355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Воронин » Игра без правил » Текст книги (страница 7)
Игра без правил
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 20:37

Текст книги "Игра без правил"


Автор книги: Андрей Воронин


Соавторы: Максим Гарин

Жанр:

   

Боевики


сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 7

Федор Погодин получил в свое время пусть не регулярное, но вполне правильное воспитание. Отец его подолгу пропадал в командировках и однажды пропал совсем, да так основательно, что посланный ему вдогонку исполнительный лист так его и не нашел. Ни Федор, ни его мать так никогда и не узнали, жив Андрей Иванович Погодин или уже отдал Богу свою непутевую душу, да, честно говоря, и не стремились узнать.

Оставшись одна, Вера Погодина очень быстро поняла, что на учительскую зарплату ей сына не поднять, и после недолгих колебаний сменила строгое темно-синее платье на брезентовую робу обрубщицы литейного цеха на заводе имени Кирова. Работа обрубщицы заключалась в том, чтобы с помощью отбойного молотка отбивать с поступающих из литейки отливок наплывы чугуна. Огромный цех, вдоль и поперек исчерченный собранными из роликовых катков настилами, по которым двигались тяжелые чугунные детали, с утра до поздней ночи был наполнен сверлящим мозг оглушительным грохотом множества пневматических отбойных молотков. От этого грохота не спасали никакие беруши, а мельчайшие частицы черного железа, которыми был наполнен воздух, проникали сквозь любой респиратор Пыли было так много, что поминутно приходилось протирать защитные очки. Это была адская работа, но за нее прилично платили.

С деньгами стало посвободнее, но вот сын оказался совершенно предоставленным самому себе, так же, впрочем, как и большинство его сверстников: после смены в обрубке матери не хватало сил даже на то, чтобы расписаться в его школьном дневнике. Федора такое положение вещей вполне устраивало. Так же как и все его одногодки, он полагал, что чем меньше родительского внимания будет обращено на его персону, тем лучше.

Слабые попытки матери поддерживать видимость нормальной семьи при помощи походов в кино или просто в парк по выходным он сначала вежливо терпел, а позже, почти догнав мать ростом, стал попросту пресекать, не особенно при этом церемонясь.

Веры Погодиной хватило на два с половиной года.

Когда Федору исполнилось четырнадцать, она вынуждена была уйти на пенсию по инвалидности: ее слабые от рождения легкие окончательно сдали, и тогда Федор впервые услышал слово "саркома", ассоциировавшееся у него со зловещей ядовитой сороконожкой величиной с руку. Тогда же он в полной мере ощутил, что такое нищета. Материной пенсии едва-едва хватало на скудную еду, а сын рос и мог в один присест умять все, что было наготовлено на три дня вперед.

Вера Погодина устроилась уборщицей в школу, где когда-то учила детей правильно расставлять запятые, но это была капля в море.

Несмотря на это, воровать Федор Погодин не пошел.

Был он для этого дела трусоват и неловок, так что шпана, в окружении которой прошли лучшие годы его жизни, не торопилась вовлекать его в свои рискованные мероприятия, направленные на стяжание имущества и денег честных граждан. По их мнению, которое было не столь уж далеко от истины, этот придурок мог засыпаться, даже стоя на стреме.

Через год он бросил школу и устроился учеником токаря все на тот же Кировский, где и промыкался, то возобновляя обучение в вечерней школе, то снова бросая его, до самого призыва в армию. Служба в железнодорожных войсках прошла как дурной сон, и после демобилизации, поддавшись на уговоры приятеля, Федор завербовался палубным матросом в траловый флот. Там хорошо платили, а деньги, как давным-давно понял Федор Погодин, решали все.

Армия с ее дедовщиной и ночными выходами на работу оказалась в сравнении с траловым флотом детской игрой. Попав на борт большого рыболовецкого траулера "Арзамас", только что пришедшего из капитального ремонта, Федор был поражен царившими там чистотой и порядком. Раньше он считал россказни о флотской дисциплине пустой болтовней. Старпом показал ему каюту, и утомленный дорогой Погодин, забравшись на верхнюю койку, немедленно уснул.

