Текст книги "Спасатель. Серые волки"

Автор книги: Андрей Воронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– А вовторых?

Вместо ответа Французов улыбнулся. Андрея с головы до пят обдало ледяным кладбищенским холодком. На мгновение почудилось, что перед ним на подушке лежит, скаля в издевательской ухмылке беззубый рот, голый, облепленный пучками волос человеческий череп. Так могла бы улыбаться сама Смерть; собственно, именно она ему сейчас и улыбалась.

– Надеюсь, вы шутите, – стараясь сдержать предательскую дрожь в голосе, сказал Андрей.

– Даже и не думаю, – ответил умирающий. – Око за око, Андрей Юрьевич. Только так, и не иначе, другие варианты не рассматриваются.

Андрей помолчал, переваривая это беспрецедентное заявление.

– У вас с головой все в порядке? – спросил он наконец.

– Нет, – ответил Французов раньше, чем Андрей успел осознать, что именно сморозил.

– О, черт! Простите, я не хотел…

– Пустяки, простая оговорка. Так что вы скажете?

– А как вы думаете? Я кто, повашему, – наемный убийца? Это просто неприемлемо!

– Понимаю, – согласился Французов. – Ответ вполне прогнозируемый. Вы не киллер, а нормальному человеку для таких вещей нужен мотив. У вас его нет, но, боюсь, вскоре он появится. Всей душой желаю, чтобы этого не произошло – в конце концов, черт с ней, с этой местью, Бог им всем судья, – но, увы… Я ведь сразу сказал: войдя сюда, вы нажили большие неприятности. Какие именно, сказать не берусь, но они не за горами. Если только наша святая троица пронюхает, что вы со мной говорили, вам не поздоровится. Поэтому хорошенько подумайте, прежде чем окончательно отвергнуть мое предложение. Поверьте отставному мушкетеру и бывшему бандиту: если драки не избежать, надо бить первым. А ее не избежать, Андрей Юрьевич. Ни за что, никакими способами и средствами. И не надо винить во всем меня – я вас сюда на аркане не тащил и даже не приглашал. Это была ваша инициатива, помните?

– Мне надо подумать, – сказал Андрей, искренне надеясь, что все услышанное на протяжении последней пары минут есть не что иное, как бред смертельно больного человека.

– Конечно, – слабым голосом откликнулся Французов. – А мне поспать. Приходите завтра с утра, сразу после обхода. Я буду скучать под капельницей, и мы с вами все еще раз обсудим и примем решение…

Голос больного затухал, как будто ктото уменьшал его громкость, плавно поворачивая регулятор, глаза были закрыты. Андрей встал, выключил диктофон и на цыпочках вышел из палаты, нащупывая в кармане пижамы сигареты: курить хотелось просто до умопомрачения.

4

По дороге Кошевой сделал небольшой крюк и заехал в супермаркет, благо время еще терпело. Припарковав мотоцикл там, где его не могли зафиксировать любопытные глаза видеокамер, он вынул из притороченного к багажнику проклепанного, с бахромой, кожаного кофра черный пластиковый дождевик и кепи с длинным козырьком. На улице накрапывал редкий теплый дождик, так что этот наряд, служа отличной маскировкой, вряд ли мог привлечь чьенибудь внимание.

К тому времени, когда он вошел в ярко освещенный, благоухающий вкусными, но не имеющими ничего общего с натуральными продуктами ароматами торговый зал, на дождевике и кепи осело уже достаточно влаги, чтобы все выглядело естественно и не вызвало никаких вопросов даже у самого внимательного и подозрительного охранника.

Он немного погулял по супермаркету, осматриваясь, а затем положил в корзинку бутылку хорошего виски и направился к кассе. У него кончались сигариллы, но с этим приходилось повременить: дорогие табачные изделия продавались в специальном отделе, молоденькая продавщица которого могла, чего доброго, обратить на него внимание и запомнить лицо. Обычно внимание молоденьких представительниц противоположного пола ему льстило, а той милашке, что стояла за прилавком специализированного табачного отдела, он с удовольствием пошел бы навстречу, но сегодня был не тот случай.

