Текст книги "Проклятие России. Разруха в головах?"

Автор книги: Андрей Раев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Вывод этот не является слишком оригинальным. Нечто подобное, хотя менее категорично, утверждал Макс Вебер в работе «Протестантская этика и дух капитализма» (1905). Я, однако, не являюсь поклонником этой книги. Слишком узкий вопрос там рассматривается, к тому же Адольф Гитлер дал этому вопросу совсем иную трактовку, хотя и временно.

Я намеренно не использую термин «постиндустриальное общество», хотя во многих источниках информационное и постиндустриальное общества считаются синонимами. К постиндустриальному обществу «прилипло» множество признаков, не являющихся необходимыми для общества информационного. Это и доминирование сферы услуг над производством, и вывод реального производства в развивающиеся страны, и многое другое. Полезность этих «прилипших» признаков неочевидна, и здесь не место их обсуждать.

Общество потребления и гибель империй

Ещё одно свойство приобретает человек общества потребления: обыденные продукты не вызывают в нём эмоций, ему хочется обязательно заполучить что-нибудь особенное, даже исключительное. А вот с этими особенными продуктами он вступает в эмоциональные отношения. Он любит свой особый продукт, а прочие активно не любит. Вещизм, как говорили коммунисты. Один мой друг, трудоголик, между прочим, как-то бурно доказывал мне, что отечественные автомобили плохи, потому что заднеприводные машины в принципе хорошими не бывают. Впоследствии он купил заднеприводной «Мерседес» и тут же изменил своё мнение о заднем приводе. А ведь речь идёт о человеке, который первую в своей жизни машину получил в награду от советского государства за выдающиеся достижения в труде. Безумие – требовать от людей принципиальности в таких вопросах. Конечно, по-настоящему эксклюзивные вещи могут иметь немногие. Но остальные могут успешно подражать немногим, приобретая вещи модные и престижные. И ради такого приобретения люди способны на немалые жертвы. И пусть у них нет возможности, подобно Евгению Онегину, приобрести «всё, чем для прихоти обильной торгует Лондон щепетильный», и три часа в день проводить перед зеркалами, они будут радоваться хоть одной модной вещи. Далее, человек, эмоционально относящийся к хорошим вещам, не может на этом остановиться. У него неизбежно появляется потребность вступить в эмоциональные отношения с правительством. И для социализма это – даже не звоночек, а колокол. Социалистические начальники рождаются в аппаратной борьбе. Они могут отдавать приказы, плести интриги, а вот общаться с людьми – увольте.

И неправ С. Кара-Мурза, утверждая, что социализм взращивает своего могильщика – интеллигенцию. Отношение интеллигенции к Политбюро подобно отношению дворян к царю. Любовь и ненависть здесь сплетены воедино. Но сосуществование вполне возможно. Подобно дворянам, интеллигенция хочет не крушения строя, а хорошего царя. Настоящим могильщиком социализма является человек общества потребления. И действительно, если я стремлюсь иметь всё лучшее, то почему я должен иметь дрянное правительство? Демократические политики красуются перед избирателями, как невесты на выданье. А социалистические могут управлять страной, будучи почти не в состоянии двигаться и говорить.

Кроме того, человек общества потребления хочет потреблять дальше и больше. И почему он должен стыдиться этого, если цель партии (КПСС) – наиболее полное удовлетворение потребностей советских людей? А социальная группа потребления не из одних экономистов состоит (хотя и те ослеплены чужими успехами). Причин благосостояния она осознать не способна. А вот преграду на пути к дальнейшему росту благосостояния – уравнительную политику власти – осознаёт легко. В книге «Революции на экспорт» С.Кара-Мурза отмечает, что всем антисоциалистическим восстаниям предшествовал впечатляющий рост благосостояния. И фиксирует появление «мистического сознания». Ещё бы, им – блага, а они устраивают восстание! Но нет никакой мистики. Рост благосостояния приводит к росту численности социальной группы потребления. А эта группа пронизывает все слои общества. Она – и в правящей партии, и в армии, и в репрессивных органах. Её победа – лишь вопрос времени, поскольку её удерживать в империи можно лишь вооружённой силой (желательно – иностранной). А смириться с уравниловкой эта группа не может. На пути к благосостоянию может стоять начальник, конкуренты, интриги, кризис, обстоятельства, нехватка своих способностей, но боже упаси становиться на этом пути государству. Сметут и никогда жалеть не будут!