Разбудил его дикий, совершенно нечеловеческий рев, в котором только с огромным трудом можно было разобрать угрозы в адрес чьей-то матери и прочие столь же эмоциональные выражения. Испуганно открыв глаза, Федор увидел лицо, подобные которому ему довелось увидеть только много лет спустя, когда он смотрел по видео фильмы ужасов. Лицо это было сплошь залито кровью – и свежей, и полусвернувшейся, медленно сползавшей вдоль крыльев разбитого в лепешку носа черными слизистыми комками. Левый глаз вытек и висел на щеке, держась на каких-то нитках, половины зубов не хватало, и вместо них из щели разбитого рта торчали острые окровавленные осколки. В окровавленной правой руке человек держал огромный кухонный тесак, которым пытался дотянуться до забившегося в угол Погодина.

– Убью паскуду, – рычал незнакомец, – в капусту покрошу, хер на пятаки порежу!

Сначала Федор решил, что все еще спит и видит кошмар, но, когда холодное лезвие задело его ладонь, оставив на ней белую, быстро наполнившуюся кровью бороздку, он понял, что его жизни угрожает вполне реальная опасность. По-прежнему ничего не понимая, очумевший спросонья, он подтянул к себе обе ноги и, резко выпрямив их, лягнул это страшное лицо. Босые ступни с чавкающим звуком ударили в горячее, скользкое и липкое, и человек, не переставая реветь быком, отлетел к противоположной стене. Федор чувствовал, что его подошвы запачканы чужой кровью. Подумав о том, что по одной из них, помимо крови, наверняка размазан человеческий глаз, он с трудом подавил рвотный спазм. Отброшенное им чудовище начало подниматься, царапая стену ножом, но тут в коридоре затопало множество ног, раздались возбужденные крики и какой-то грохот.

– Где этот мудак?! – во всю глотку проорал кто-то, перекрывая стоявший в коридоре гвалт. – На куски разорву пидорюгу!

Решив, что речь идет о нем, Федор оцепенел, прощаясь с жизнью. Бежать было некуда, а о том, чтобы в одиночку отбиться от этой озверевшей толпы, не могло быть и речи. Ему представлялось, что судно каким-то образом захватили пираты. Что это за пираты и откуда они взялись в Архангельском порту, он в этот момент как-то не думал. Дверь каюты с треском распахнулась и, сорвавшись с петель, обрушилась на пол. В каюту ворвалась ревущая, остро воняющая потом, водкой и еще бог знает чем толпа. Человек, пытавшийся зарезать Федора, заревел совсем уже дико и рубанул переднего из вошедших своим чудовищным тесаком. Тот увернулся, нырнув под удар, и обрушил пудовый татуированный кулак на кровавую маску, сквозь которую на него глядел налитой кровью, бешеный, совершенно бессмысленный единственный глаз. Человека с ножом повалили и, не переставая избивать, поволокли прочь из каюты. Выглянув в забрызганный кровью коридор с разбитыми плафонами и разнесенными в щепки дверями кают, Федор успел увидеть, как одноглазого за ноги волокут вверх по трапу на палубу, продолжая размеренно молотить чем попало.

Его голова колотилась о железные ступеньки, оставляя на белой, еще не успевшей стереться краске широкий кровавый след. Чуть позже Погодин понял, что никакого нападения на корабль не было – просто команда вернулась с берега.

Той же ночью капитан с помощью старпома и главного механика вывел судно на рейд. Через три дня нужно было выходить в море, и команде следовало слегка отойти и привести себя в относительный порядок. По истечении этого срока разгромленное, провонявшее мочой и блевотиной судно снялось с якоря и взяло курс в открытое море. Угрюмые, опухшие от пьянки и побоев матросы, свободные от вахты, вяло передвигая ноги, отмывали с переборок и палубы пятна засохшей крови и лужи рвоты. Больше всего Погодина тогда поразил тот совершенно не поддающийся объяснению факт, что его одноглазый знакомец, которого он мысленно похоронил, вышел на работу вместе со всеми.

