Текст книги "Сладкий привкус яда"

Автор книги: Андрей Дышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 24
ГОРОД СОШЕЛ С УМА

Стол, сколоченный из сосновых досок, уже был на две трети заставлен снедью, и места на нем оставалось в аккурат для длинных, будто нанизанных на луковые стрелы шашлыков и щуки, запеченной в тесте в костровых углях. Не успела Татьяна водрузить на свободное место овальное блюдо, как князь шлепком припечатал к столу свежий номер местной газеты «Двинская заря» и сказал:

– Полюбуйтесь! Вольно псу и на владыку брехать. Им в охотку не только чистую бумагу бандать. Позор!

Он отошел от стола, снял папаху и пристроил на ней рябое зимняковое перо. Я стоял к столу ближе всех и взял газету в руки. На первой полосе, как обычно, размещались криминальная хроника и реклама. А вот разворот был посвящен родословной князя и озаглавлен «Генеалогичекое дерево Орлова С.Н.». «Дерево» было путаным, сложным, состоящим из множества квадратиков и полосок.

– Мать Ольга родилась от Елены и Ивана, – вслух расшифровывала схему Татьяна, глядя на газету через мое плечо.

– Мать Ольга – это моя мать, – пояснил князь, отламывая от курицы прожаренное до сухого хруста крылышко.

– А Елену, в свою очередь, родили Агафья и Николай, – продолжала Татьяна. – Николай – от Ульяны и Федота. У Федота три брата. Один из них, Касьян, с Пелагеей родили Зою, которая в браке с Никоном родила двух сыновей и дочь: Макара, Карпа и Раису. А те родили… Ой-е-ей! Тут столько фамилий и имен!

– Это все мои родственники! – обратил внимание присутствующих князь, надкусывая крылышко.

– Про меня, наверное, там не написали, – с деланным безразличием сказал Филя, наматывая круги по поляне вокруг стола.

– Про тебя… – произнесла Татьяна и опустила взгляд ниже. – Почему же! Вот твое имя – в жирной рамке.

– Как в некрологе, – усмехнулся Филя.

– Значит, мать Святослава Николаевича – Ольга, – бормотала Татьяна. – Ее сестра Ксения с Михаилом Гонзой родили Матвея, который с Марией родили сына Филиппа.

– Ну, утешила, – с заметным облегчением произнес Филипп и взял со стола бутылку вина.

– Ты аж побледнел, братец! – усмехнулся князь.

– А чего мне бледнеть, Святослав Николаевич? – пожал плечами Филя и отхлебнул из горла. – Я к вам в родственники не записывался, как некоторые. Не моя вина, что вы мне двоюродный дядька. Так судьбой определено. Хотите – гоните в шею, не обижусь.

– Видал? – подмигнул мне князь. – Жалость вызывает.

Татьяна в черных кожаных джинсах и полушубке – изящная, пружинистая, сильная, как пантера, с нежной настойчивостью взяла из моих рук газету. Некоторое время она с интересом рассматривала схему, особенно ее нижнюю часть, куда дождем стекли все ныне живущие родственники князя, человек пятьдесят-семьдесят, потом подняла глаза на Орлова и спросила:

– И как вы думаете поступить со всей этой толпой страждущих?

– Кнутом! – весело ответил князь. – В поле всех погоню хлеб выращивать!

– Так жестоко?

– Правильно, Николаич! – поддержал Гонза, забивая рот толстым пучком зелени.

– Вас ждали здесь как мессию, – мягко возразила Татьяна, возвращая газету мне. – Народ уже ни в кого не верит – ни в правительство, ни в бога, ни в историю. И вдруг – вы! Богатый, родной, русский до мозга костей!

– И что прикажешь мне теперь делать, камочка? – насторожился князь.

