотина ухитрилась опорожниться настолько деликатно, что ни один из шариков не выкатился за пределы коврика. Только это почему-то не получило со стороны подполковника Сидоренко положительной оценки. Он орал так громко, что вся его вальяжность исчезла в мгновение ока. Никто даже и предположить не мог, что наш командир способен так разозлиться… В общем, несмотря на то что Генерал окончательно обрел статус живой полковой легенды, он был жестоко наказан. Нет, его не забили, и даже, по-моему, не поколотили. Но, начиная с этого дня, козел стал «невыездным» и до конца своей жизни так ни разу и не вышел за пределы хоздвора. Надеюсь, жизнь его была долгой и счастливой, ибо Генерал заслужил всеобщую любовь и уважение.

Вторая «генеральская» история ноябрьских праздников была более тонкой. Никакого сортирного юмора! Дежурным по части заступил какой-то молодой капитан, совсем недавно появившийся в полку. Опять же, повторю, дело происходило в праздники, поэтому в наряд и направили «младшего», обычно ни на кого в звании ниже майора эту обязанность не возлагали. Скорее всего офицер волновался, стараясь не ударить в грязь лицом в первые же свои дни в новой части, но, как это всегда и бывает, все вышло ровно наоборот.

Днем поступил звонок. Звонили из Тбилиси, из штаба округа и требовали начальника штаба. Дьяконов в пределах телефонной досягаемости не обнаружился, и звонивший из Тбилиси генерал потребовал связать его с ним при первой же возможности. Дальше дело было так.

Начальник штаба сам позвонил в дежурку, спросил, как дела, не было ли происшествий и звонков. Звонок, как известно, имелся, но капитан, как назло, забыл фамилию звонившего. В его памяти осталась лишь его национальность.

По какому-то недоразумению оказавшийся в тот день дежурным по штабу «противотанковый» дембель сержант Арутюнян, один из немногих, кто попал в армию с законченным высшим образованием, флегматично подпирал спиной стенку, ковыряясь спичкой в зубах.

– Слушай, – обратился к нему дежурный, прикрыв телефонную трубку рукой. – Кто начальнику штаба звонил, не помнишь? Генерал какой-то, из Тбилиси? С армянской фамилией?

– Генерал Гудериан, – невозмутимо ответил тот.

– Да, товарищ полковник, звонили вам. Генерал Гудериан! – четко отрапортовала жертва жестокого розыгрыша. Арутюнян, согнувшийся пополам в приступе беззвучного смеха, выполз за дверь, оставив несчастного выслушивать вопли на другом конце провода. Евгений Петрович тоже имел высшее образование и, как настоящий кадровый советский офицер с трудом мог представить, что генерал Хайнц Вильгельм Гудериан внезапно восстал из могилы, забыл все свои заслуги перед Третьим рейхом и поступил на службу в Советскую армию. От серьезных неприятностей дежурного спасло чувство юмора Дьяконова: отрицать, что в фамилии одного из родоначальников танковых войск слышались армянские нотки, было довольно трудно.

А причина самого звонка из Тбилиси выяснилась через пару дней. Дьяконова переводили в Афганистан. Он сам мне об этом рассказал, спросив, не мог бы он вместе со своими вещами перекантоваться у меня дома некоторое время. Так решился вопрос с моим отпуском, который «подвисал» уже второй месяц.

За это время я успел к нему как следует подготовиться: раздобыл новую шинель, шапку и офицерские сапоги. Также я изготовил новые погоны, с блестящими лычками и такие жесткие, что на них можно было спокойно ставить рюмку. Дальше я идти не осмелился, хотя традиция требовала гораздо большего эффекта, вплоть до аксельбантов. Но мне казалось, что это уже стало бы перебором!

В первый же вечер дома, за накрытым на нашей маленькой кухне столом, начальник штаба пустился в красочные описания полковой жизни. Мои родители и брат слушали, открыв рот, хотя отец, отслуживший целых три года в танковых войсках, вряд ли узнавал что-то радикально новое. А вот на маму выступление Евгения Петровича производило сильное впечатление.