Правда, при этом он сильно хромал и немного неестественно двигал правой рукой, время от времени хватаясь за бока, но работал наравне с другими членами команды, чего нельзя было сказать о Федоре Погодине. Как только судно отошло от причала, выходя на рейд, он в полной мере познал все прелести морской болезни, которая с течением времени даже не думала прекращаться, а, наоборот, казалось, усиливалась. Удивительнее всего было то, что остальные члены команды относились к его слабости с полным пониманием – его никто не трогал, оставляя по целым дням валяться на койке и страдать от нестерпимой тошноты, выворачивавшей его буквально наизнанку. Правда, убирать за собой ему приходилось самому, но сосед по каюте воспринимал заблеванный пол своего жилища вполне спокойно, ни разу не попрекнув новичка.

Так продолжалось ровно две недели с момента выхода траулера в море. В начале же третьей, прямо с утра, в каюту, где, привычно страдая, маялся Погодин, вошли трое матросов, выволокли ничего не понимающего Федора на верхнюю палубу и, избив до полной неподвижности, оставили валяться на ворохе скользких рыбьих кишок. Капитан Мазуренко, наблюдавший эту сцену с мостика, отвернулся и стал смотреть в другую сторону.

Немного придя в себя, охающий, стонущий и поминутно сгибающийся пополам Федор Погодин, хромая, занял свое место у лебедки, тянувшей трал. Странно, но морская болезнь прошла, словно ее и вовсе не было.

Позднее, за ужином, сосед по каюте объяснил ему, в чем дело. Здесь действовала уравниловка – заработок делился на всех, независимо от реального вклада в него того или иного члена экипажа. Во всяком случае, матросы получали одинаковую зарплату, и никто не собирался терпеть "мертвые души", вкалывая "за себя и за того парня". Новичкам давали две недели на адаптацию, после чего к самым упорным страдальцам применялись крутые меры народной медицины, которые испытал на собственной шкуре Погодин.

Потом были месяцы каторжного труда и короткие стоянки в портах, когда командный состав, и в первую очередь работавшие на корабле женщины, покидал судно, не дожидаясь, когда с пирса подадут сходни. Подонки, которыми на девяносто пять процентов был укомплектован экипаж, по несколько дней беспробудно пили и страшно, не по-людски буйствовали. Однажды на корабле насмерть замучили затащенную с берега проститутку. Ее с хриплым гоготаньем резали ножами и тушили на ее теле сигареты, на секс в обычном понимании эти люди были уже не способны. Труп бросили в трюм, а потом просто выкинули в море, как мусор, нимало не заботясь о том, утонет он или будет продолжать плавать на поверхности. Один вечер, неосторожно проведенный за игрой в карты, стоил Федору Погодину полутора лет этого рабства. Отдав наконец фантастический по тем временам долг, Погодин покинул судно, так и не заработав больших денег. Пока он плавал, не подавая о себе вестей, его мать тихо умерла, оставив ему скудно обставленную однокомнатную хрущевку, которую предприимчивые соседи недолго думая сдали каким-то приезжим.

Сошедший на берег матрос второго класса Погодин быстро решил жилищную проблему, выставив квартирантов пинком под зад. Хорошенько начистив физиономию соседу, он вытряс из него часть полученных от квартирантов денег, которых хватило ему на полмесяца.

На кладбище Погодин не пошел.