– Не знаю, – ответила Татьяна, наливая себе в бокал немного белого вина. – Вы сделали уже очень много. Новая церковь, новая школа, новая больница, о какой здесь даже мечтать не могли. Это все прекрасно, но… Вы видели, как бабки целуют ограду усадьбы? Не убивайте последнюю надежду у людей. Оставайтесь для них богом.

– О какой надежде ты голчишь? – нахмурился Орлов. – Надежде на то, что в один прекрасный день я преставлюсь, потом нотариус вскроет завещание и выяснится, что всем этим безделюям (он кивнул на газету) я оставил свое состояние? Этой вот надеждой я должен поддерживать любовь народа к себе?

– Мы, Николаич, вас и без состояния любим! – вставил Филя, пальцами снимая с шампура жирный кусок свинины. – Лично мне, господа, этот разговор неприятен.

– Вы не поняли меня, – сказала Татьяна князю, скармливая шашлык кучерявой борзой. – Главное все же для людей – именно это дерево, этот могучий ствол. Осознание того, что в нашем жалком городишке наконец появилась ось, вокруг которой все вертится. Ваша усадьба, ваша семья, ваши потомки… Понимаете меня? Все смотрят на вас – хозяин вернулся! Сильный, справедливый, богатый. И поселился не в муниципальной квартире, а в усадьбе. Это значит – надолго, на века! И ваши богатство, сила и щедрость должны быть вечными, чтобы люди верили вам вечно, как раньше в монархию или в партию. И тогда на душе у людей будет покойно и счастливо, они будут знать, что защищены вашей добродетелью.

– Вечно не получится, – возразил князь. – Мне восемьдесят четыре года, камочка.

– Потому вам нужны сыновья, внуки, правнуки…

– Вот же, черт, как живот сводит! – вдруг перебил Татьяну Филя и, морщась, стал расстегивать «молнию» куртки. – Да что ты к человеку привязалась! Свою личную жизнь обустроила, так не лезь с глупыми советами!

– Что ты имеешь в виду? – спокойно спросила Татьяна.

– А что сказал, то и имею! Святослав Николаевич сам разберется, что ему нужно.

– Это ты верно подметил, – кивнул Орлов, вытирая губы тканевой салфеткой с вензелем «СО». – Сам разберусь, хотя, собственно, и разбираться не в чем. Потребности у меня уже небольшие. Хочется, чтобы вокруг меня были люди честные, великодушные, с чистыми помыслами. Чтобы все в городе стали вежливыми, боялись бога и почитали старших. Чтоб никто не унижался, не попрошайничал, не воровал, не завидовал. Чтобы девицы знали, что такое стыд…

– Вот за это и предлагаю выпить! – подхватил Филя и покосился на Татьяну.

– И чтоб ты себе язык подрезал! – Князь метнул сердитый взгляд на Филю.

– Слушаюсь, ваша светлость!

– А почему в «дереве» не указана ваша жена? – спросила Татьяна, окуная кусочек мяса в томатный соус.

– А кто здесь о ней знает? – отмахнулся Орлов. – Она умерла в Нью-Джерси, где мы жили последние пятнадцать лет.

– Давно?

– Давно, – качнул головой Орлов. – Как девочка на серфинге по волнам летала, пока ее волной не накрыло… Доску к берегу прибило, а ее нет… Даже могилы не осталось от человека, так-то. Ходил каждый год на тот берег, цветы в воду кидал…

Он замолчал и взялся за бокал.

Прискакал конюх – темнолицый от жизни преимущественно на свежем воздухе, бородатый, косматый, но в очках с толстыми линзами, отчего почему-то напоминал мудрого индуса, проповедующего здоровый и праведный образ жизни.

– Нет зайца, – сказал он безрадостно, будто это было для него настоящим горем и позором, и одним махом выпил стопку, которую поднесла ему Татьяна.