Тетка, стоявшая в очереди перед Кошевым, была настоящая курица – стопроцентная, природная, хрестоматийная клуша, хоть ты бери ее прямо сейчас и целиком, как есть, вставляй в самый тупой из американских комедийных сериалов. Ее даже переозвучивать не придется – благодарная американская публика все поймет без перевода и благополучно помрет со смеху, глядя, как она, стоя у кассы, суетливо и бестолково, ежесекундно чтонибудь роняя, мечется между тележкой с покупками и собственной сумочкой, в которой никак не может отыскать кошелек.

Тетка расплачивалась мучительно долго, потом почти так же долго изучала полученный в обмен на деньги кассовый чек, такой длинный, что норовил свернуться в рулон, как древняя рукописная грамота. Наконец она удалилась, толкая перед собой тележку и даже на ходу продолжая бестолково суетиться, как будто каждая часть ее дородного тела желала двигаться самостоятельно, в своем собственном, отдельном, произвольно выбранном направлении. С улыбкой глядя ей вслед, Кошевой заплатил наличными, сунул, отказавшись от предложенного пакета, бутылку под мышку и неторопливо зашагал к выходу.

Очутившись около мотоцикла, он снова открыл кофр, бережно уложил в него виски, а сверху, небрежно скомкав, сунул покрытый каплями воды скользкий дождевик и отсыревшее кепи. Получивший свободу лисий хвост маятником закачался в районе правого плеча; Кошевой оседлал мотоцикл, водрузил на голову матовочерный, смахивающий на кевларовую каску (каковой, в сущности, и являлся) шлем, опустил на глаза очкиконсервы и коротко пнул рычаг стартера.

Бархатисто рокоча движком, рабочий объем которого равнялся объему двигателя некоторых выкидышей отечественного автопрома, брызгая мелкой грязноватой моросью изпод заднего колеса, собранный под заказ байк описал неширокий полукруг, пересек освещенное, вдоль и поперек простреливаемое камерами наружного наблюдения пространство автостоянки, коротко подмигнул рубиновым глазом стопсигнала у выезда на шоссе и, взревев, затерялся в расцвеченном огнями фар потоке уличного движения.

Кошевой любил рискованные, на слом головы, гонки по улицам вечерней Москвы. Но сегодня он не развлекался, а был на работе, и ни один из повстречавшихся на его пути инспекторов ДПС даже при всем своем желании не смог бы предъявить ему ни одной обоснованной претензии: находясь при исполнении, Кошевой всегда являл собой образец дисциплинированности и законопослушания – ну, ясно, до тех пор, пока не начиналась работа как таковая.

Зато, когда она начиналась, упомянутым инспекторам, равно как и всем прочим гражданам – неважно, в погонах или без, – у него на пути лучше было не становиться. Кошевой ни разу не сидел за решеткой и не собирался туда попадать – не собирался и точно знал, что не попадет. Потому что нельзя посадить за решетку покойника, а взять живым человека, который точно и быстро стреляет и всегда, в любую секунду, готов открыть огонь, не такто просто. Он знал, что когданибудь его везению придет конец и его просто шлепнут – изза угла, с крыши, а может быть, в перестрелке с вызванным какойнибудь общественно активной сволочью спецназом – неважно, как и при каких обстоятельствах, но шлепнут непременно. А если спецназ окажется не в форме и не сумеет шлепнуть Дмитрия Кошевого до того, как у него кончатся патроны, он сделает это сам: считать патроны он тоже умеет и сможет оставить один для себя.