Следовало как-то обустраиваться на суше: морской романтики матрос второго класса нахлебался по самое некуда. Слегка протрезвев, Федор перешерстил старые связи и нашел среди друзей детства парочку таких, которые могли оказаться полезными. Поступив с помощью одного из них на заочное отделение строительного техникума, Погодин одновременно с этим получил место заведующего овощным магазином, оказавшееся настоящим Клондайком для того, кто умел искать золото. Погодин с удивлением обнаружил, что он это умеет: полтора года плавания не прошли даром. Корабль, который, по словам знающих людей, был кое в чем покруче зоны, не сделал Погодина тверже или умнее, но научил быть жестоким и хитрым. Это было все, что требовалось для успеха. Фуры, под завязку наполненные плодами солнечной Молдавии, одна за другой уходили налево, деньги немедленно пускались в оборот, принося новые деньги. Состояние Погодина росло в геометрической прогрессии, и он уже начал подумывать о том, чтобы заняться делом посерьезнее, чем воровство яблок и персиков, но тут грянула андроповщина, кто-то из друзей и покровителей прикрыл свой толстый зад Федей Погодиным, и преуспевающий бизнесмен получил на всю раскрутку – десять лет с конфискацией. У него хватило ума не называть никаких имен, оставив свои знания при себе, и, выйдя на свободу в веселом девяносто втором, сильно поумневший Федор Андреевич призвал кое-кого к ответу. Проделал он это весьма умело, обложив своих бывших друзей со всех сторон так, что тем некуда было податься. Десять лет отсидки принесли ему триста тысяч долларов чистого дохода и непыльное место менеджера в спортивном клубе "Атлет". Круги высокопоставленных знакомых мелкого жулика Погодина и честного до идиотизма ветерана советского спорта Ставрова, как оказалось, пересекались сразу в нескольких точках, так что проблем с трудоустройством не возникло. Старый дурак даже не знал, кого берет на работу.

Несколько лет Погодин прожил, просто отдыхая: его новые обязанности были высокооплачиваемым валянием дурака после того, чем ему приходилось заниматься десять лет подряд. "Атлет" тоже был Клондайком, но разрабатывать эту золотую жилу как следует мешал Ставров с его идиотскими заскорузлыми принципами, полнее всего выражавшимися лозунгом: "Выше знамя советского спорта!".

Как следует отдохнув после зоны и окончательно разобравшись в обстановке, Погодин принялся осторожно, умело маневрировать, пытаясь обойти то, через что невозможно было перешагнуть. Ставров, однако, с его дельно простым кредо, оказался старцем крепким, и обойти его, как выяснилось, было очень нелегко. Погодин давно наметил направление, в котором пойдет дальнейшая работа "Атлета" после того, как старый зануда так или иначе уступит ему бразды правления. Подпольный бойцовский бизнес процветал, за кулисами залитых кровью арен проворачивались суммы, от которых у Погодина захватывало дух, и он бесился, видя, как другие снимают сливки, в то время как он вынужден был плясать на задних лапках перед старым маразматиком. Можно было, конечно, открыть собственное дело, но на раскрутку в Питере нужны были чудовищные деньги, да и соваться в коридоры Смольного со своей подмоченной репутацией Погодин не рисковал: сидевшие там волки были не чета блаженному идиоту Ставрову, и сглотнуть Федю Погодина им было все равно что воздух испортить. Гораздо проще было исподволь вести подготовительную работу, чтобы, когда место управляющего наконец освободится, в одночасье вымести всех этих помешанных на давно устаревшем боксе недоумков поганой метлой прочь из клуба.

Погодин наводил мосты, устанавливал связи и не упускал случая подзаработать деньжат на стороне. Его место в этом отношении было весьма доходным: среди боксеров попадались крутые парни, которым было тесновато в рамках устаревших правил, придуманных при королеве Виктории облаченными в полосатые подштанники англичанами, а за каждого завербованного гладиатора ребята из "Олимпии" платили от штуки до пяти – в зависимости от боевых качеств рекрута и приносимой им прибыли. Погодин не мог не понимать, что это слезы по сравнению с тем, что имеют с его работы "олимпийцы", и молча бесился, глядя в непроницаемую физиономию старого мерзавца. Хуже всего было то, что Ставров имел совершенно железное здоровье и мог протянуть если не до ста, то, по крайней мере, до восьмидесяти пяти, оставаясь при этом в здравом уме и твердой памяти. Это было совершенно недопустимо и вместе с тем вполне вероятно, и Погодин готов был лезть на стену при мысли о денежной реке, которая стремительно неслась мимо, в то время как в его карманах оседали лишь мелкие брызги. И не было ничего удивительного в том, что Федор Андреевич в конце концов начал осторожно и очень тщательно планировать несчастный случай.