– Да, вот так, Татьяна Филипповна, – дирижируя вилкой вещал наш грузинский гость. – Все они такие… И водку пьют, и в самоволки бегают!

Мама уже несколько минут мыла посуду в состоянии какого-то ступора, а отец изо всех сил сдерживался, чтобы не засмеяться.

– Ну, то есть, нет! Ваш-то, конечно, молодец, про него ничего такого сказать не могу, – мой командир не пошел, а «побежал» на попятный. Мама робко улыбнулась, как бы соглашаясь, «да, да, разумеется, я понимаю».

Через несколько дней мой начальник штаба, завершив все свои дела в Министерстве обороны, улетел выполнять свой интернациональный долг, а я остался догуливать отпуск, неожиданно растянувшийся во времени. Следуя правилу, что, цитирую, «ебут не за то, что сделал, а за то, что попался», Дьяконов каким-то образом прибавил мне к отпуску несколько дополнительных дней. Когда я в начале декабря вернулся в Кутаиси, выяснилось, что по таинственным причинам я, оказывается, уже приехал в полк 27 ноября, о чем черным по белому извещала запись в строевой части. Командир полка, столкнувшись со мной в коридоре, спросил, хорошо ли я отдохнул?

– Конечно! – ответил я. – Грех жаловаться!

– А работой тебя уже обеспечили? – поинтересовался подполковник Сидоренко.

– Конечно! Грех жаловаться!

На самом деле, жаловаться мне было на что. Воспользовавшись моим отсутствием, по кабинету «прошелся Мамай». Видимо, оставшиеся без моей заботы офицеры «кабачков» самостоятельно восполняли свои запасы канцелярских принадлежностей. В своем первом же письме домой я отправил заказ на несколько коробочек плакатных перьев, простые и цветные карандаши и кнопки. В Кутаиси этого ничего не было. Так же, как и снега, кстати. Стояла уже середина декабря, но ярко светило солнце, было тепло, офицеры ходили в рубашках, ну, а мы, естественно, в х/б.

Внезапное оскудение запасов моих рабочих принадлежностей вовсе не означало, что я теперь мог бить баклуши. Надо сказать, что две трети моего рабочего времени уходило на чисто бытовую проблему. Можно сказать, оформительскую: в мои обязанности входило изготовление табличек. Для штаба, для складов, для клуба и т. д. Эта технология заслуживает отдельного рассказа.

Сначала из обычного оконного стекла вырезался фрагмент необходимой площади и конфигурации. Таблички бывали или небольшие, прямоугольные, для внутренних помещений, или побольше, почти квадратные, для улицы. После обработки краев – стекло не должно было представлять опасности для рук – поверхность стекла смазывалась яичным белком. Никакой другой клей не шел ни в какое сравнение с этим экологически чистым продуктом. На слой яичного белка к стеклу приклеивалась фольга, опять же в зависимости от требований, серебряная или золотая. Фольга должна была полностью закрывать стекло и плотно прилегать к поверхности, не оставляя пузырьков воздуха. Следующим этапом становилось нанесение зеркального трафарета. Допустим, вам необходима была табличка «Склад ГСМ». Обратная сторона размечалась сеткой из квадратиков необходимой площади, в которые карандашом вписывались буквы в зеркальном отображении. Если по краю таблички требовалась рамка, а так было почти всегда, ее тоже нужно было нарисовать. После этого вся ненужная фольга удалялась. Трафарет вырезался с помощью любого острого инструмента. Я предпочитал скальпель. Его удобнее было держать в руке, и он дольше, чем бритвенное лезвие сохранял свою остроту. Итак, на стекле оставалась надпись из фольги, которую теперь следовало покрыть слоем мебельного лака. Лак обязательно должен был быть прозрачным, чтобы не нарушать цветовую гамму. И, наконец, последний этап работы: обратная поверхность таблички, поверх лака, закрашивалась краской – или красной или бордовой. Все – ваша табличка была готова, и ее можно было вешать туда, куда требовалось.