Спору нет, самоубийство – смертный грех. Но, вопервых, церковь официально объявила его таковым не столь уж давно, чуть ли не в шестнадцатом веке, в результате пагубно широкого распространения религиозных учений, проповедующих добровольный уход из жизни ради скорейшего попадания в рай. (То есть отцы церкви простонапросто испугались: имто и на этом свете жилось недурно, но, если вся паства на добровольных началах поголовно отдаст концы, кто тогда, елкипалки, будет работать?!) А вовторых, тому, кто боится совершить смертный грех, вряд ли стоит браться за ремесло киллера. Ибо сказано: не убий. А что делать, не убив, не сказано. То есть сказано, конечно: возлюби, мол, ближнего своего, – но, товарищи!.. Пускай сначала он меня возлюбит, да и потом: на свете полнымполно ближних, любви которых я с удовольствием предпочел бы рак предстательной железы.

Словом, как сложилось, так и сложилось, и переложить единожды сложенное уже не представляется возможным. Да и кому это надо – чтото там перекладывать? Кошевой не искал для себя этой работы, она сама его нашла. А найдя, мертвой хваткой взяла за глотку и сделала предложение, от которого было просто невозможно отказаться: или – или. В ту пору он еще не имел опыта стрельбы по живым мишеням и не успел обзавестись своей нынешней философией: врешь, не возьмешь. Попытка найти компромисс со звероящерами поставила его вне закона, а потом он вдруг обнаружил, что ему все это чертовски нравится – тем более что изменить все равно ничего нельзя.

Как обычно, под ровный рокот мотоциклетного движка мысли текли размеренно, неторопливо – по привычному руслу, без неожиданных всплесков, виражей и водоворотов. Он давно заметил странную зависимость настроения от скорости движения и наоборот. Нештатная ситуация заставляла до упора выворачивать ручку газа, скорость провоцировала принятие неожиданных, неординарных, рискованных решений; а когда все было решено и просчитано заранее, торопиться было некуда, и эта загодя рассчитанная до секунды неторопливость успокаивала нервы и способствовала столь необходимой в работе наемного стрелка аккуратности.

Было чтото около четверти девятого, когда он аккуратно вогнал мотоцикл в узкий просвет между бамперами двух припаркованных на правой стороне узкой боковой улочки автомобилей. В салонах машин размеренно вспыхивали и гасли синие светляки охранной сигнализации, до ближайшего уличного фонаря было метров сто. Левая сторона улицы была свободна. Тротуар там отсутствовал, прямо из мостовой проезжей части, как береговой утес из моря, вырастала могучая трехметровая стена – кирпичная, гладко оштукатуренная, со свисающими с острого гребня, тихонько шелестящими под моросящим дождем плетями дикого винограда. Выше гребня грозовыми тучами темнели на фоне мутного от электрических отсветов низкого неба вековые кроны больничного парка. Левее, метрах в ста или около того, сияло дежурной иллюминацией пятиэтажное административное здание НИИ проблем головного мозга – ну, или как оно там правильно называется. Кошевой в эти тонкости не вникал, на работе его интересовал исключительно точный адрес, время, фотография клиента и сумма гонорара. То есть сумма его интересовала ДО; во время и после сумма была ему неинтересна, поскольку без приличной суммы никакого «во время» и «после» существовать просто не могло: искусство ради искусства – это, наверное, вещь, но Кошевой придерживался того мнения, что труд художника должентаки оплачиваться, и оплачиваться щедро.

Он повесил на рогатый руль кевларовую каску вместе с очкамиконсервами, несколько раз переступил на месте, разминая ноги, коротко разбежался и черной тенью почти беззвучно перемахнул через трехметровую стену, покошачьи мягко приземлившись на четвереньки на обратной ее стороне.

Выпрямившись, он сразу же начал двигаться, боком скользя среди деревьев. Высокие ботинки со шнуровкой до середины икр мягко ступали по аккуратно подстриженной траве газона; он шел, ориентируясь на освещенные окна четырехэтажного лечебного корпуса клиники, в ненастной полутьме похожего на неторопливо движущийся сквозь теплые дождливые сумерки навстречу своей судьбе «Титаник», и вскоре ощутил под ногами твердый бетон дорожки.