Я строил на ломте черного хлеба пирамиду из сала, горчицы, листа салата и колечка лука и поглядывал по сторонам. Татьяна стояла у стола крепко и голода не стеснялась. Садовница хоть и была старше лет на пять, в сравнении с Татьяной казалась ребенком, пережившим войну, – кожа белая, движения замедленные, аппетит нетренированный. Я смотрел на ее правильное лицо, ровный нос, изумительные губы и удивлялся, до чего же наши женщины умеют себя уродовать. Кухарка – ладно, она уже не молода, да и в молодости не была красивой. Но садовнице ведь еще нет тридцати, и у нее удивительное, породистое лицо! Зачем ей этот платок, закрывающий лоб и волосы? Зачем телогрейка и резиновые сапоги сорок второго размера? Да этой женщине, чтоб показать свою красоту, не надо платья от Кардена и косметики от Версаче. Ей вообще одежда не нужна. Ее раздеть надо и поставить у березы. И все. Отпад. Весь мир будет у ее ног.

– Я недавно в газете одну забавную историю вычитал, – сказал Филя. Он сидел на подстилке из прошлогодней травы, опираясь на влажный березовый ствол, и попивал вино. – Один «новый русский» заказал себе на дом проститутку. Девочка оказалась – просто чудо! И ужин сама приготовила, и на фортепиано ему Шопена сыграла, и «Аве Марию» спела. В постели мужик окончательно растаял. Утром просыпается – нет ни девочки, ни его паспорта. Паспорт потом по почте пришел, а девочка через девять месяцев к нему домой с ребенком на руках заявилась. Жена «нового русского» в обморок – хлоп! И на развод. А чего разводиться, если мошенница каким-то образом давно их развела и мужика на себе женила… Короче, та проститутка потом его из собственной квартиры выселила. В одном костюмчике мужик остался. И без работы. Пишут, что сейчас он на каком-то вокзале бомжует.

Я поглядывал на Татьяну. Девушка, слизывая крем с пирожного, с трудом сдерживала смех, будто Филя рассказал весьма забавный анекдот. Князь, кажется, был погружен в свои мысли и не слишком вслушивался в бормотание кассира.

– А потом она продала квартиру и уехала в Швейцарию, – стал развивать я нравоучительную фантазию Фили. – И еще подала на алименты. И теперь бомж собирает в мусорных баках бутылки, сдает их и четверть выручки переводит на ее счет в заграничном банке.

Татьяна смеялась. Филя молча пожал плечами и надолго присосался к горлышку бутылки.

– Рад дурак, что глупее себя нашел, – проворчал Орлов, сердито взглянув на меня.

Обед заканчивался. Кухарка собирала со стола использованную посуду, пустые бутылки и складывала в большой черный короб, обитый по углам сталью.

Не успел я смастерить второй бутерброд, основу которого составляли хлеб, масло и кусочек исландской сельди в горчичном соусе, как Татьяна незаметно отчалила от стола. Я упустил ее всего на несколько секунд и сразу потерял из виду. Тут некстати князь предложил мне выпить с ним водки, «чтобы дичь не с языка слетала, а под ногами лежала», а потом стал рассказывать старинную притчу об охотнике на медведя, и я не мог отказать ему во внимании, хотя краем глаза видел, как Филя медленно поднимается на ноги. Кассир намеревался исчезнуть с поляны так же незаметно, как и Татьяна.

Я уже не понимал, о чем говорит Орлов, думая только о том, чтобы Филя споткнулся и поломал себе ногу. На удачу, притча оказалась короткой, князь замолчал и приподнял стопку.

– Прекрасно! – сказал я. – По этому случаю прошу алаверды!

И позвал Филиппа. Кассиру ничего не оставалось, как подойти к нам. Я налил ему, обнял его за плечо и сказал:

– Расскажи Святославу Николаевичу, как мы с тобой удирали от секача!

– Что? – не поверил Орлов. – Почему не доложили о таком позоре?