За эти месяцы я так навострился делать эти таблички, что мог выдать несколько штук за один рабочий день. Все необходимые материалы всегда находились под рукой. Исключение представляли яйца. Кабинет не был приспособлен для длительного хранения продуктов питания. Поэтому за яйцами я ходил к прапорщику Морошко, начальнику продовольственного склада. Белки шли в дело, а желтки я выпивал, не пропадать же продукту! Прапорщик Морошко был родом из Белоруссии, и свое продовольственное хозяйство всегда содержал в образцовом порядке. На его полках хранилось все, что угодно, даже тушенка, доставленная в СССР во время Второй мировой войны! Иногда, если он пребывал в добром расположении духа, начальник продовольственного склада мог выдать дополнительные деликатесы. Чаще всего он делился с нами сухим пайком. Этого добра всегда было навалом, а в качестве закуски сухпай ничем не уступал другим незамысловатым блюдам нашего неуставного стола. К сожалению, прапорщик Морошко погиб летом следующего года. Разбился на машине по дороге в Тбилиси.

В декабре Дьяконов прислал письмо. Он попал в Герат. Сообщал, что устраивается помаленьку в полученной комнатке, читает, смотрит телевизор и подшивает новую форму. Передавал привет всем друзьям и врагам. Врагов звал к себе. Я и не предполагал, что они у него были! Видимо, сказывалась жизненная неопытность. В моем возрасте – какие бы неприятности ни происходили – все казалось замечательным, прекрасным и добрым, в том числе и люди.

А между тем всю первую декаду месяца разговоры в полку крутились вокруг катастрофы в Гардабани. Это было уже второе крупное ЧП на железной дороге за последние месяцы. 13 июня в Зестафони, который мы проезжали по дороге в Караязы, грузовой состав въехал в бок стоявшему на станции пассажирскому поезду. У товарняка была какая-то неполадка в тормозах. А 29 ноября столкнулись поезда в Гардабани, именно на той станции, где мы всегда разгружались, приезжая на учения. В газетах, как тогда было принято, о случившемся писали без подробностей, ограничиваясь общими фразами о жертвах. Знакомые телефонисты из штаба корпуса, через которых проходила вся информация, в том числе официально закрытая, для служебного пользования, позднее рассказали, что в половине четвертого утра в хвост почтово-товарного «Тбилиси – Баку», который вышел из Гардабани и остановился на красный, влетел товарный поезд. Как потом выяснилось, и машинист, и его помощник спали, проскочив подряд несколько семафоров с желтым и красным сигналами. Жертв было много: в двух последних вагонах, которые товарный состав смял и сбросил с путей, ехали новобранцы и сопровождавшие их офицеры, а также несколько дембелей. Всего погибли 98 человек. Официальное объяснение случившегося я уже не помню, но никто не сомневался, что виной стал полнейший и всеобщий бардак. Наверное, так оно и было, тем более что и сами грузины тоже так считали: практически все погибшие оказались местными ребятами.

«С увольнением творится что-то ужасное. Всех держат. Дают одну за другой дембельские работы и все откладывают увольнения. Ходят всякие противоречивые слухи. Удивляюсь, как в нашем полку еще не случилось какого-то ужасного происшествия. Но, в общем-то, в воздухе ощутимо попахивает скандалом. Дембельский гнев и местная чача делают свое дело. 15.12.1987 г.»

К концу года обстановка действительно немного накалилась. Местные дембеля уже практически не просыхали, и почему их держали в полку, было решительно непонятно. Их дальнейшее пребывание в части только повышало градус напряженности. Но избавиться от нежелательных элементов командование полка не могло, все ждали соответствующее распоряжение из Тбилиси, а оно все не приходило и не приходило. Так что все потихоньку готовились к встрече Нового года, предвкушая большой праздничный обед.