Было двадцать минут девятого, время посещений еще не истекло. Он беспрепятственно вошел в здание, ухитрившись не попасться на глаза никому из здешнего персонала. Персонала у входа было немного потому, что человеческие глаза тут давно заменили стеклянными зрачками видеокамер. Чувствуя на себе их любопытные взгляды, Кошевой плечом открыл забранную армированным стеклом дверь и очутился в узком, освещенном люминесцентными лампами служебном коридоре. Дверь с табличкой «Охрана» была белого цвета, филенчатая, из наклеенной на хлипкие бруски тонкой фанеры – не дверь, а имитация двери, оснащенная вычурной, под начищенную латунь, дешевой ручкой турецкого производства. Впрочем, обнаружься здесь стальная сейфовая дверь с крабовым замком, Кошевого это вряд ли могло остановить: он был на работе, а будучи на работе, Дмитрий Кошевой не знал преград.

Шуметь и проявлять чудеса изобретательности не пришлось: дверь, как и ожидал Кошевой, была не заперта. Он повернул ручку, шагнул через порог и, не здороваясь, – потому что не любил изуверских шуток и никогда не издевался над своими жертвами – спустил курок.

«Туп», – сказал оснащенный глушителем «Макаров». «О!..» – откликнулся сидевший за пультом системы наблюдения толстяк в форме охранника и, отказавшись от дальнейшего участия в дебатах, вместе с креслом опрокинулся на бок. Полностью избежать шума не удалось: когда центнер живого веса, втиснутый в офисное кресло, рушится на кафельный пол, беззвучным этот процесс быть просто не может.

Перешагнув через труп, Кошевой склонился над пультом. Обтянутые тончайшей латексной перчаткой пальцы левой руки ловко забегали по клавишам, одну за другой отключая камеры.

Когда с этим было покончено, он вынул из кармана мотоциклетной кожанки мобильный телефон – неожиданно гламурный, одной из последних моделей, да вдобавок еще и перламутроворозовый. Резиновый большой палец дрессированной блохой запрыгал по кнопкам, набирая номер.

– Третий пост слушает, – после череды длинных гудков откликнулся недовольный женский голос.

– Под хвостом выкусываете, сестра?! – негромко, но с холодной хирургической лютостью в голосе осведомился Кошевой. – Хватит почесывать гениталии, мухой в приемное отделение!

– А в чем, собственно…

– Вам предоставить письменный отчет?! Живо делайте, что вам сказано, черт бы вас подрал!!!

– Бегу, – коротко, ясно и в меру испуганно откликнулась медсестра.

Что и требовалось доказать.

Наклонившись, Кошевой засунул украденный из сумочки у толстой клуши в супермаркете мобильник в карман убитого охранника – тоже, между прочим, не худого. «Заговор мясокомбинатов», – подумал при этом он.

Напоследок он выкорчевал из жестяной коробки системного блока увесистый тусклосерый блин жесткого диска и, держа его в руке (поскольку ни в один карман эта старомодная хреновина не влезала), покинул сначала комнату охраны, а затем и служебный коридор первого этажа. Времени, которое требовалось сестричке с третьего поста на то, чтобы добраться до приемного покоя, объясниться с дежурным врачом и уразуметь, что ее ктото разыграл, ему должно было хватить с лихвой.

Больные, сидевшие на кожаных диванчиках в холле с экзотическими растениями, не обратили внимания на высокого мужчину с забранными в конский хвост пышными седоватыми волосами, который быстрой деловитой походкой проследовал мимо них. На мужчине был серый с черными вставками китель охранника и форменное кепи. Линялых джинсов и ботинок на толстой подошве со шнуровкой до середины икр никто не заметил: все были поглощены просмотром очередной, сто какойто по счету, серии любимого на текущий момент фильма.