Кроме того, действует принцип «смолчал бы, за умного сошёл». Стремление всё регламентировать, неотделимое от социалистической бюрократии, привело к тому, что большинство людей начали считать регламенты дурацкими, а их авторов – дураками. Хозяйство всё усложнялось, возможности эффективно управлять из центра всё уменьшались, а желание только увеличивалось. В середине 60-х косыгинская реформа ликвидировала директорский фонд. Далее бюрократия наступала безостановочно. Между тем управлять из одного центра 60 тысячами предприятий на научной основе невозможно. Если у вас есть всего два варианта развития для каждого, то общее количество вариантов будет не 120 000, а более чем 10 ¹⁸⁰⁰⁰. Это чудовищное число не по зубам никаким компьютерам. Пользуясь теорией разрешающих множителей (Новожилов, Канторович), можно выбрать лучший вариант развития на текущий год, но Солнце погаснет раньше, чем будет получен ответ. А выбор вариантов развития на несколько лет – это NP-полная задача, неразрешимая для науки. Для 64 полей и 32 шахматных фигур можно уже получить приемлемый результат, а для 60 000 предприятий – нет. Даже если всего тысяча вариантов на год есть у нас для всех их, то на пятилетку уже квадриллион получается. Никто в СССР, конечно, эти квадриллионы не считал, а шло планирование от достигнутого, чем дальше, тем глупее. Министерства превратились в вертикально-интегрированные монополии. Подобная схема привела на Западе к Великой депрессии, и именно её разрушили Рузвельты (Теодор и Франклин). В каждом министерстве имелся головной институт, которому предписывалось быть самым умным и разрабатывать всё лучше всех. Такую схему уже устанавливал Сталин в середине 30-х лет (головное КБ Поликарпова по истребителям, головное КБ Туполева по бомбардировщикам и т. д.) Но поскольку она показала свою полную неэффективность, сам же Сталин и разрушил её, война ведь была на носу. И оружие войны разрабатывали десятки КБ в острейшей конкуренции. Никаких преференций не имел никто. Танк КВ-1, например, был разработан группой студентов-выпускников ВАММ, которые под руководством всего двух конструкторов писали дипломный проект в КБ Кировского завода. Проект оказался лучшим. Конструктор Морозов, руководивший разработкой Т-34 после смерти Кошкина в сентябре 1940 года, не имел высшего образования. И ничего – утвердили. И именно под его руководством танк Т-34 прошёл всю войну, оставаясь лучшим танком, были созданы Т-44 и Т-54. Сначала дело – формальности потом. Да, был страх, но люди работали не за страх, а за совесть. Поэтому «задание на создание башни Т-34 со 100-мм пушкой ОКБ № 92 и отдел 520-го завода № 183 получили лишь в июне 1944 года. С инициативными работами в данном направлении выступили также КБ заводов № 112 «Красное Сормово», № 9 Ф. Петрова и ОКБ-92 А. Савина» (Михаил Свирин, «Стальной кулак Сталина», с. 251).

Но к 80-м годам всё это исчезло под лавиной бюрократических постановлений. Какие там инициативные работы, все отлично знали, что «инициатива наказуема». И в итоге сверхдержава середины 60-х лет бесславно погибла, хорошо хоть не полностью.

Встаёт вопрос: а как же всё это могло случиться? Как же научное руководство страной? Где вообще была хвалёная социалистическая наука? А давала те ответы, которые ей приказывали давать. Приказывало то самое руководство страной, которое на основании этих ответов осуществляло «научное руководство». Страна не может не погибнуть, если никто в стране не имеет права сказать, что она движется к гибели. А свобода дискуссий, борьба научных школ, эксперименты в обществе, в конце концов, это неотъемлемое свойство хорошейдемократии. То есть если мы не хотим, чтобы в России застои бесконечно сменялись революциями и наоборот, то демократия нам всё-таки нужна. Но выше было сказано уже достаточно, чтобы перестать заниматься демагогией и сказать, что России нужна только хорошая демократия, т. е. только такая, которая позволит решать проблемы по мере их появления.А стало быть, настало время определить требования к хорошей демократии.

Какая демократия нужна России?
Твёрдая почва

Действительно, вряд ли можно прийти к чему-то разумному, оперируя такими понятиями XIX века, как «социализм» и «буржуазная демократия». Когда Дэн Сяопин начинал реформы в Китае, китайские учёные сразу насчитали, по крайней мере, пять видов социализма: социализм типа «военного коммунизма», социализм времён НЭПа, сталинский социализм, югославский социализм, социализм 70-х лет XX века в СССР. Может быть, китайские реформы потому и были настолько успешнее российских, что китайцы хорошо представляли, где находятся и к чему собираются прийти. При этом они ещё шведский и французский социализмы не признавали.