Я оставил родственников наедине и, убыстряя шаги, пошел по поляне, глядя по сторонам. На южном склоне, упирающемся в ручей, где снег сошел недели две назад, Татьяна собирала подснежники. Она медленно шла между деревьев, глядя под ноги. Влажная, упругая земля позволяла мне двигаться бесшумно, и Татьяна вздрогнула от неожиданности, когда я нагнал ее со спины и закрыл ей глаза ладонями.

– Не смешно, – сказала она, не пытаясь освободить лицо от моих ладоней. – Хватит, надоело.

– Кто? – спросил я.

– Конь в пальто.

– Отгадала, – сказал я и повернул девушку лицом к себе.

Мне было приятно смотреть в ее красивые глаза и улыбаться.

– Дальше что? – спросила Татьяна.

Я без усилий подтолкнул ее к стволу березы. Не сводя с меня глаз, Татьяна поднесла к своему лицу тощий букетик.

– Я в восторге от твоей хватки, – сказал я, не убирая рук с плеч девушки. – Но у меня не хватает фантазии предположить, что будет, если вдруг Родион объявится? Кто ты будешь ему тогда? Мамочка, да? А он тебе вроде как сыночек? И что этот сыночек с тобой сделает, когда узнает…

Я не договорил. Произошло что-то необъяснимое. Татьяна вдруг каким-то ловким движением сбросила мои руки со своих плеч и тыльной стороной ладони врезала мне в челюсть. Не желая верить очевидному, я отшатнулся и попытался опять схватить девушку за плечи, чтобы тряхнуть ее, как яблоню, но Татьяна подпрыгнула и, развернувшись в воздухе, хлестко взмахнула ногой…

Мне пришлось очень постараться, чтобы избежать удара. Я едва успел пригнуть голову и выставить вперед руку, согнутую в локте. Полет девушки был резко прерван на самом красивом месте, но и я не удержался на ногах. Мы оба повалились навзничь. Земля беззвучно спружинила слоем листьев. Татьяна замерла, раскинув руки и глядя в небо. Между нами торопился жить тщедушный подснежник. Я сорвал его, перевернулся и оказался над девушкой.

– Ты не ушиблась? – спросил я.

Она отрицательно покачала головой. Я лежал над ней и рассматривал ее лицо вблизи. Женское лицо вообще лучше всего рассматривать сверху. Сильный изгиб губ, влажный блеск ровных и чистых зубов, пепельные брови, миндалевидные цвета баргузинки глаза…

– Вчера лошадь в спину, – произнес я, проводя пальцем по ее гладкой прохладной щеке. – Сегодня девушка в челюсть. По-моему, мы недавно заключили мирный договор.

– Надеюсь, тебе не было больно? – спросила она. – Тогда целуй меня.

Я мысленно повторил ее слова, убеждая себя в том, что правильно понял их смысл. Просьба Татьяны была, мягко говоря, странной, в то же время я не мог найти в ней ничего отталкивающего или невыполнимого. Ее глаза были чисты от лукавства или злости. «Я совсем не знаю женщин», – подумал я, ниже склоняя голову и касаясь губами ее влажного рта. Девушка слабела подо мной, глаза ее закрывались, я почувствовал ее язык, ее оживающие, ищущие губы и полированный ряд зубов…

Она вдруг укусила меня за губу – не слишком сильно, чтобы умереть, но вполне ощутимо, чтобы я отпрянул и прижал ладонь ко рту.

– Может быть, ты позволишь мне встать? – неожиданно сердито произнесла Татьяна. – У меня уже куртка на спине промокает.

Я поднялся на ноги и подал девушке руку. «Орлов глупее, чем мне казалось, – подумал я, всматриваясь в глаза Татьяны. Она пыталась спрятать от меня взгляд. Не получилось, блеснула глазами в мою сторону и улыбнулась. – Он уже ничего не замечает. Мы упустили инициативу. В наших сетях рыба уже тухнет».

Я бродил между деревьев, пинал ногами листья и рвал подснежники. Филипп, стоя у кухонной повозки, наблюдал за мной и курил.