Миновав холл с пальмами и всем прочим, Кошевой понял, почему – вернее, кем – оказался занят лифт. Впереди, рея белыми крыльями больничной накидки, шла какаято женщина – если судить только по виду сзади, очень ничего себе. Когда она, не обернувшись, вошла в дверь триста второй палаты, Кошевой на мгновение увидел ее в профиль и убедился, что не ошибся и на этот раз: лицо у дамочки было под стать фигуре и прическе. Белой завистью завидуя постояльцу триста второй, Кошевой прошел мимо закрывшейся двери, слегка ускорил шаг и, когда ближний из двух охранявших нужную ему палату ментов повернул в его сторону широкую бессмысленную ряжку, поднял пистолет и нажал на спусковой крючок.

Второй выстрел последовал за первым сразу, практически без паузы, и долговязый жердяй в сержантских погонах, кувыркнувшись со стула, распластался на кафельном полу рядом со своим толстым напарником. Не ко времени вспомнилась случайно просмотренная программа криминальных новостей, в которой этих клоунов всерьез, хотя и с известной долей иронии, именовали копами. Это было забавно, но не слишком, и Кошевому уже далеко не впервые пришло в голову, что вот так, забавляясь, иронизируя и глупо хихикая, белый человек вскоре окончательно прогадит все, что ценой неимоверных усилий и большой крови добыли и построили его предки.

Не промедлив ни единого мгновения, он распахнул дверь палаты и поверх пистолетного ствола посмотрел на свою жертву. Жертва, уютно освещенная горящим на тумбочке ночником под оранжевым матерчатым абажуром, полусидя дремала в кровати, свесив на плечо коротко остриженную, обильно посеребренную сединой голову. Исхудавшие за время болезни руки расслабленно лежали поверх одеяла. Между ними Кошевой разглядел закрытую книгу, поверх которой, чуть съехав на сторону, белел листок бумаги. На нем чтото было написано – совсем коротко, в одну, и то далеко не полную, строчку. Выпавшая из пальцев шариковая ручка лежала здесь же, на одеяле, и ее декорированный под никелированную сталь корпус поблескивал в свете ночника, как узкое лезвие стилета.

Продолжая держать спящего на прицеле, Кошевой попятился и, присев, ухватил за шиворот одного из лежащих на полу коридора ментов. Он волоком втащил в палату сначала один труп, а затем и второй. Больной не проснулся, в коридоре все еще было пусто. Кошевой подошел к кровати и взял висящее на спинке махровое полотенце. При этом ему коечто почудилось, но он не стал торопиться с выводами, тем более что почудилась ему сущая нелепица.

Крови в коридоре было совсем немного. Кошевой бросил полотенце на пол, наступил на него ногой, коекак затер виннокрасные лужицы и пинком зашвырнул испачканную тряпку обратно в палату. Закрыв за собой дверь, он снова подошел к кровати.

Больной лежал в прежней позе, свесив на плечо голову и расслабленно уронив вдоль тела костлявые, покрытые ровным нездешним загаром руки. Чувствуя, что неоправданно тянет время, но отчегото будучи не в силах совладать со своим настроением, Кошевой взял лежащий поверх книги листок бумаги и прочел то, что было на нем написано.

Написано было немного. «Уважаемый А» – вот и все, что успел нацарапать лежащий в постели человек, прежде чем его сморил сон. Буква «А» заканчивалась длинным, чуть ли не на полстраницы, косым росчерком; аккуратно кладя на место незаконченное письмо, Кошевой вспомнил домик Винни Пуха, над входом в который была прибита табличка с надписью: «Посторонним В». Книга, которую больной использовал в качестве импровизированного письменного стола, оказалась вторым томом «Графа МонтеКристо» Дюма – странноватое чтиво для выпускника Оксфорда, которому уже перевалило за пятьдесят, но, как известно, каждый чудит посвоему. В общем, не «Майн Кампф», и слава богу…

Тянуть дальше не имело смысла и было довольно рискованно. Склонившись над полулежащим в постели человеком, Кошевой двумя пальцами дотронулся до его шеи под челюстью, нащупывая пульс. Пульса не было, да и кожа несостоявшейся жертвы холодила кончики пальцев даже сквозь латекс перчатки.

Первое впечатление оказалось верным: пациент палаты номер триста семь был мертв, как кочерга, уже за несколько минут до того, как посланный по его душу убийца переступил порог.