Вообще наша часть славилась своей столовой. Заслуга в этом была не столько в деятельности ее начальника, прапорщика Чарлишвили, сколько в том, как организовал процесс поставки продовольствия заместитель командира полка по тылу подполковник Бейнатов. Каждый раз, когда мы отправлялись «в гости к Чарли», так именовались походы в столовую, мы могли рассчитывать на полноценное меню. В учебке нас разнообразием не баловали: обед состоял из трех традиционных блюд. Первое – вода с капустой, второе – капуста без воды, третье – вода без капусты. Здесь, в Кутаиси, все обстояло иначе, например котлеты – главная примета т. н. «праздничного обеда» – подавали к столу несколько раз в неделю. По воскресеньям к ним добавляли яйца и какую-нибудь неожиданность вроде дополнительного десерта, выпечки из чайной. Что же касается праздничных обедов в буквальном смысле, то они состояли из шашлыка, яблок в меду и даже напитка «Салют». Его я помнил еще по Москве, это были «шампанскообразные» бутылки с чем-то слабо-слабо алкогольным. Когда в нашем полку по какой-то надобности оказались два парня из ДШБ, той самой десантно-штурмовой бригады, с которой мы «воевали» в патруле, они едва в обморок не упали от нашего рациона. «А у вас что, сегодня праздничный обед?» – все время спрашивали они. Видимо, одного отрицательного ответа им не хватало. А когда мы подробно рассказали, что нам дают по праздникам, десантникам стало совсем нехорошо. Оказывается, у них праздничный обед заключался в двух карамельках!

Но даже такая забота командиров о наших растущих организмах не устраивала привередливых дедушек и блатных, вроде членов нашей компании. При первой же возможности мы старались либо отправиться в солдатскую чайную, либо в офицерскую столовую, либо, в крайнем случае, организовать какие-нибудь самостоятельные посиделки с продуктами, купленными в магазине или присланными из дома в посылках. Как выяснилось, такие «продуктовые наборы» обладали уникальными национально-религиозными особенностями. Например, уже неоднократно упоминавшийся Кахрамон Мамедов очень любил угощаться украинским салом. Впервые столкнувшись со столь вопиющим нарушением исламских канонов, я поинтересовался у Мамеда, как он может есть сало, ведь Аллах запрещает делать это? «Аллах сейчас спит!» – молниеносно ответил мой бакинский приятель, стараясь подцепить наиболее симпатичный кусочек. На наши подначки он никогда не обижался. Кахрамон слыл большим ценителем вкусной еды, и часто можно было услышать, как он бормочет себе под нос следующую присказку: «Шел Мамед, нес обед, Мамед упал, обед пропал!» Более того, на правах каптерщика он часто одаривал меня разнообразной восточной выпечкой, сопровождая это наставлением: «Чай будешь попить!» Эта фраза со временем трансформировалась в ругательство «Хуй будешь покушать!», которое с большим удовольствием использовалось славянским населением полка.

Вообще стоит отметить несколько занятных с лингвистической точки зрения казусов. Например, никто и никогда не обращался к нашим полковым подполковникам по их званию: «Товарищ подполковник». Почему-то их всегда повышали в звании! Кроме того, проведя в Кутаиси пару недель, русские и украинцы не только начинали говорить с кавказским акцентом, но и с удовольствием перенимали целые языковые построения. Так, тот же Мамедов укрепил в нашем лексиконе выражение «Кому спишь?» Это был вопрос, с которым надлежало обращаться к кому-либо, занятому чем-то праздным и несерьезным с точки зрения боевой учебы. С ругательствами ситуация складывалась вообще уникальная. Матом, по-русски, ругались только офицеры, а солдаты и сержанты формулировали вербальные проклятия на универсальном новоязе. То есть славяне крайне редко ругались непосредственно на кавказских языках, предпочитая модифицированные идиомы, а кавказцы, напротив, сквернословили на русском языке, коверкая всем известные нецензурные выражения. Эталоном такого языкостроения, на мой взгляд, выступала любимая угроза братьев Аракелянов. Пугая кого-нибудь из сирых и убогих, они, тараща глаза и потрясая кулаками перед носом несчастной жертвы, кричали: «Эсли ти сичас этага ни зделаиш, я тиба виебаю, блят!» Этого хватало для того, чтобы их собеседник спешно отправлялся выполнять ту или иную работу, которую самим братьям делать не хотелось.