Однако же форм демократии можно насчитать гораздо больше, и многие из них не ведут ни к каким успехам. Когда президент США Буш-младший приводил оккупированный Ирак в качестве примера демократии, это было и смешно, и грустно. Садовник может прекрасно ухаживать за цветущим садом и не иметь ни малейшего понятия о том, как разбивать сады на месте болота. Об этом знали его прадеды, но они уже умерли. А к советам садовника на эту тему лучше всего относиться критически. Тем более американский садовник не первую сотню лет учит жить Латинскую Америку, но научить так ничему и не сумел.

Францию называют страной победившего социализма, но никто не сомневается, что там – буржуазная демократия. Социальный бюджет США превосходит военный. Может быть, не стоит цепляться к названиям? Стоит лишь помнить, что современная демократия от демократии XIX века отличается разительно.

Когда-то считалось, что для демократии нужны частная собственность, выборность власти и равенство всех граждан перед законом. Но ещё в XIX веке заметили, что этого мало. Добавили принцип разделения властей и свободную прессу. Успехи все равно были скромны. Уж больно легко демократии сменялись диктатурами. Добавили сильную социальную политику и демонополизацию. Пока помогло, но лишь в развитых западных странах. Помогло также в оккупированных Японии и Южной Корее, но это не показательный пример. Эти страны имели статус прифронтовых, и им было позволено многое, чего прочим и не снилось.

Вот здесь обязательно надо коснуться грешной земли и посмотреть на все теории сквозь призму конкретных проблем России. Слишком дорого было заплачено за двукратный приход теоретиков-доктринёров к власти в XX веке. Самая конкретная проблема – за каждым подъёмом следует застой, который ликвидирует все успехи подъёма. Представим себе, что прошло 40–45 лет и Россия – снова сверхдержава (по самым современным критериям), причём процветающая во всех смыслах. Но при этом она вползает в новый застой, который ещё через 30 лет снова поставит её на грань гибели. Каково должно быть общественное устройство в 2050 году, чтобы этого избежать? Если не ответить на этот вопрос, то бессмысленно бороться за подъём, который ведь, как всегда, потребует жертв.

Итак, ставим задачу. 2050 год. Всё хорошо, но успешное развитие породило новые (пока неизвестные нам) проблемы, и они всё углубляются. Властная команда находится в эйфории от прошлых успехов и ничего менять не собирается. Надо сменить властную команду или хотя бы её состав. Но этого недостаточно. Пришедшая на смену команда должна быть высокопрофессиональной, иметь опыт работы и конкретную программу деятельности. И смена должна произойти легитимно, без революции.

Эк куда повело автора, скажет кто-то. А недалеко повело, на твёрдую почву, на ближайшую точку общерусского консенсуса (согласия). Вряд ли найдётся много русских, кто не хотел бы, чтобы Россия процветала и умела сохранять своё процветание. Может быть, кому-то известна точка консенсуса поближе? Мне – нет.

Держим в уме, что, по крайней мере, одна успешная трансформация была проведена в условиях социализма. В Китае, с приходом к власти Дэн Сяопина. Немного, но забывать не стоит. Но в условиях демократии таких трансформаций было неизмеримо больше. Сталинскую реформу 30-х лет XX века не считаем, как сопряжённую с огромными жертвами.

Итак, какие инструменты у нас есть для решения проблемы? Причём это должны быть настоящие инструменты, не муляжи.

– Политическая демократия.

– Экономическая демократия.

– Успешная национальная политика.

– Эффективная наука.

– Высокая культура.

Политическая демократия. Стоит ли говорить о ней? Позовём ещё 10 человек, и получим 11 мнений. Риск сразу утонуть в демагогии огромен. Если демократия есть в охваченном террором Ираке (по мнению Буша-младшего), то надо ли её желать? За увлечение разными «измами» Россия и так заплатила слишком дорого. Я думаю, не стоит с ними бороться, но каждому «изму» нужно строго указать его место в нашем доме. Кому – в прихожей, кому – на кухне, кому – и в почётном кресле для гостей. Но никакой «изм» – в нашем доме не хозяин.

Пусть расцветают 100 цветов

Попытаемся зайти с другого конца и поговорить о чём-то, в чём мы все сходимся.

Если в обществе возникли сложные, ранее неизвестные проблемы, то понять путь их решения – совсем непросто. Простые лозунги «всё отнять и поделить», «всем управлять из одного центра», «навести порядок», «Deutschland uber Alles» слишком дорого обошлись нам, и не только нам. Должна существовать даже не группа людей, а целая научная школа, которая путь найдёт и опишет. Поможет ли нам Запад? В отличие от наших либералов, я убеждён, что нет. Они любят говорить об универсальности принципов, разработанных западной наукой. При этом в качестве примеров приводят лишь те страны, где был достигнут успех. О прочих – забывают. А ведь этих прочих – намного больше. Опыт почти всех стран Латинской и Центральной Америки, Азии и Африки говорит, что пользоваться западной наукой могут только западные страны. Контрпримеры считаются по пальцам одной руки. Да и они-то в основном – липовые. Я прожил в Южной Корее более полугода, но товаров некорейского производства обнаружить не сумел. Ни тебе сниккерсов, ни Тайда, ни Форда. Всё – корейское. И всё – гораздо дороже, чем за границей. Покупайте корейский фотоаппарат в России, в Корее вы за такой же переплатите вдвое. И никакой загадки, на всё привозное – огромные ввозные пошлины. Южная Корея имеет право их устанавливать на товары других стран, а они на её товары – нет. Так США решили после корейской войны. Но, боюсь я, России таких прав предоставлено не будет, и в список контрпримеров она не попадёт. И стоит ли удивляться? Наука тоже кушать хочет и идёт туда, где деньги. Гениальное исследование экономики Занзибара может принести его автору пару сотен долларов, а весьма скромное исследование экономики США может принести пару сотен тысяч долларов. И это нежелание работать за бесплатно извечно прикрывается лозунгом «А вы делайте всё, как мы».

Итак, нам всё-таки нужна отечественная научная школа. Да не в области ракетостроения (она и так есть), а в области общественных наук. Да только много ли шансов, что она найдёт нужный путь? Если она будет одна, то совсем немного. Вот в 30-е годы была одна школа (головное КБ Поликарпова) по истребителям и одна (головное КБ Туполева) по бомбардировщикам. В 1937 году фашисты поставили на Ме-109Д в два с лишним раза более мощный мотор, и получился Ме-109Е. И этот самый Ме-109Е наголову превосходил все остальные истребители мира. А большая война была у порога. Можно было ждать результатов головных КБ, можно было другие КБ назначить головными. Но всё это были опасные ставки в рискованной игре. Устав от пустых обещаний и реальных аварий, Сталин мобилизовал десятки конструкторских бюро на разработку новых самолётов. Из них были отобраны лучшие, причём разработки совсем не тех КБ, которые считались наимудрейшими всего за два года до этого. Другой пример из того же времени. Могли ли мы ожидать, что конструкторы разработают нам перед войной танк Т-34? Оказывается – могли. И в книге «Броневой щит Сталина» (М. Свирин) это хорошо показано. Десятки конструкций проверялись и испытывались, и лучшая из них оказалась более чем конкурентоспособной. И неудивительно, наукой заниматься – не пирожки печь, в том смысле, что нет никакой предсказуемости. Но если надо найти руду, то опасно снаряжать огромную геолого-разведочную партию. В том месте, где она пройдёт, руды может просто не оказаться. А вот если запустить десяток небольших партий – шансы резко возрастают. Брежнев этого уже не понимал, но Сталин в конце 30-х ещё понимал. Не забудем и мы.

Решали и другие сложные проблемы. Франклин Рузвельт в 30-е годы ХХ века свой «Новый курс» не на кухне придумал. Очень много экономических школ существовало в США. Много было предложений, как выбираться из Великой депрессии. Кейнс со своей теорией (Джон Мейнард Кейнс, «Общая теория занятости, процента и денег», 1936) подоспел очень вовремя. Было из чего выбрать. И выбор Рузвельта проходил ежедневно жестокую проверку реальностью. Предшественники у него были. Его дядя, Теодор Рузвельт, ещё в 1911 году расчленил Стандард Ойл на много более мелких компаний. Принудительное расчленение вертикально интегрированных монополий в стране классического либерализма – очень непростое, рискованное дело. А Франклина Рузвельта вообще называли коммунистом за его вмешательство в экономику. Да и «сухой закон» он отменил. Коммунизма, однако, не настало, а кризис закончился.

В послевоенной Европе жить было очень неуютно. Много было возможных путей впереди. Страны в Европе очень разные. И чего в них только не предлагали и не пробовали. Но вот в 1951 году Франция, Германия, Италия и страны Бенилюкса (Бельгия, Нидерланды, Люксембург) объединились в «Европейский Союз Угля и Стали». До создания ЕЭС (Европейского Экономического Сообщества) было ещё 6 лет. Кто бы теперь вспоминал об этом, если бы союз не начал приносить плоды? Объединение в союз сразу обострило конкуренцию (как и демонополизация Рузвельтов), и от этого, пусть не сразу, начали выигрывать все слои общества. Начали, заметьте, скромненько, только с угля и стали, и только когда стало получаться, распространили постепенно принципы беспошлинной торговли на все товары.

Дэн Сяопин в Китае получил в наследство от Мао страну со слабой экономикой. Для начала он выдвинул лозунг, однажды использованный уже Мао Цзе Дуном: «Пусть расцветают 100 цветов, пусть соперничают 100 школ». А уж из этих «ста» он выбрал лучшие, тем более что было, из чего выбирать.

Итак, надо иметь много научных школ. Но откуда они возьмутся? А откуда у Сталина взялись все эти десятки КБ? Оказывается, они существовали заранее. Сталин не колхозников бросил на авиацию. Вся авиация, а не только военная, рассматривалась как приоритетная отрасль. И десятки КБ проектировали спортивные, учебные, транспортные и т. д. самолёты. В трудный момент им всем дали заказ на военные самолёты. Про танки и говорить нечего, при каждом танковом/тракторном заводе существовало КБ. И работники всех этих авиа и танковых КБ были не самыми бедными в стране. Над их премиями не смеялись куры. А уж если разработанная ими техника принималась к производству (на вооружение), то они получали вознаграждение, достойное по любым меркам.

В области общественных наук ничего подобного не было и нет. 74 года подряд главным теоретиком в стране был глава РСДРП(б), ВКП(б), КПСС. Остальные должны были лишь дополнять и обосновывать его великие открытия. Если они делали это неудачно, их отправляли в лагеря. Удивительно, но даже в этих условиях родились звёзды первой величины – Новожилов, Канторович, Заславская и т. д. Неудивительно, что результаты их труда власть предержащими использованы не были. Ни при коммунистах, ни после. Замена марксистского монополизма на монополизм либеральный ничего науке не дала. Хрен редьки не слаще. Положение науки сейчас сложное не только в России, но и во всём мире. 50 лет назад из стран третьего мира импортировались уборщики и чернорабочие, сейчас – учёные. Вся система стимулирования пришла в негодность. Нобелевская премия лицам моложе 70 лет фактически не выдаётся (2–3 исключения только подтверждают правило). Появились и случаи отказа от научных премий. Остаётся только надеяться, что к 2050 году всё это как-то будет преодолено. Но и тогда нам нечего ждать, если у нас будет только одна научная школа, обслуживающая интересы крупного капитала, причём не российского. Пусть будет и вторая, обслуживающая интересы бюрократии, – это очень мало. Нам надо хотя бы 15–20. Где деньги? А проблема не в деньгах. 20 групп по 15 человек в каждой потребуют меньше денег, чем один институт с 500 сотрудниками. В век Интернета учёным, не нуждающимся в дорогом оборудовании, вообще нет смысла сбиваться в институты. Необходимо, чтобы в обществе существовало хотя бы 20 общественных групп, достаточно независимых и сильных, чтобы оплачивать социальные науки. Да надо ещё иметь хотя бы десяток научных журналов, чтобы о трудах учёных мог кто-то узнать.

В этом месте любой здравомыслящий человек воскликнет: «Вот ещё один мечтатель нашёлся! Да не будет ничего этого». И трудно возразить. Чтобы стремиться исследовать законы общества, надо сначала иметь уважение к закону. Если его нет, то правительство выберет самый правильный путь, а страна тут же пойдёт по другому пути. Вот закон о монетизации льгот. Когда российская Дума его принимала, никто и не думал возражать. Потому что его, как обычно, никто не собирался выполнять. И лишь когда он вступил в силу, когда стало ясно, что выполнять всё-таки придётся, возмущённые толпы людей вышли на дороги. В этом виноват русский менталитет? Да, он самый. Тут обычно слышны крики: «Что за страна! Что за народ!» Ну, если страна и народ не нравятся, то езжайте себе с богом, господа. Границы открыты. А нам придётся разбираться с тем, что есть. Это непросто.