– Вот черт, – с досадой сказал Кошевой.

Такой казус с ним приключился впервые, и теперь, по совести говоря, он не знал, как быть с гонораром. С одной стороны, он проделал немалую работу, а с другой – как ни крути, клиента прибрал всетаки не он, а костлявая старуха с косой.

В это мгновение у него за спиной негромко чмокнула дверная защелка и женский голос неуверенно произнес:

– Простите, а…

Думать было некогда, да и не о чем. Кошевой резко обернулся и выстрелил навскидку, не целясь. Он никогда не промахивался, не промахнулся и теперь: пуля ударила незваную гостью в лоб точно над переносицей, и она, даже не успев испугаться, упала на пол около двери, составив компанию двум мертвым ментам – то есть, простите, копам.

К удивлению и досаде Кошевого, это оказалась не медсестра, не врач и не пациентка из соседней палаты, а посетительница – та самая понравившаяся ему со спины дамочка, что минуту назад вошла в дверь триста второй палаты. Она действительно была красива, хотя сочащаяся кровью пулевая пробоина во лбу и слепой немигающий взгляд ее немного портили.

– Вот черт, – повторил Кошевой, бросил на пол у кровати слабо дымящийся пистолет и, перешагнув через убитую женщину, вышел из палаты.

5

– Слушайте, – недовольно кривя маленький бабий рот, брюзгливо произнес заместитель генерального прокурора Винников, – сколько можно? У меня от этого места уже оскомина!

Они спускались к озеру по длинной пологой лестнице, ступенями которой служили расколотые вдоль и уложенные плоской стороной кверху дубовые колоды. Над спуском, превращая его в сумрачный наклонный коридор, смыкались густые кроны, и освещенное ярким солнцем озеро впереди напоминало картину в затейливой полуовальной раме.

– Надоело мотаться взадвперед, – продолжал брюзжать Винников. – Мне что, повашему, больше делать нечего?

– Как был Уксус, так Уксусом и остался, – доверительно сообщил депутат Государственной думы Беглов идущему рядом генералполковнику Макарову. – Вечно чемнибудь недоволен – не одним, так другим… А где прикажешь обсуждать подобные темы? – слегка повысив голос, обратился он к Винникову. – В кабаке? У тебя в кабинете? Может, по телефону, чтобы не тратить попусту твое драгоценное время?

При этом он подумал, что в данном случае недовольство Уксуса абсолютно беспочвенным не назовешь – в нем имелосьтаки рациональное зерно, хотя отыскать его было непросто. С этим загородным имением его превосходительства генералполковника Кота в самом деле чтото было не так. Вернее, чтото не так было с ними самими. Иначе почему, имея роскошные, гарантированно защищенные от всех видов прослушки городские квартиры и огромные загородные дома, они раз за разом собирались вместе именно здесь, в этой мрачной берлоге, над воротами которой красовалась дурацкая вывеска «Волчье Логово»? Уж не изза нее ли, в самомто деле?

– Мне ктонибудь, наконец, объяснит, что там произошло? – величественно вопросил его превосходительство.

Такое с ним время от времени случалось, и чем дальше, тем чаще: увлекшись своей начальственной ролью, он забывал из нее выйти даже в компании старых друзей и продолжал корчить из себя невесть каких размеров шишку до тех пор, пока ктонибудь, потеряв терпение, не давал ему пинка – в фигуральном смысле, а бывало, что и в прямом.

– Это вопрос не ко мне, а к представителю компетентных органов, – сдержав зуд в правой ноге, сообщил Беглов. – Я, честно говоря, и сам до конца не понял, что к чему.

– Не понял он, – проворчал Владимир Николаевич Винников. – А должен бы понимать! Человечекто твой!

– Он такой же мой, как и твой, – возразил Илья Григорьевич. – Вольная птица, наемный стрелок. Да и в любом случае перетирать подробности с исполнителями – это уже давно не мой уровень. Мне сообщили, что дело сделано, но исполнитель отказался от второй половины гонорара, удовлетворившись авансом: у него, видите ли, возникли какието там этические соображения. А какие – мне не докладывали.