Очень смешными бывали случаи прямого перевода. Например, безумную популярность приобрела болгарская футбольная команда «Тракия» из Пловдива, которая в сезоне 87/88 годов играла в Кубке УЕФА против белградской «Црвены звезды». Грузины, как известно, серьезно помешаны на футболе. А поскольку в это же время «Динамо» (Тбилиси) встречалось с софийским «Локомотивом», то и другие болгарские клубы оказались в зоне пристального внимания. История с популярностью «Тракии» объяснялась так. Слово это, на болгарском означавшее «Фракия», очень походило на словечко «траки», то есть «жопа», по-грузински. Местные футбольные болельщики, воодушевленные победой «Динамо» над «Локомотивом», молились, чтобы «Тракия» прошла в следующий круг и попала на команду из Тбилиси. Все живо представляли себе надпись на табло стадиона: «Динамо» (Тбилиси, СССР) – «Жопа» (Пловдив, Болгария). Этим надеждам не суждено было сбыться, «Тракия» до «Динамо» не добралась.

Еще эффектней оказалась судьба прапорщика Мутелимова. По происхождению он был табасараном, представителем одной из народностей Дагестана. Не знаю, как переводилась его фамилия на русский язык, но на грузинский она переводилась очень плохо. «Мутели», простите – «пизда», по-грузински, поэтому не иначе, как «прапорщик Пиздюк» его никто не называл! В том числе несчастного дразнили и офицеры! Слава Богу, он ненадолго задержался в полку, ему удалось перевестись куда-то в Россию. Все равно с такой фамилией он просто не мог пользоваться никаким авторитетом у личного состава.

«27 декабря ценой невероятных усилий вышел в город. Время было уже около 19.30 по местному времени, как в патруль заступили бравые ребята из десантно-штурмовой бригады. Я уже рассказывал вам, как они несут службу в патруле. Видимо, у них горел план, и они усмотрели у меня нарушение формы одежды. Итак, мой предновогодний звонок канул, так сказать в небытие. Эту ночь я провел в комендатуре, откуда, естественно, позвонить вам не мог. На следующий день за мной заехал мой начальник, майор Ларцев, и мы на его «Москвиче» двинули в полк. Оказалось, что весть о моем аресте произвела на всех большое впечатление. 29.12.1987 г.»

Строго говоря, нарушение формы одежды в тот день действительно имело место. В помещении переговорного пункта было душно и жарко, и в ожидании своей очереди я расстегнул крючок у ворота. Самое обидное, что я уже почти подошел к освободившейся сотруднице и собирался назвать ей номер московского телефона. Но вместо этого мне пришлось объясняться с огромным десантником, выше и шире меня в несколько раз. Собственно, мне и объясняться-то не довелось, потому что дело это выглядело абсолютно бесполезным, с учетом наших традиционных отношений с ДШБ. Решив, что тратить нервные клетки бессмысленно, я с высоко поднятой головой проследовал вместе с моими конвоирами в городскую военную комендатуру.