– У тебя из губы идет кровь, – сказала Татьяна, когда я взялся за короб с посудой, водружая его на прицеп, и протянула мне платок. Я прижал его ко рту, потом вспомнил про подснежники и полез в карман.

– Это тебе. Извини, немного помяты.

– Знаешь что, – подумав, произнесла Татьяна, – я хочу тебе сказать, чтобы ты больше не искал у себя портмоне Родиона. Оказывается, я подкинула его совсем другому человеку.

Я внимательно смотрел в глаза девушке.

– Кто-то из нас сошел с ума, Танюха?

– Если бы кто-то из нас! Весь город сошел с ума.

Глава 25
НЕ СОВСЕМ ЛЮБОВЬ

Меня не пропускали, сколько бы я ни сигналил, а когда, плюнув, дал задний ход, то и путь назад уже был отрезан. Вдобавок какая-то разъяренная старушка зачерпнула ведром дорожной грязи и выплеснула ее на ветровое стекло. Пришлось выйти из машины, но здесь меня никто не боялся. Весь круг перед воротами усадьбы был запружен пожилыми женщинами и мужиками. В глазах рябило от платков, кепок и самодельных транспарантов. Над митингующими разносился визгливый голос:

– Нас разделили как скотов! Теперь появилась привилегированная каста родственников. Все остальные – это быдло, чернь! Редактор газеты считает, что ему дано единоличное право определять, кто удостоен чести считаться родственником Орлова, а кто нет. Надо спросить этого писаку, какими архивами и документами он пользовался, когда рисовал свое лживое дерево! Орлов – это достояние и богатство всего города, а не части его!..

Вокруг митингующих скучали милиционеры, и гневная речь их не пронимала, словно они уже давно были зачислены в родственники единым одномандатным списком. Остальные же, не попавшие в генеалогическое дерево, были весьма эмоциональны. Когда я вежливо попросил разгоряченных женщин чуть-чуть подвинуться и уступить дорогу машине, чтобы проехать к воротам, мне на голову тотчас надели транспарант с надписью: «И МЫ ХОЧЕМ ЖИТЬ КРАСИВО!!!», а потом стали махать на меня руками, как на козла, зашедшего в чужой огород.

– Еще один выискался! – подбоченив руки, загорланила тучная женщина. – Устроился в тепленьком местечке, выжидает!

– Трутень! Паразит! – слабым голосом вторила ей вторая – немощная, завернутая в белый платочек.

– Мордоворот! – однозначно заклеймила третья.

– Наши деньги прикарманить хочет! – предположила четвертая – без платка, без лица и глаз. – Пропиську пусть покажет! Пропиську!

– Уважаемые граждане! – усталым голосом говорил в мегафон охранник из-за ворот. – Князь Орлов принимает население по личным вопросам каждый четверг с пятнадцати часов. Просьба разойтись по домам и не мешать движению автотранспорта…

Я сумел пробиться на территорию усадьбы, правда, без машины и осыпанный обрывками транспарантов, но все же без следов побоев.

Орлов был взбешен. Он ходил по кабинету и гремел стульями.

– Я не понимаю их! – кричал он, размахивая руками. – Я всю жизнь стремился сюда, выдавливал из себя все чужое, пошлое, американское, чтобы не опозориться здесь, среди своих! Я думал, что они страдают от ностальгии по прошлому, по духовности, которую у них отняли! Я готов вернуть им этот утраченный мир. Но они почему-то хотят только моей смерти и денег!

– Вы сами виноваты, – сказал я. – Не надо было афишировать, что вы отсюда родом. Приехали бы как рядовой меценат. Разве мало Орловых на свете?

– Меценат! – передразнил меня Орлов. – Да в моей картинной галерее двести полотен изображают пейзажи Арапова Поля, половина из которых написана отцом еще до революции. И все они легко узнаваемы! А портреты моей матери, моего отца, тетки, ее мужа – Филькиного деда? Под картинами комментарии! Дурачок догадается!