– Это я тебе сейчас доложу, – пообещал Винников. – Этика у него… Твоему исполнителю, если хочешь знать, за такую работу надо руки вырвать и обратным концом в ж… вставить. И этические соображения туда же засунуть, да поглубже. Этот профессионал устроил в клинике настоящую бойню – завалил сначала больничного охранника, потом двух постовых ментов, а на десерт еще и случайную свидетельницу. А Француз, между прочим, отдал концы самостоятельно, минут за десять – пятнадцать до его прихода. Вот поэтому, как я понимаю, этот вольный стрелок и отказался от второй половины гонорара. Наглости не хватило взять деньги за работу, которую не делал, – вот и все его этические соображения.

– То есть как «самостоятельно»? – тупо переспросил генерал Макаров.

– У него была опухоль мозга, – напомнил Винников. – Неоперабельная. А от этого, как правило, рано или поздно помирают.

– Вот дает Француз! – чуть ли не с восхищением произнес Беглов. – И тут перехитрил! Опять вывернулся, сука оксфордская!

– Всю жизнь у него все не как у людей, – проворчал генерал Макаров. – Жил не полюдски и помер с фигой в кармане, фармазон. А на исполнителя ты зря бочки катишь, – обратился он персонально к Винникову. – Другой на его месте засадил бы пулю покойничку в лоб и спокойно прикарманил денежки. А этот, глядика, честный! Таких уважать надо, а ты – руки вырвать, в ж… вставить…

– Ты ему по своей профсоюзной линии передай, – пропустив реплику генерала мимо ушей, сказал Беглову Винников, – чтоб больше так не шутил. Представляешь, он ствол прямо около кровати бросил. Как будто это Француз, не вставая с постели, двух ментов и бабу расстрелял, а потом копыта отбросил.

– Ну, и чем ты опять недоволен? – удивился Илья Григорьевич. – Помутнение рассудка на почве сильных головных болей и под воздействием наркотических лекарственных препаратов, неудачная попытка к бегству… Нормальная рабочая версия. Удобная.

– Вот только труп охранника на посту видеонаблюдения на первом этаже в нее никак не вписывается. Пулю ему в череп вкатили из того же ствола. Получается, что Француз завалил троих в палате, спустился на первый этаж, грохнул охранника, вырубил камеры, свистнул из компьютера жесткий диск с записями, вернулся в постель и помер. А перед этим еще успел кудато запрятать этот самый жесткий диск.

– Да, это не версия, – со вздохом согласился Беглов, – это бред сивой кобылы. А жаль. Красиво могло срастись, да и твоим охламонам на руку: дело закрыто ввиду смерти подозреваемого… А какнибудь отсечь этот пост видеонаблюдения нельзя?

– Что отсечь – труп с огнестрелом? Ты в своем уме?

– Да, – признал депутат, – чтото я сегодня… Настроение какоето нерабочее. Да оно и понятно. Чего напрягаться, если дело сделано? Версии пускай твои подчиненные строят, им за это из бюджета деньги платят, и немалые. А нам не грех и попраздновать. Так ли, этак ли, а проблема решена: Француз заткнулся и больше никому ничего не скажет. Никогда.

– Даже не верится, – поддакнул его превосходительство. – Просто гора с плеч!

На последней ступеньке лестницы, уже поставив одну ногу на усеянный старыми желудями и сухими прошлогодними листьями песок, Владимир Николаевич Винников остановился и обернулся назад, словно проверяя, не крадется ли за ними некто, увешанный записывающей аппаратурой, с микрофоном направленного действия в руке. Подозрительность давно вошла в плоть и кровь заместителя генерального прокурора, став основой его естества. Заверениям Василия Андреевича Макарова в полной безопасности этого места и гарантированной конфиденциальности ведущихся здесь переговоров он не верил ни на грош. В кармане его легкой спортивной курточки, как всегда, лежал включенный на запись цифровой диктофон, чувствительный микрофон которого прятался под воротником: Винников привычно копил компромат на друзей и деловых партнеров и не менее привычно допускал, что они в данный момент заняты тем же.