В комендатуре имелись небольшой плац, на котором проходил ежедневный развод патрулей, а также несколько помещений, в том числе малюсенький изолятор временного содержания. Оттуда потенциальные нарушители правопорядка могли переехать уже на гауптвахту, расположенную в другом месте, подальше от центра города. Ночь я провел в одиночестве, ибо больше никого поймать в тот день патрульным десантникам не удалось. Спать было ужасно неудобно, потому что никаких матрасов в «обезьяннике», конечно, не предусматривалось, и приходилось довольствоваться собственной шинелью, брошенной на деревянные нары. Гораздо хуже оказалось то, что не предусматривалось и никакой кормежки: предполагалось, что пребывание в комендатуре не может быть столь продолжительным, чтобы арестант успел бы за это время проголодаться. Оставалось уповать на врожденный оптимизм, который, к счастью, не подвел и на этот раз.

Часов в десять утра дверь распахнулась, и дежурный сообщил, что меня ждет комендант. Это стало некоторой неожиданностью, потому что полковник Уфимцев, военный комендант города Кутаиси, обладатель густых, если не сказать, густейших, усов, очень редко снисходил до столь незначительных персон, каковой я сам себя считал. Озадачившись тем, что бы это значило, я направился в новый для меня кабинет на встречу с новым начальником.

– А, Норкин, заходи, – с места в карьер взял Уфимцев, – ты же у нас из Москвы будешь?

– Так точно, товарищ полковник.

– Это очень хорошо! Очень хорошо! У тебя с домом связь есть?

– По телефону, с переговорного пункта, – ответил я, недоумевая, с какой стати комендант задает мне такие очевидные вопросы.

– Ну, это само собой, – как бы согласился со мной полковник. – У меня к тебе вот какое дело, брат. Меня переводят в Чехословакию, и мне нужны билеты на самолет. Можешь ты мне как-то с этим помочь?

В те благословенные времена, когда Советский Союз еще казался незыблемым оплотом спокойствия в бушующем море мировой нестабильности, купить для кого-то билеты на самолет в общем-то особенного труда не составляло. Поэтому я, разумеется, согласился. Выяснилось, что полковник Уфимцев пытался купить билет в Прагу, находясь в Кутаиси, но это оказалось задачей неподъемной по своей сложности. А тут я как раз и подвернулся ему под руку. Вернее, не ему, а патрульному из ДШБ. То, что я – москвич, он узнал этим же утром, чуть ранее. Уфимцеву позвонил подполковник Жилин, один из командиров наших «кабачков», который после отъезда Дьяконова исполнял обязанности начальника штаба. Думаю, что особенно долго уговаривать коменданта ему не пришлось, потому что еще во время нашего с Уфимцевым разговора к дверям подкатил майор Ларцев на своем умопомрачительном «Москвиче». Он приехал забирать меня домой. Мы с комендантом договорились о наших совместных действиях, после чего я сел к Ивану Дмитриевичу в машину. Он рассказывал, что никто сначала не поверил в то, что меня арестовали, а я думал: как же мне все-таки повезло, что я оказался единственным москвичом на весь полк! А еще говорили ведь, что, мол, москвичей не любят… Кстати, земляка мне привезли сразу после праздников…

На Новый год в Кутаиси наконец-то выпал снег, причем еще днем ничего не было, а часам к девяти вечера – навалило сантиметров пятнадцать! Правда, и продержался он всего несколько часов, без следа растаяв уже к вечеру первого января, нам его даже убирать не пришлось. Мой второй армейский Новый год очень сильно отличался от нижегородского. Хотя бы тем, что в Кутаиси не росли елки. Мы наряжали пальмы, которые торчали повсюду: и на улице, и в помещениях, в больших кадушках. Кроме того, в Кутаиси праздник встречали два раза, сначала по местному времени, а потом по московскому, отстававшему на один час. Еще одно отличие заключалось в самой праздничной атмосфере. В Кутаиси наступление Нового года отмечали настоящей канонадой. Интересно, откуда местное население доставало такое немыслимое количество ракет? Хотя что-то подсказывало, что без участия нашего «военнослужащего брата» дело не обходилось! Стрельба в небо продолжалась минут тридцать, чтобы потом еще на пару минут возобновиться после московской полуночи.