Принимая во внимание его прошлое, планирование должно было быть безупречным, а воплощение плана в жизнь следовало доверить только профессионалу высочайшей квалификации. Доморощенные киллеры, способные только на то, чтобы расстрелять жертву в упор из автомата, выпустив при этом половину обоймы в белый свет, как в копеечку, здесь не годились. Ставров должен был умереть в результате несчастного случая, а еще лучше – от сердечного приступа, так, чтобы, упаси боже, смерть его не бросила ни малейшей тени на сгорающего на работе менеджера клуба "Атлет" Федора Андреевича Погодина. И тогда все сразу станет по-другому. Придурков, лупцующих наполненные песком кожаные груши в большом зале, можно будет не трогать: в конце концов, они служат неплохим прикрытием для настоящего бизнеса, но вот в малом зале придется кое-что переоборудовать, сделать сиденья помягче, добавить освещения, выкроить местечко для барной стойки, наладить систему вентиляции: публика должна чувствовать себя комфортно, и запрет на курение в зале следует отменить.

Кроме того, необходимо будет обзавестись стационарным детектором металлов. Публика, на которую собирался ориентироваться Погодин, имеет обыкновение носить под мышкой или за поясом брюк кое-какие игрушки, которые при случае не стесняется пускать в ход, а стрельба в солидном заведении совершенно ни к чему.

Короче говоря, у Погодина все было распланировано на несколько лет вперед, и даже исполнитель "несчастного случая" вроде бы наметился. Во всяком случае, рекомендации у него были отличные, – и надо же было случиться такой непрухе!

Баюкая левой рукой вывихнутые пальцы правой, Погодин, пятясь, выбрался из кабинета Старика. Бесполезный пистолет тяжело оттягивал карман пиджака, вызывая раздражение. Хорошо еще, что никто, кроме Старика и этого сумасшедшего, который прошел сквозь охрану клуба, как танк проходит сквозь гнилой дощатый забор, не присутствовал при этом его унижении! "Не валяй дурака, Погодин!" Да как смел этот старый козел так с ним разговаривать! И потом, они что-то говорили об убийстве. Про одно недавнее убийство, косвенно связанное с клубом, Погодин знал. Последний рекрут оказался настолько хорош, что сумел добраться до финала и встретиться с этим их недоумком, который, накачавшись наркотой, ломает всем хребты, если его не успевают схватить за руку. Впрочем, Погодин подозревал, что, как правило, никто особенно и не стремится хватать его за руку. Ничто в мире не стоит так дорого, как смерть, а бизнес, господа, это бизнес. В конце концов, рекруты знают, чем рискуют, соглашаясь участвовать в боях без правил. Чем рискуют и за что рискуют… Где еще, не имея иного капитала, кроме собственных ног и рук, они смогли бы загребать такие бабки? Да нигде, черт побери, кроме разве что Голливуда, но там и своих придурков хватает. Но неужели же где-то случился прокол и этот не лезущий ни в какие ворота визит как-то связан со смертью последнего рекрута? Погодин подозревал, что это вполне может оказаться правдой, и боялся, что Старик и этот костолом с глазами убийцы-правдоискателя могут снюхаться и до чего-нибудь договориться. Старик давно смотрел на Погодина косо и, похоже, начинал что-то подозревать. Как бы он не додумался наконец сложить два и два…

Возвращаться в зону Погодину смертельно не хотелось, и потому он, перешагнув через валявшееся на пороге бесчувственное тело Тереничева, не стал далеко уходить от театра событий, а затаился прямо за дверью, напряженно вслушиваясь в разговор, который происходил в кабинете Ставрова. Как только было произнесено имя Николая Панаева, он тенью выскользнул из приемной и, едва не споткнувшись о перегородившую коридор тушу Бородина, на цыпочках бросился к себе в кабинет. Заперев за собой дверь, Погодин метнулся к столу и сорвал трубку с телефонного аппарата.

Второпях не попадая пальцем по кнопкам, он лихорадочно настучал номер "Олимпии" и, с трудом дождавшись ответа, горячо зашептал в трубку, опасливо косясь на дверь:

– "Олимпия"? Хряк, ты?