– Вы меня извините, Святослав Николаевич, но в вашу картинную галерею никто не ходит.

– Почему не ходит?

– Люди о деньгах думают, а не о картинах. Им еду не на что купить.

– Неужели только и делают, что о деньгах думают? – с сомнением произнес Орлов. – А про мост через реку, который вот-вот обрушится, они не хотят подумать? А про яму перед рынком, в которую и телеги, и машины уже год проваливаются? А свои замшелые и гнилые заборы подправить не могут, чтобы хаты на свинарники не смахивали? Чтобы дети не привыкали к навозу под ногами, к склизкому ганку и пьяному отцу как к норме, как к единственно возможному образу жизни! Чтобы у малолеток в сознании закрепилась планка чистоты и порядка, ниже которой опуститься – смертный грех! И, может быть, только дети этих детей начнут жить уже в ином культурном измерении. Но чтобы это произошло, мужики уже сегодня должны протрезветь, посмотреть вокруг себя и задать вопрос: «Как мы живем?!»

– Да хорошие у нас мужики, Святослав Николаевич! – заступился я за мужиков. – Только за яму, за мост и забор никто им не заплатит!

– А отремонтировать просто так, бесплатно, не могут? Свое же дерьмо я предлагаю разгребать! Свое, братец! Чтобы не по-скотски, а по-человечески жить!

Я пожал плечами и, наверное, неубедительно сказал:

– Они, Святослав Николаевич, уже не видят смысла в жизни – ни в человеческой, ни в скотской.

– А вот для того, чтобы увидели смысл, и нужны картинные галереи, и хорошие школы, и церкви, и культурные центры! – постукивая пальцем по столу, сказал князь. – Я не понимаю, как так получается: еду купить не на что, а с утра все мужики уже пьяные, у всех уже праздник! Сидят на завалинке, животы чешут, самосадом пыхтят! Да всякая неразумная живность, отойдя от спячки, первым делом идет на поиски добычи. Потом гнездо или нору строит. Потом потомство плодит. Животным плевать на наше правительство и на кризисы. Земля есть, вода есть, солнце есть – этого достаточно, братец, чтобы прокормиться, да еще время останется на то, чтобы вылепить из себя человека с чистой душой и светлыми помыслами… О еде они думают! Да сколько о ней ни думай, не появится она сама по себе, ее добывать надо – руками или головушкой, кто как умеет.

Волнуясь, он снова стал ходить по кабинету.

– Весь город я все равно накормить не смогу, – негромко произнес он. – И не для того я сюда приехал, чтобы бесплатную похлебку раздавать. Если люди в самом деле уже не способны на своей земле прокормиться, пусть ими армия спасения занимается. А я приехал строить школы, церкви, открывать музеи, учить культуре и духовности! Учить тому, чему меня здесь должны были научить, черт подери!

– О чем вы говорите? На площади идет драка за ваше наследство, – мрачным голосом сказал я.

Князь сник. Он почесал седой затылок, крякнул и сказал:

– А может, плюнуть на все, и пусть государство с моим наследством само разбирается?

Я поморщился и отрицательно покачал головой.

– Да уж, наше государство разберется! Лучше сразу в колодец.

– Колодец я доверху засыпать деньгами смогу, – задумчиво ответил Орлов. – Испорчу навсегда. Воду жаль.

– Жаль, – согласился я.

– Что ж делать?

– Что задумали, то и делать. Отстраиваться.

– А вдруг разворуют, как помру? Из школ магазины сделают. Из галереи – склад. Загадят, опаскудят…

– Пока вы… – произнес я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. – Пока я…

– Ладно, ладно, братец, – махнул рукой Орлов и в чувствах прижал меня к своей костлявой узкой груди. – Спасибо за клятву в верности.

– Клятва делами проверяется, – сказал я. – Начать надо с чистки. Я прошу вас немедленно уволить Татьяну.