Но самое главное, в Кутаиси у меня была возможность отмечать Новый год «по-взрослому», за настоящим столом, накрытым в полковом клубе. К этому времени наша компания уже сформировалась окончательно. Помимо меня, представлявшего, так сказать, верховное командование, то есть – штаб, в нашу «могучую кучку» входили: Толик Ерошенко, уже пару месяцев трудившийся полковым почтальоном; Игорь Ярмолюк, отвечавший за благополучие хоздвора; Олег Мороз, полковой киномеханик, Витька Траповский, водитель из нашего взвода; Серега Черноземов, Сашка Чистов и Алан Тедеев. Формирование коллектива шло двумя путями. Первый – по месту жительства. Ерошенко, Мороз, Ярмолюк и Траповский были родом из Житомира и знали друг друга еще по гражданке. Второй – творческий. Все выше названные являлись членами полкового вокально-инструментального ансамбля. Ансамбль назывался «Резонанс», и хотя формально руководил им начальник клуба, старший лейтенант Мелешко, на практике худруком был Олег Мороз, навсегда заклейменный прозвищем Полковник.

Почему Олега так звали, я уже забыл, а вот то, как мы с ним познакомились, наоборот, помню очень хорошо. Начали мы с ним с того, что поругались. ВИА «Резонанс» с момента появления в нем Мороза стал активно развиваться. И, как любой растущий музыкальный организм, ансамбль быстро стал испытывать репертуарный голод. Олег откуда-то узнал, что я могу относительно ловко складывать слова в некие подобия стихотворений. Ну, приблизительно, так:

 
«Послушаем немного тишину.
И выключим свои магнитофоны.
Отправимся в чудесную страну,
Где шорохов и звуков – миллионы!
Возьмем палатку и махнем с тобой туда,
Где воздух льется, свежий, словно мята.
Где медленно течет в реке вода,
Серебряно звеня на перекатах.
Где по ночам не слышен шум машин
И где кукушка нам года считает,
Где светлый лист, сорвавшийся с осин,
Кружится в воздухе и эхо порождает.
Послушай, как смеется муравей,
Как папоротник в полночь расцветает,
Как старый, бородатый чародей
В прозрачном небе звезды зажигает.
Послушаем немного тишину,
Послушаем хотя бы миг, украдкой!
Отправимся в чудесную страну,
Где соловей рыдает над палаткой…»
 

Олег подошел ко мне с предложением посотрудничать. Видимо, я в тот момент пребывал в не самом радужном расположении духа, потому что предложение это мне не понравилось. А точнее, не понравились те тексты, которые Олег писал сам. Помнится, буквально физическое отторжение у меня вызвал использованный им глагол «лабать». Вот ведь каким высокомерным засранцем я был, ужас! К чести Олега, он быстро опустил меня с небес на землю. Проявил терпение, такт, скромность и способность не обижаться… В общем, спустя несколько дней я оказался принят в ансамбль на должность, скажем так, автора текстов. Ну, и покатилось…

Полковник на боевом посту, с гитарой наперевес

До того как наш ансамбль набрал обороты, с песнями для солдатской души было как-то не очень. Возможно, сказывался вавилонский состав нашей части, в которой смешались десятки национальностей, а следовательно, языков и песен. Самое ужасное, что русские и украинцы тоже распевали какие-то дичайшие гимны, авторы которых, несомненно, заслуживали вечного горения в геенне огненной. В моей памяти до сих пор сохранился отрывок весьма популярной песенки, которую знали в полку все без исключения. Это окончание первого куплета и припев. Мотив я уже не помню, это было что-то восточное, но исполнялось на квазирусском языке, с нарочитым «аканьем»:

 
«А патом миня паймает добрый доктар Арбалит,
Васстановит апераций маей жизьни живота!
Кищьки-мищьки выбирает и брасает на писок,
Разным сортам питичка-ляр килювает мой кищок!
 