– Сам ты хряк, – ответила трубка сытым голосом и неприятно хохотнула. – Ты чего хрипишь, как туберкулезный? Ты кто, мужик?

– А, это ты, Кутузов, – узнал собеседника Погодин. – Это Моряк тебя беспокоит…

– Ты что, простыл? – что-то жуя, лениво поинтересовался Кутузов.

Погодин представил, как эта жирная одноглазая тварь расхаживает по натертому паркету огромного кабинета в своих лакированных туфлях, держа в одной руке трубку радиотелефона, а в другой здоровенный кусок финской салями, и коротко скрипнул зубами от злости. "Сейчас я тебе испорчу аппетит, козел одноглазый, – мстительно подумал он. – Твари! Всего-то и дел было, что спрятать жмурика подальше, так и этого не смогли! Прямо как на корабле – перевалили через поручни, вытерли руки об штаны и пошли пьянствовать дальше. Только Фонтанка – не Тихий океан и даже не Балтика.., козлы!"

– Сейчас и ты простынешь, – тем же хриплым голосом пообещал Погодин. – Вы куда последнего прищуренного дели?

– Дурак, что ли? – возмутился Кутузов. – Это же телефон! И потом, кого ты об этом спрашиваешь? Я уже лет пять как перестал дерьмо руками выгребать. У меня для этого люди имеются, – Козлы они, а не люди, – мстительно сказал ему Погодин и выжидательно замолчал.

– Ну? – уже совершенно другим тоном спросил Кутузов, сразу перестав жевать.

– Хрен гну, – ответил Погодин. – Сам думай.

– Ты что, козлина, в угадайку решил играть? – начиная злиться, прорычал в трубку Кутузов.

– Телефон, – кротко напомнил ему Погодин.

– Так приезжай сюда и говори толком, – предложил Кутузов.

– Некогда, Саша, некогда, понимаешь. Тут хрен один пришел, интересуется нашим клиентом.

– Блин, – сказал Кутузов. – Мент?

– Да нет, вроде сам по себе. Тренер какой-то, что ли… Ума не приложу, как он на нас вышел. Боязно мне что-то, Сашок. Уж больно он здоров морды ломать…

– Дурацкое дело нехитрое, – задумчиво промычал Кутузов. – Насчет морды ломать нынче все специалисты. Но боишься ты правильно. Это он пока что без ментов, но либо он их потом приведет, либо они по его следу сами до нас доберутся. Делать его надо, как ты полагаешь?

– Вам решать, – осторожно сказал Погодин.

– Ясно, что не тебе, морда… Он где сейчас?

– У Старика. Думай быстрее, Кутузов, а то сядет он в такси, и пиши пропало.

– Ладно, я пошлю ребят. Ты его там на всякий случай придержи чуток, а то мало ли что.

– Придержи… Ты когда-нибудь бульдозер придержать пробовал?

– Руками – нет. Головой подумай, Моряк. Упустишь этого фраера, вместо него под молотки пойдешь, понял?

– Понял, – сказал Погодин в короткие гудки отбоя и длинно, с отчаянием выматерился; ребята из "Олимпии", как всегда, действовали круто и никому не давали поблажек. Придержи…

Он вынул из кармана разряженный пистолет, некоторое время тупо смотрел на него, а потом раздраженно швырнул в ящик стола. Пугать им этого Французова – вот ведь дал бог фамилию! – было бесполезно, поскольку разрядил его скорее всего сам капитан. Недаром он тогда так небрежно отмахивался от наведенного на него ствола: знал, сволочь, что в обойме пусто! Оставалось только надеяться, что он просидит у Старика подольше, а если нет… Что ж, тогда придется перехватить его по дороге и попытаться заговорить зубы. А дальше – как там говорили в восемьсот двенадцатом? Едет Кутузов бить французов.., вот именно.