Это напоминало паритет между ядерными державами – по крайней мере, с точки зрения Винникова: как и в случае с ядерным оружием, компромат был нужен ему не для нападения, а как гарантия того, что ни один из старых друзей не рискнет нанести ему предательский удар в спину. Дать команду на запуск баллистических ракет несложно, но это равносильно самоубийству, и именно на этом держится мир – давно, с самого, мать его, сорок шестого года.

Войны компроматов внутри стаи никто из них не боялся, как ни один вменяемый президент ядерной державы всерьез не допускает, что его заокеанский коллега, тоже психически здоровый, вздумает решать спорные геополитические вопросы путем массовых боевых запусков. Но если их секреты станут известны комуто со стороны, им крышка – всем троим одновременно. На свете нет заборов, через которые нельзя перелезть, и охраны, которую невозможно перекупить; именно поэтому, а не потому, что был параноиком, Владимир Николаевич оглянулся, прежде чем заговорить.

Обрамленная величественной колоннадой вековых дубов, теряющаяся в зеленоватом сумраке лестница была пуста. Глаза могли подвести, но тренированное чутье не обманывало: за деревьями тоже никто не прятался.

– Рановато вы собрались праздновать, – сказал Владимир Николаевич. – Все далеко не так просто. Нерабочее настроение… Оно и видно! Ну, ладно, генерал – он генерал и есть, с него взятки гладки, – напрямую обратился он к Беглову. – Но тыто!..

– А что – генерал? – обиделся Макаров.

– А что такое? – одновременно с ним изумился Илья Григорьевич. – Я чтото упустил?

– Угу, – лаконично ответил Винников.

– Что?

Заместитель генерального прокурора молча вперил в народного избранника пустой, ничего не выражающий взгляд, явно предлагая поскорее поменять настроение, собрать мозги в кучку и самостоятельно сообразить, в чем заключается упомянутое упущение.

– Погоди, – вняв этому безмолвному совету, медленно проговорил Беглов. – Погодипогоди, я, кажется, начинаю врубаться… Ты говоришь, в палате нашли три трупа?

– Вот, – с мрачным удовлетворением произнес Винников.

– И чего? – вопросил его превосходительство.

– Помолчи, – едва ли не хором обратились к нему храбрый Портос и любезный Арамис, после чего Беглов спросил, адресуясь к Винникову: – Слушай, а откуда там взялась какаято баба?

– Вот, – повторил Владимир Николаевич. – Очень хороший вопрос! Отвечаю. Баба, некто Соколкина Елизавета Степановна, явилась в клинику проведать жениха, находящегося на излечении в палате номер триста два того же отделения. Не обнаружив суженого в палате – он, по его собственным словам, в это время курил на пожарной лестнице, – дамочка отправилась его искать…

– А почему в палате Француза? – мигом поймал нить оперативно настроившийся на рабочий лад Илья Григорьевич.

– Вот, – снова повторил Винников. – Этот вопрос еще лучше: почему? Опрос свидетелей показал, что ни в триста первую, ни в триста третью и так далее палаты она даже не заглянула, а направилась прямиком в триста седьмую. Охраны в коридоре к этому времени, конечно, уже не было, но она приходила туда не первый раз и, конечно же, знала, что вход в палату запрещен. Но направилась тем не менее именно туда. Почему? А потому, что уже успела усвоить: если ее сожителя нет на месте, значит, он именно в триста седьмой. По показаниям медперсонала, он наведывался туда регулярно на протяжении, самое меньшее, трех суток и подолгу там оставался. Сколько он платил постовым, неизвестно, сейчас городская прокуратура плотно работает с их сменщиками, пытаясь это выяснить, но из того, как поначалу упирались медички, следует, что потратился он неслабо.