 
Ай, дьжан, бадридьжан! Прихади ка мне, лапка!
Будим кющать баклижан и зиленый трафка!
Ай, дьжан, бадридьжан! Какой ти харощий!
У миня дома есть ищак, на тибе пахожий!
У миня дома есть ищак, на тибе пахожий!»
 

Думаю, комментарии излишни! Олег решил исправить ситуацию и приступил к усиленным репетициям. Аппаратура, собранная с миру по нитке, тем не менее позволяла создать вполне работоспособный состав. Сам Олег играл на гитаре и пел, Сашка Чистов пел и отвечал за клавишные, причем «отвечал» – в буквальном смысле. Он не только играл на синтезаторе, но и оберегал его, потому что инструмент ни в коем случае нельзя было переворачивать, ибо клавиши выпадали! Черноземов выступал в качестве бас-гитариста, Тедеша сидел за ударными, а Игорь Ярмолюк служил лидер-вокалистом. На долю Ерошенко и Траповского (который, кстати, мог подменять Черноземова на басу) приходились всяческие вспомогательные обязанности: чего-нибудь припаять в случае необходимости. Я, как планировалось изначально, должен был попробовать обеспечить группу новым материалом, но, как водится, со временем полномочия мои расширились…

Что придумал Олег? Он очень тонко прочувствовал конъюнктуру. Многолетнее засилье советской эстрады (в которой, как теперь понятно, ничего плохого-то и не было!) привело к тому, что массовый слушатель с головой погрузился в потоки западной музыки. Конец восьмидесятых в СССР был очень занятным временем во всех смыслах, в том числе и в отношении музыкальных пристрастий. Слушали все, но особенно мощный качественно-количественный скачок переживали два стиля: рок и так называемое евродиско. Причем как на английском, так и на русском языках. «Мелодия» вдруг стала издавать Led Zeppelin, The Doors, Дэвида Боуи, а в расплодившихся студиях звукозаписи можно было записывать на кассеты «Дип Пурпле», «Юрай Хир» и таинственную группу «Розовый фламинго»! Под этими названиями скрывались, соответственно, Deep Purple, Uriah Heep и Pink Floyd. Вытащили на свет Божий «Аквариум», «Кино», «Алису», «Зоопарк», конечно – «Машину времени» и «Воскресенье». Но в то же самое время народ с ума сходил по немецкой конвейерной продукции: Modern Talking, Bad Boys Blue, C. C. Catch. Совершенно беспримерной, бешеной популярностью пользовалась корпорация «Ласковый май». Короче говоря, «расцвело сто цветов»! Мороз решил этим воспользоваться.

Здраво рассудив, что пристрастия нашей потенциальной аудитории в Кутаиси да и технические возможности ансамбля не позволят работать над произведениями в жанре симфонического рока, он направил ВИА «Резонанс» в сторону дискотечных программ, с веселыми танцевальными песенками. Второй раз за мою армейскую службу я вплотную столкнулся с творчеством группы «Форум». Игорь Ярмолюк, даром что выглядел как настоящий медведь – мощный, широкоплечий, усатый, весь покрытый густой рыжей шерстью (однажды он простудился, и мы обклеили его перцовыми пластырями, так потом еле их отодрали вместе с мехом) – он еще и обладал прекрасным голосом. Более того, диапазон позволял ему петь фальцетом. Если «Зурбаган» Преснякова-младшего профессиональные критики в версии Игоря скорее всего забраковали бы, то вокал Виктора Салтыкова Ярмолюк копировал «один в один».

Прошерстив «звуковые дорожки», наш Полковник быстро отобрал с десяток-другой потенциальных хитов новой советской эстрады. Но требовалось добавить в программу изюминку. Олег решил пойти по пути Сергея Минаева, который брал популярный зарубежный сингл, писал русский текст и выходил с ним на сцену. «Чем я хуже?» – подумал Мороз и тогда-то и позвал меня.