– Татьяну? – переспросил князь и, не поднимая глаз, подошел к столу, передвинул с места на место папку с бумагами, чернильный прибор. – Опять ты за свое! Чем же она тебе не нравится?

– Вы знаете, чем… Я не могу сказать… Она – гадюка, которую вы пригрели…

Князь хлопнул рукой по столу.

– Татьяна останется, – жестко сказал он.

– Но…

– Никаких «но»! Как сказал, так будет!

«Уже ничего не соображает», – подумал я.

Князь молчал. Но завершать разговор в ультимативном тоне ему не хотелось, потому как я его не заслужил. Лицо старика подобрело. Он хитро взглянул на меня из-под белесых бровей и задал совершенно неожиданный вопрос:

– Кажется мне, что ты, братец, свою выгоду здесь присматриваешь.

– В каком смысле? – не понял я.

– Не притворяйся, а отвечай прямо: надумал жениться на ней или нет?

– На ком?! На Таньке?! – опешил я. – Так разве…

– Ты, братец, не юли! – погрозил князь пальцем. – Нежто я не вижу, как ты за ней увиваешься? Девица симпатичная, фигуристая, все в ней есть – и ум, и расторопность. Созрела так, что уж на губах мед, а на груди кофточка не сходится – брать надо двумя руками, а ты все в носу ковыряешься.

«Ну, все! – подумал я. – Это умственная агония!»

– Так она вроде бы за Родиона… – осторожно начал я, но князь меня тотчас осадил:

– Кто сказал?

– Слухи, – пробормотал я.

– Ты, братец, часом не прибит на цвету? Уже, как Филька, слухами кормиться начал. Ты у меня сперва спроси, собираюсь я женить сына на Таньке или не собираюсь. Понял?

– Это я понял, но… странная она какая-то. Вы не находите?

– Что значит «странная»? Выражайся ясно!

Что я мог сказать князю? Что Танюха бредит про портмоне Родиона, которое якобы подкидывает кому попало? Что сначала вешается князю на шею, потом целуется со мной, а потом кусает мне губы? Что решает за меня про каких-то щенят, вынюхивает, в каком магазине я покупал репшнур, и закручивает мне мозги своими выводами про «ноутбук» Родиона?

Я молча пожал плечами. Князь удовлетворенно кивнул:

– Я, братец, воробей старый и все вижу. Она же любит тебя! Ты ж ее сушишь, как летний зной голодную степь!

Полюбовавшись на мое лицо, отображающее полный обвал эмоций, князь приказным тоном завершил:

– Чтоб женился, гулява! А на деньги я не поскуплюсь.

Я судорожно сглотнул, отвесил благодарный поклон и вышел из кабинета. Надо же, что придумал – Танька меня любит! Это уже выходило за границы здравого разума. Я понимаю, что князь на закате жизни затеял грандиозную перестройку. Он пытается повернуть время вспять, возродить на небольшом пятачке земли тот безнадежно ушедший в историю мир, в котором народ, его традиции, его правители, царь и бог жили в единой гармонии. Орлов настолько заигрался, что подчас перестал ориентироваться во времени, и мне хотелось вежливо напомнить ему, что грядет третье тысячелетие, я – не крепостной и власть князя надо мной не безгранична.

Когда я дошел до клумбы, то увидел, как по кипарисовой аллее в мою сторону идут Татьяна с Филей. Высокому кассиру, чтобы нормально разговаривать с девушкой, приходилось сутулиться и заглядывать ей в глаза, чтобы поймать ее внимание. Из-за этого его ноги складывались буквой Х и заплетались, на что князь сказал бы: «У него ноги хером»; кассиру приходилось двигаться то бочком с приставным шагом, то спиной вперед. Татьяна не желала замечать, какие неудобства причиняет собеседнику, и даже на чуть-чуть не поворачивала головы в его сторону, не замедляла шаг, продолжая жизнерадостно наступать ему на ноги. Увидев меня, Филя замолчал, выпрямил спину и развернул плечи. Огромные усилия понадобились ему, чтобы управиться со своим лицом и вылепить на нем радостное выражение. Пара двигалась на меня молча, в ногу.