Он вдруг испугался, что Французов уже ушел, метнулся к двери и некоторое время слепо тыкался в нее, вертя ручку, начисто позабыв о том, что сам запер замок пару минут назад. Сообразив наконец, в чем дело, он снова выматерился, повернул барашек замка и почти вывалился в коридор. Кутузов шутить не любил, авторитетов не признавал, и десять лет зоны, бывшие за плечами у Погодина, для него не значили ровным счетом ничего. Был он из того нового поколения российских бандитов, которое потесненные со своих позиций воры в законе с ненавистью называли беспредельщиками. Да и не Кутузов даже был самой страшной фигурой в "Олимпии", и тем более не Хряк, который не мог думать ни о чем, кроме баб-малолеток и кокаина. Вот если проведает обо всей этой истории Стручок… Погодин невольно содрогнулся, представив себе, что сделает Стручок с теми, кто так небрежно обошелся с телом Панаева. Когда-то он считал, что страшнее смерти ничего нет, но потом, на корабле, и еще позже в зоне убедился: есть, есть вещи пострашнее смерти, и вещей этих существует столько, что хоть на свете не живи…

В коридоре было пусто, только лежавший поперек дороги, как туша недавно забитого кабана, Гена Бородин вдруг начал тяжело ворочаться, пытаясь встать.

Наконец ему удалось подняться на четвереньки, и он надолго застрял в этой позе, медленно и ритмично поматывая опущенной головой и пуская изо рта красные тягучие слюни, обильно пачкавшие светлый ворс ковровой дорожки. Теперь он перестал напоминать свиную тушу и сделался похож на сбитую автомобилем собаку.

Смотреть на него было противно, но больше в коридоре никого не было, так что стоявшая в нелепой позе под дверью приемной фигура охранника невольно притягивала к себе взгляд.

Погодин напряг слух и немного успокоился: в кабинете Старика продолжалась беседа, птичка все еще сидела на ветке, поджидая охотников, которые – Погодин знал это наверняка – уже спешили сюда на уродливом внедорожном "Хаммере", стоившем целое состояние.

Из дверей приемной, сильно шатаясь и держась за расшибленный затылок, боком выплыл охранник Тереничев и медленно потащился в сторону лестницы, заметно кренясь на правый борт. Погодин вспомнил, что именно Тереничев дежурил сегодня около запасного выхода, и у него возникло сильнейшее желание схватить этого говноеда за шиворот и спросить у него, какого черта все это должно означать. Поглядев на охранника еще раз, он решил отложить разговор на более удачный день: сейчас от Тереничева вряд ли можно было чего-нибудь добиться. Погодин представил, как он бьет этого козла прямо в яйца квадратным носком своего ботинка и говорит при этом: "Ты уволен!". Так оно и будет со временем, а уж о том, чтобы этот недоумок больше никогда не смог устроиться в более или менее приличное место даже мойщиком унитазов, он, Федор Андреевич Погодин, позаботится лично. Персонально, так сказать.

Тереничев скрылся на лестнице. Доносившиеся из кабинета голоса вдруг стали громче, приблизились, и в коридор вышел Французов в сопровождении Старика. Он был заметно подавлен, а этот старый дурень, который, похоже, так и не сообразил, что к чему, утешал его и даже ободряюще похлопал по плечу. Сейчас, глядя на них с некоторого расстояния, Погодин поразился тому, какие они оба огромные – не толстые, как, к примеру, тот же Гена Бородин или Квазимодыч, а именно здоровенные. К размерам Старика он уже привык, но и Французов был не хуже. Широченные плечи, узкие бедра, шея, как комель корабельной сосны, – ах, какой мог бы быть рекрут! Вырубить подряд Квазимодыча и Гену Бородина, не говоря уже о мозгляке Тереничеве, мог один человек из тысячи, а то и из десяти тысяч. Погодин с некоторой тревогой подумал, что ему следовало бы предупредить Кутузова об этом обстоятельстве, но тут ему стало не до раздумий, потому что Французов пожал руку Старику, по-прежнему не замечая Погодина, ловко обогнул все еще стоявшего на карачках Гену и направился к лестнице. Ставров что-то сказал ему вслед. Французов, не оборачиваясь, махнул рукой, и Федор Андреевич, дождавшись, когда Старик вернется в кабинет и закроет за собой дверь, бросился за капитаном.

– Одну секунду, – негромко, чтобы не услышал Старик, окликнул он, – подождите!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю