Текст книги "Путеводитель по поэзии А.А. Фета"

Автор книги: Андрей Ранчин

Первая публикация – журнал «Отечественные записки», 1855, № 5, с. 2. Стихотворение включено в состав прижизненных сборников поэзии Фета: Стихотворения АЛ. Фета. СПб., 1856; Стихотворения А. А. Фета. 2 части. М., 1863. Ч. 1.

При издании в сборнике 1856 г. стихотворение было помещено в состав цикла «Разные стихотворения», в составе этого же цикла опубликовано в сборнике 1863 г. (см.: [Фет 2002, т. 1, с. 227, 291]). В плане издания 1892 г. стихотворение было помещено Фетом в состав цикла «Вечера и ночи» (перед ним следует стихотворение «Степь вечером», отделяющее от «Вечера» стихотворение «Шепот, робкое дыханье…»). Благодаря этому стихотворение вступает в поэтический диалог с другими текстами цикла – как пейзажными («Вдали огонек за рекою…», 1842; «Долго еще прогорит Веспера скромная лампа…», 1842; «Ночью как-то вольнее дышать мне…», 1842; «Рад я дождю… От него тучнеет мягкое поле…», 1842, «Летний вечер тих и ясен…», 1847; «Что за вечер! А ручей…», 1847; «Степь вечером», 1854; «Колокольчик», 1859; «Благовонная ночь, благодатная ночь…», 1853) и пейзажно-философскими («Я люблю многое, близкое сердцу…», 1842; «Каждое чувство бывает понятней мне ночью, и каждый…», 1843; «Любо мне в комнате ночью…», 1847; «На стоге сена ночью южной…», 1857; «Заря прощается с землею…», 1858; «Молятся звезды, мерцают и рдеют…», 1883) и любовными («Право, от полной души я благодарен соседу…», 1842; «Скучно мне болтать о том, что высоко, прекрасно…», 1842; «Я жду… Соловьиное эхо…», 1842; «Здравствуй! тысячу раз мой привет тебе, ночь!», 1842; «Друг мой, бессильны слова, – одни поцелуи всесильны…», 1842; «Слышишь ли ты, как шумит вверху угловатое стадо?», 1842; «Шепот, робкое дыханье…», 1850; «Сегодня все звезды так пышно…», 1888; «От огней, от толпы беспощадной…», 1889). В этом соседстве, казалось бы, чисто пейзажное стихотворение «Вечер» приобретает и философский (день и ночь как два лика природы и бытия – мотив, характерный для поэзии Ф. И. Тютчева, таящееся в глубине природы хаотическое, грозовое начало, проявлением которого оказываются неназванный гром и «зарница»), и любовный (гроза чувств, зарождающаяся «зарница» страсти) подтексты.

Стихотворение, как и большинство строфических лирических произведений Фета, состоит из трех строф, каждая из которых объединена перекрестной рифмовкой: АБАБ. Первая строфа содержит картину наступающего грозового вечера, наплывающей тени от туч и яркого света (еще неясно, от чего этот свет – от далекой молнии-зарницы или от закатного солнца). Первая строка заключает в себе звуковой образ («прозвучало») вместе со зрительным, визуальным («ясная река»). Вторая строка синтаксически симметрична первой, обе построены по схеме: глагольное сказуемое + + предлог + определение, выраженное прилагательным, + + обстоятельство места, выраженное существительным в косвенном падеже. Она также членится на два образа – звуковой («прозвенело») и визуальный («померкший луг»). Однако синтаксическое сходство лишь отчасти сочетается с семантическим, не менее отчетливо и смысловое различие: если в первом стихе пейзаж светлый (река «ясная»), то во втором – теневой («померкший» луг). В третьей строке, синтаксически тождественной первой (за исключением обратного порядка определение + определяемое слово: «рощей немою» – в отличие от «ясной рекою»), с которой они рифмуются, зрительный образ полностью вытесняется звуковым: «Прокатилось над рощей немою». Цветовой эпитет заменен звуковым ( немая). Четвертый стих, синтаксически тождественный первому и с ним рифмующийся, напротив, передает только зрительное впечатление: «Засветилось». Одновременно он вводит в картину природы точку зрения наблюдателя («на том» – на другом по отношению к положению созерцающего картину). По этим признакам стихи первой строфы группируются: 3 + 1.

Хотя принцип рифмовки – перекрестный (рифмуются: первая + третья строки и вторая +, четвертая), семантически созвучны скорее первая – четвертая и вторая – третья строки. В первой и четвертой содержится значение ‘яркий свет’ ( ясная – засветилось), в то время как во второй и в третьей – значения ‘отсутствие признака’ (цвета – померкшийи звука – немая). Своеобразное «эхо», перекличка значений, объединяя так строки первой строфы, создает опоясывающую смысловую «рифму».

Во второй строфе также присутствует взгляд наблюдателя, как и в концовке первой: река убегает «далеко» и «на запад» по отношению к его положению в пространстве. Контраст света и темноты, присутствовавший в первой строфе, в первой половине второй строфы сменяется их своеобразным синтезом («полумрак»). Вводится мотив движения (река «убегает»), Излучины, извивы («луки») реки – своеобразное соответствие «извивам», колебаниям, «поворотам» света и темноты, звука и беззвучия, о которых было сказано в первых четырех строках. Усложненный синтаксис строки «Далеко, в полумраке, луками», состоящей только из обстоятельств места и образа действия, выраженных наречием ( далеко) и двумя существительными ( в полумраке, луками). В отличие от первой части строфы, в которой взгляд скользит над поверхностью земли и воды, во второй части он устремляется вверх, к вечерним облакам. В двух ее строках также объединены свет и его отсутствие-исчезновение, но объединены по принципу контраста: «золотые каймы» облаков «погорели», словно оставив после себя быстро улетучившийся дым.

Предложения второй строфы противостоят синтаксису первой: первая строфа состоит из четырех безличных предложений, совпадающих с границами четырех стихов. Во второй строфе только два предложения, занимающие каждое по две строки. Благодаря этому происходит замедление интонации: для первой строфы в сравнении со второй характерно быстрое интонационное движение, которому соответствует смена «кадров» пейзажа (река, луг, роща, тот берег), поданная как подобие киномонтажа. Во второй строфе даны лишь два пейзажных кадра, образ реки дан посредством не монтажа, а скольжения взгляда – наподобие движения камеры, именуемого в кинематографии трэвелингом.

В третьей строфе контрастная поэтика переведена в план температурных ощущений, отражающих присутствие лирического «я», эти ощущения («то сыро, то жарко») испытывающего. Упоминание о «пригорке» – явное указание на местонахождение «я» в изображаемом пространстве; с этого пригорка он, вероятно, и видит реку, луг, рощу, облака. Контрастам света (цвета) и темноты, звука и безмолвия, содержащимся в первых двух частях текста, в третьей строфе соответствует соединение противоположностей дня и ночи, парадоксально объединенных вместе посредством метафоры «вздохи – дыханье». Завершает строфу своеобразная свето-и цветовая вспышка: «Голубым и зеленым огнем».

Синтаксически третья строфа более сходна со второй, чем с третьей. Последние строки третьего четверостишия – «Но зарница уж теплится ярко / Голубым и зеленым огнем» – по синтаксической структуре напоминают последние строки четверостишия второго – «Погорев золотыми каймами, / Разлетелись, как дым, облака». В обоих случаях предложения занимают по две стихотворные строки, но их синтаксические структуры зеркальны по отношению друг к другу. В стихах «Но зарница уж теплится ярко / Голубым и зеленым огнем» синтаксическое ядро «подлежащее + сказуемое» предшествует группе второстепенных членов предложения, а в строках «Погорев золотыми каймами, / Разлетелись, как дым, облака» синтаксическое ядро следует за второстепенными членами предложения, занимая не первый, а второй стих, причем последовательность подлежащего и сказуемого – обратная: «сказуемое + подлежащее».

Последние строки всех трех четверостиший связывает образ яркого света: «Засветилось» – «Погорев золотыми каймами, / Разлетелись, как дым, облака» – «<…> зарница уж теплится ярко / Голубым и зеленым огнем». Так, в композиции, в структуре стихотворения как бы отражен образ грозового эха, которым текст открывается: в концовке текста повторяется упоминание о вспышках, сполохах молний, содержащееся в первой строфе.

Противительный союз но, которым вводится строка «Но зарница уж теплится ярко», по-видимому, противопоставляет приближающуюся грозу одновременно и уходящему дню, и наступающей ночи.

Стихотворение строится на парадоксальном сочетании образов света (и яркого цвета) и темноты. Название «Вечер», традиционное для русской поэтической традиции («Вечер» – стихотворение В. А. Жуковского, одна из первых элегий с пейзажными элементами), формирует ожидание встретить в тексте упоминание об обычных признаках этого времени суток: о смене дневного, солнечного света ночной темнотой, о закате, о появлении луны на небе. Однако Фет заменяет эти ожидаемые признаки вечера упоминанием о грозе или о грозовом эхе; игра, переливы света и темноты объясняются скорее не приближением ночи, а подступающей грозой. Вопреки традиции вечернего пейзажа стихотворение завершается не наступлением сумерек или ночной темноты, а яркой вспышкой света – образом молнии-«зарницы». Традиционен, почти цитатен в своей основе только образ горящих в закатных лучах облаков, напоминающий строки из «Вечера» Жуковского: «Уж вечер… облаков померкнули края…» и отчасти из его же «Невыразимого»: «сей пламень облаков, / По небу тихому летящих» [Жуковский 1999–2000, т. 1, с. 76, т. 2, с. 129] [95]95
  Ср. записи в дневнике Жуковского под 12/25 и 16/28 марта 1833 г. о «золотых краях облаков» и об «облаке с золотою гривою» (цит. по: [Веселовский 1999, с. 383]).
  У Фета есть описание, похожее на образы облаков у Жуковского: «И ярким золотом и чистым серебром / Змеились облаков прозрачных очертанья» («На Днепре в половодье», 1853).


[Закрыть].

Образ «зарницы»-молнии появляется только в конце, объясняя природу раскатов и звона, упоминаемых в начале стихотворения. В первых строках само явление грозы еще не названо, дано лишь впечатление от него в форме безличных предложений (что «прозвучало», «прозвенело», «прокатилось», «засветилось», еще неизвестно). Сходный прием встречается в стихотворении «Весенний дождь» (1857 (?)), в котором не упомянутый прямо дождь заменен неопределенно-личным местоимением что-то: «И что-то к саду подошло, / По свежим листьям барабанит».

В подтексте стихотворения, возможно, «мерцает» мотив творчества: звук, о котором говорится в первой строке, – очевидно, гром, но не исключено и иное понимание – это грозовое эхо. А эхо – образ-символ поэзии (классическое стихотворение Пушкина «Эхо»).

Стихотворение написано трехстопным анапестом – самым популярным и «заметным» трехсложным размером в русской поэзии начиная с середины XIX в., лишенным определенного семантического ореола (см: [Гаспаров 1984, с. 172]). Его метрическая схема: 001/001/001 для стихов с мужским окончанием (завершающихся ударным слогом) и 001 /001 /001 /0 для стихов с мужским окончанием (завершающихся безударным слогом).

В ритмическом отношении выделяется строка «Вздохи дня есть в дыханьи ночном». В ней присутствуют два сверхсхемных ударения (взд о хи и е сть). Ритмическая схема строки – 101/101/001 вместо метрически правильной 001/001/001. Таким образом оказывается выделенным начальное слово вздохи, и «затрудненная» строка становится ритмическим подобием вздоха.

Выразителен перенос на границе двух последних стихов третьей строфы: «Но зарница уж теплится ярко / Голубым и зеленым огнем». Единый оборот теплится голубым и зеленым огнемразорван границей строки и нарушением привычного порядка слов («теплится ярко» вместо «ярко теплится») [96]96
  О художественных функциях синтаксиса в поэзии Фета см.: [Klenin 1998].


[Закрыть]. Посредством постановки наречия ярков конец строки – в сильную позицию и в положение рифмующегося слова – происходит выделение значения яркости, также акцентирована цветовая гамма зарницы, – благодаря тому что выражение «Голубым и зеленым огнем» занимает целый стих, завершающий весь текст.

Аллитерации на рв тексте стихотворения – подражание раскатам грома. Скопление звуков р(семь) отличительно именно для первой строфы, изображающей гром; причем этот звук встречается во всех четырех строках четверостишия. Во второй строфе только четыре р(по одному на каждую строку), а в третьей – пять (только в первом и в третьем стихах). Другой сонорный звук – л– ассоциируется с семантикой пространства: л уг, да л еко, л уками. Акустические (подражание грому) и пространственные ассоциации, характерные для этих двух звуков, объединены в глаголах звучания и движения (п р озвуча л о, п р озвене л о, п р окати л ось, р аз л етелись), вместе и порознь эти звуки встречаются, в частности, в существительных и прилагательных с цветовой и световой семантикой (поме р кшем, по л ум р аке, зо л отыми, за р ница, го л убым, зе л еным). В стихотворении также выделен звук з, ассоциирующийся одновременно и со «звоном», со звуком, и со светом и с предметами, воспринимаемыми зрением: про з вучало, про з венело, з асветилось, ра з летелись, з апад, з олотыми, з арница, з еленым.

Так благодаря звуковому строению текста происходит своеобразное «примирение» и «слияние» звука и пространства в свете и цвете [97]97
  Объединение звуковых и световых значений происходит и посредством параллелизма сказуемых, открывающих череду безличных предложений в первой строфе: прозвучало – прозвенело – прокатилось – засветилось.
  Дата написания устанавливается на основании письма Фета В. П. Боткину от 18 мая 1857 г.; см.: об этом: [Генералова, Кошелев, Петрова 2002, с. 480]. Текст письма опубликован: [Письма Фета к невесте 1999, с. 42]. Из текста письма выясняется, что стихотворение обращено к невесте поэта Марии Петровне Боткиной.


[Закрыть]. Так создается цельное, синэстетическое восприятие звука, света и цвета.

ЕЩЕ МАЙСКАЯ НОЧЬ

 
Какая ночь! На всем какая нега!
Благодарю, родной полночный край!
Из царства льдов, из царства вьюг и снега
Как свеж и чист твой вылетает май!
 
 
Какая ночь! Все звезды до единой
Тепло и кротко в душу смотрят вновь,
И в воздухе за песнью соловьиной
Разносится тревога и любовь.
 
 
Березы ждут. Их лист полупрозрачный
Застенчиво манит и тешит взор.
Они дрожат. Так деве новобрачной
И радостен и чужд ее убор.
 
 
Нет, никогда нежней и бестелесней
Твой лик, о ночь, не мог меня томить!
Опять к тебе иду с невольной песней,
Невольной – и последней, может быть.
 

15 мая 1857 [98]98
  Дата написания устанавливается на основании письма Фета В. П. Боткину от 18 мая 1857 г.; см.: об этом: [Генералова, Кошелев, Петрова 2002, с. 480]. Текст письма опубликован: [Письма Фета к невесте 1999, с. 42]. Из текста письма выясняется, что стихотворение обращено к невесте поэта Марии Петровне Боткиной.


[Закрыть]

Первая публикация – журнал «Русский вестник», 1857, т. 12, № 11, ноябрь, кн. 2, с. 443. Стихотворение включено в состав прижизненных, сборников поэзии Фета: Стихотворения А. А. Фета. 2 части. М., 1863. Ч. 1. Автограф стихотворения – в так называемой тетради I (шифр: 14166. LXXVIIiб.10), хранящейся в рукописном отделе Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской академии наук (с разночтениями – стих 4: «Как твой идет и свеж и ясен май!»; стих 14: «Твой зов, о ночь, не мог меня томить!» [Генералова, Кошелев, Петрова 2002, с. 480]), другой автограф стихотворения – в письме Фета В. П. Боткину от 18 мая 1857 г.

При издании в сборнике 1863 г. стихотворение было помешено в состав цикла «Весна», состоящего из одиннадцати стихотворений. «Еще майская ночь» – девятый текст в цикле. Состав цикла: I. «Уж верба вся пушистая…»; II. «Еще весна – как будто неземной…»; III. «На заре ты ее не буди…»; IV. «Еще весны душистой нега»; V. Пчелы; VI. Весенние мысли; VII. Весна на дворе; VIII. Первый ландыш; IX. Еще майская ночь; X. «Опять незримые усилья…»; XI. Весенний дождь.

В составе цикла стихотворение «Еще майская ночь» выделяется философичностью (другие произведения относятся скорее к пейзажной и / или любовной лирике) и драматическим (а потенциально – трагическим) смыслом концовки: лирическое «я» ощущает не только сродненность, но и разлад с вечно обновляющейся природой, предчувствует вероятную близость смерти. Антитеза вечной природы и смертного «я» встречается также в еще одном стихотворении цикла, «Еще весна, – как будто неземной…» (1847): «Придет пора – и скоро, может быть, – / Опять земля взалкает обновиться, / Но это сердце перестанет биться / И ничего не будет уж любить».

В плане неосуществленного нового издания, составленном Фетом в 1892 г., оно также включено в раздел «Весна», содержащий двадцать три стихотворения (см. состав раздела в изд.: [Фет 1959, с. 134–145]).

Стихотворение, как и большинство строфических лирических произведений Фета, состоит из трех строф, каждая из которых объединена перекрестной рифмовкой: АБАБ. Первая строфа, открывающаяся восклицанием «Какая ночь!», содержит обращение – благодарение весенней ночи (первые две строки) и обобщенную картину возрождающейся весенней природы.

Начало второй строфы – повтор того же восклицания, которым открывалась первая, однако смысл второго четверостишия иной. Появляются конкретные черты пейзажа, хотя и поданные в метафорическом ключе (звезды), и весенние звуки – «песнь соловьиная». Весна предстает сначала в зрительном восприятии, при этом взгляд воображаемого созерцателя устремлен вверх, к звездному небосводу (первые две строки второго четверостишия). В третьей строке строфы зрительное восприятие сменяется слуховым, акустическим: слышна «песнь соловьиная». Четвертый стих – своеобразный промежуточный итог в тексте стихотворения: весна – пора тревоги и любви.

Смысл слова тревогапока что не вполне ясен, но очевидно, что прежде всего это тревога томления, любовного чувства; не случайно лексемы тревога и любовьпоставлены в один ряд, объединены соединительным союзом и.

Но стихотворение этим не заканчивается. В третьей строфе акустическое восприятие вновь сменяется зрительным: дается описание весенних берез. Однако начинается это описание с метафоры «Березы ждут», причем как бы оборванной, «недоговоренной» (нет дополнения – ждут чего? кого?). Благодаря этому высказывание приобретает многозначный смысл (ждут весны, обновления, любви, которая царит и в мире природы) [99]99
  Ср. трактовку весны в других стихотворениях Фета: «возрожденья весть живая» («Еще весны душистой нега…», 1854), «Снова в сердце ничем не умеришь / До ланит восходящую кровь, / И душою подкупленной веришь, / Что, как мир. бесконечна любовь» («Весенние мысли», 1848), «Пришла, – и тает всё вокруг, / Всё жаждет жизни отдаваться, / И сердце, пленник зимних вьюг, / Вдруг разучилося сжиматься» («Пришла, – и тает всё вокруг…», 1866).


[Закрыть].

Вторая половина строки, открывающей третье четверостишие, содержит предметные детали, относящиеся к березам («лист полупрозрачный»); зрительный образ присутствует и в третьей строке: «Они дрожат». Это не только одушевляющая метафора, но и изображение легкой дрожи листьев на ветру. Концовка строфы – сравнение деревьев с «девой новобрачной» – переводит картину весенней природы вновь в метафорический план.

Четвертая строфа – своеобразное «эхо» первой. Она также открывается восклицательным предложением и обращением к весенней ночи. Второе предложение, занимающее две последние строки произведения, – также обращение к ночи, хотя и не оформленное как восклицание. Но теперь взгляд лирического «я» устремлен не на мир вовне, а внутрь своей души. В предпоследней строке содержится повтор слова песнь/ песня, однако это уже не весенняя «песнь соловьиная», а «песнь» лирического «я», музыка души, стихи.

«Песнь» лирического «я» «невольная», ибо она, как и «песнь соловьиная», неудержимо стихийна.

Концовка резко ломает эмоциональный тон текста: весеннее обновление природы контрастирует с состоянием созерцателя, ожидающего вскоре возможную смерть. Прежде мир «я» и мир весенней ночи пребывали в счастливой гармонии, теперь она нарушена. И «томление» «я» может быть понято как неисполнимое стремление к растворению в мире природы.

Упомянутая в конце второй строфы «тревога» теперь может быть прочитана не только как счастливая (томление любви, сладкое томление, вызванное обновлением природы), но и как тревога, беспокойство в ожидании возможной смерти «я». И эта тревога контрастирует с радостной «дрожью» весенних берез.

Природа, красота и любовь составляют для автора стихотворения нераздельное единство. (Показательно сравнение берез с «девой новобрачной».) Ночная весенняя природа – это не только зримый мир, в весенней ночи приоткрывается, очевидно, сущность бытия: не случайно лирическое «я» «томит» ночь в ее «бестелесности», причем для того чтобы передать это стремление, Фет прибегает к окказиональной (не существующей в языке) грамматически неправильной форме бестелесней(сравнительная степень образуется вопреки правилам не от качественного прилагательного, а от относительного бестелесный, не имеющего степеней сравнения).

От ликования природы и ликования «я» к констатации близкого уничтожения созерцающего ее красоту – таков мотивный «рисунок» стихотворения [100]100
  По утверждению Л. М. Розенблюм, «в отличие от Тютчева, глубоко ощутившего и счастье общения с Природой <…>, герой Фета воспринимает отношения человека с природой всегда гармонически. Ему неведом ни „хаос“, ни „бунт“, столь значительные в тютчевском мировосприятии, ни чувство сиротства среди всемирного молчания» [Розенблюм 2003]. Эта характеристика в общем верна, но только если отрешиться от таких стихотворений, как «Еще майская ночь» или, например, «Угасшим звездам» (1890).


[Закрыть].

Стихотворение построено на противоречивом сочетании условных, метафорических образов («царство льдов», «царство вьюг и снега»), в том числе примеров олицетворения мая и ночи наподобие живого существа («вылетает май», «лик» ночи) с образами предметными, но наделенными («лист полупрозрачный») или объединяющими предметность и метафорическое одушевление («звезды <…> / Тепло и кротко в душу смотрят», «Березы ждут», «Они дрожат» [101]101
  Ср. объединение разных – чисто метафорических и не лишенных предметности – смыслов в слове дрожат: «В эфире (в небе, в воздухе. – А.Р.) песнь дрожит и тает <…> И голос нежный напевает: / „Еще весну переживешь“» («Весна на дворе», 1855). Дрожащая «песнь» – это и пение весенних птиц, и голос самой весны, природы, обращенный к лирическому я. «Дрожь» солнечных лучей на воде ручья («Горный ключ», 1870) – признак его жизни, одушевленности. Пример метафорического словоупотребления: «Злая песнь! <…> До зари в груди дрожала, ныла» («Романс», 1882).


[Закрыть]).

Образ звезд, возможно, соотнесен с лермонтовским «И звезда с звездою говорит» [Лермонтов 1989, т. 1, с. 85]. Однако в стихотворении М. Ю. Лермонтова разговор, «союз» звезд противопоставлен одинокому, затерянному в бытии лирическому герою, в то время как у Фета звезды обращены к «я», «смотрят» ему в «душу».

Стихотворение написано пятистопным ямбом с чередующимися женскими и мужскими окончаниями стихов. «В лирике 5-стопный ямб выступает соперником 6-стопного в его последней области – в элегической и смежной с ней тематике» [Гаспаров 1984, с. 167]. Фетовское стихотворение – уже не элегия в ее «чистом» виде; разрушение жанра элегии произошло еще в 1820—1830-е годы. От элегии сохраняется (в редуцированном, ослабленном виде) мотив размышлений о жизни, философичность. Приуроченность раздумий лирического героя к ночному времени суток также характерна для многих произведений этого жанра. О признаках элегии напоминают скрытая антитеза «прошлое – настоящее», мотив отчуждения от жизни, переоценка прожитого.

Метрическая схема пятистопного ямба: 01/01/01/01/01 (в нечетных строках стихотворения Фета за последней – пятой – стопой следует наращение в виде безударного слога).

В фетовском произведении последовательно используется внутристиховая пауза – цезура, занимающая позицию после второй стопы и делящая строки на полустишия. Благодаря цезуре интонационно выделены не только обращения «Какая ночь!», «На всем какая нега!», «Благодарю» (их выделение диктуется прежде всего синтаксисом, а не стихом), но и характеристика холодной зимы («Из царства льдов», «из царства вьюг и снега»), отрадных примет мая («Как свеж и чист»), звезд («Тепло и кротко»), весеннего воздуха («И в воздухе»); внимание акцентируется на свойствах соловьиной песни («разносится»), на весенних чувствах («тревога и любовь»), на березах («Березы ждут», «Они стоят»).

Только в последней строке цезура сдвинута на один слог вперед: «Невольной // – и последней, может быть» вместо «Невольной – и // последней, может быть» (знак «//» обозначает местоположение цезуры). Пауза перед «и последней» создает эффект трудного выговаривания мысли о смерти, но инерция текста, в котором прежде цезуры везде находились после четвертого, а не после третьего слога, побуждает (вопреки синтаксису и пунктуационному знаку – тире) сделать паузу после союза и, перед словом последней. В этом случае лексема последней оказывается интонационно особенно выделена, окрашена.

Ритмика стихотворения отличается пропусками ударений на метрически сильных позициях первых стоп («Бла го / д арю», «Он и / дрожат», «Нет, н и / к огда»), вторых стоп («И в в о / з духе», «Заст е / н чиво»), третьих стоп («твой в ы / л ет а / е т»), четвертых стоп («зв е / з ды д о », «п е / с нью с о /ловьи/ной», «пол у /прозра/чный» «де/ве н о вобра/чной», «и б е /сте-ле/сней»), («/» – знак границы стоп, определяемых в соответствии с границами фонетических слогов; подчеркиванием выделены безударные гласные, на которые должно приходиться ударение согласно метрической схеме.) Эти ритмические особенности в отдельных случаях, несомненно, значимы: выделены и благодарение, и отрицание «Нет, никогда», отчетливо заметными оказываются эпитеты, произносимые благодаря пропуску схемных ударений с некоторым «ускорением»: соловьиной, полупрозрачный, новобрачной, бестелесней).

Одна из отличительных черт синтаксиса – это варьирование длины предложений, которые могут или укладываться в пределы полустишия (два предложения в первой строке: «Какая ночь! На всем какая нега!»), или занимать строку («Благодарю, родной полночный край!»), или полторы («Так деве новобрачной / И радостен и чужд ее убор») или, наконец, две («Из царства льдов, из царства вьюг и снега / Как свеж и чист твой вылетает май!», «И в воздухе за песнью соловьиной / Разносится тревога и любовь», «Опять к тебе иду с невольной песней, / Невольной – и последней, может быть»). Стихотворение открывается короткими восклицаниями (автор словно не находит слов для восторга и благодарения ночи), которые сменяются попыткой выговорить чувство благодарности, и развернутыми повествовательными конструкциями. Финальные пространные обращения-размышления противопоставлены коротким восторженным восклицаниям, открывающим первую строфу. Синтаксически последняя строфа противопоставлена не только первой, но и второй и третьей. Три первые строфы открываются короткими предложениями, занимающими по полустишию: «Какая ночь!» (дважды) и «Березы ждут».

В третьей строфе есть еще одно короткое предложение, состоящее только из подлежащего и сказуемого: «Они дрожат», синтаксически тождественное предложению «Березы ждут». При помощи такого синтаксического повтора внимание привлекается к образу берез как к центральному в стихотворении.

Для синтаксиса стихотворения также характерны повторы слов и / или грамматических конструкций: «Из царства льдов, из царства вьюг и снега», «с невольной песней, / Невольной». Повтор усиливает и значимость характеристики зимы (‘холодная’, ‘по-царски властная’). И спонтанность, непроизвольность «невольной» «песни» поэта.

Обращают на себя внимание также примеры постановки сказуемого перед подлежащим: «вылетает май» [102]102
  В первом случае, кроме того, разорвано соседство притяжательного местоимения твойи существительного май(должно быть: вылетает твой май), необычно и само присутствие глагола – сказуемого вылетает. Более привычным было бы: «Как свеж и чист твой май!». Нарушение привычного порядка слов было характерно для русской торжественной поэзии, для одической традиции, на которую Фет, вероятно, и ориентируется.


[Закрыть], «Разносится тревога и любовь» (для русского языка более привычен противоположный порядок). Посредством этого приема подчеркивается динамика, движение. Еще более выразительны случаи постановки определения после определяемого слова, а не перед ним: «за песнью соловьиной», «лист полупрозрачный», «деве новобрачной». Помещение определения после определяемого слова – черта, характерная для церковнославянского языка и унаследованная в высоком стиле русской поэзии XVIII века. Прибегая к такому синтаксическому приему, Фет придает своему стихотворению торжественное, почти одическое звучание. Кроме того, эти определения – эпитеты благодаря нарушению привычного порядка слов приобретали дополнительное воздействие, усиленное их концевой позицией в строках и участию в создании рифм.