– Кого я вижу! – разродился на приветствие Филя.

Я избавил его от необходимости терпеть мой взгляд, изображать на лице что-то гуманное и уставился на девушку. Татьяна держалась раскованно, так же, как и до встречи со мной, мягко улыбалась, слегка склонив голову набок, при этом не вынимала рук из карманов полушубка, словно хотела подчеркнуть свою независимость как от Фили, так и от меня.

Поравнявшись со мной, Филя принялся поспешно прощаться. Естественно, он вспомнил о каком-то неотложном деле, даже по лбу себя хлопнул, выразительно пообещал зайти к Татьяне позже, помахал ей рукой и зачем-то нелепо подмигнул мне.

Мы с Татьяной остались одни посреди огромного парка.

– Губа не болит? – спросила девушка.

– Нет.

– А чего такой грустный?

– Орлов приказал жениться на тебе.

Ее лицо просветлело, словно на него упал луч солнца.

– Да, я тебя понимаю… – произнесла она с веселой серьезностью. – Самое печальное заключается в том, что и мне он приказал выйти за тебя. Знаешь, как я переживала!

Это, конечно, была игра, но последние слова Татьяны меня почему-то задели.

– А почему это ты переживала? – недовольным голосом начал выяснять я. – Можно подумать, он приказал тебе выйти замуж за бомжа. Чем я тебе не нравлюсь?

– Разве я сказала, что ты мне не нравишься?

– А почему тогда переживала?

– Каждая честная девушка переживает, когда готовится смыть с себя девьи гульбы и прохладушки, – веско ответила Татьяна.

Я кинул на нее подозрительный взгляд.

– Надо же, как ловко выкрутилась! Голыми руками тебя не возьмешь!

– А ты сначала попробуй взять, а потом говори.

– Значит, я тебе нравлюсь?

– Я от тебя просто без ума! – воскликнула Татьяна и поцеловала воздух. – А ты?

– Я вообще о тебе день и ночь думаю, – признался я. – Один раз ты мне даже ночью приснилась, и я орал как резаный.

– Зачем же ты скрывал свои чувства ко мне, родненький?

– Арапником меня за это! – раздосадованно воскликнул я и подергал себя за волосы. – Так побежали?

– Куда, родненький?

– Жениться!

– Побежали!

Мы очень музыкально дурачились. Взявшись за руки, мы понеслись по аллее в сторону моего дома. Садовница, с которой мы разминулись у зимнего сада, сошла с дорожки, провожая нас тихим взглядом. Задыхаясь, мы забежали в дом, поднялись, скрипя ступенями, наверх и вошли в мою комнату.

– Ты… бегаешь… как страус… – произнесла Татьяна, еще не в силах успокоить дыхание.

– Снимай куртку! И сапожки! – приказал я, взял с подоконника иконку, поставил ее на стул, а перед ней вместо свечи – керосиновую лампу. Зажег фитиль, задвинул шторы.

– Что это? – спросила Татьяна.

– Богоматерь.

– Зачем?

– Сейчас узнаешь. Становись на колени!

Девушка послушно опустилась напротив иконки на колени, сложила ладони и скороговоркой произнесла:

– Господи, еси жеси на небеси…

– Неправильно! – остановил я ее и встал на колени рядом. – Клянись в вечной любви ко мне!

– Клянусь в вечной любви к тебе! – выпалила Татьяна.

– До гроба! – ужесточил я условие.

– До гроба, до его крышки и его гвоздей! – согласилась Татьяна.

– Теперь целуемся, – умело управлял я церемонией.

– Целуемся?! – ахнула Татьяна. – Я сгораю от стыда! Я просто трепещу…

Пока она трепетала, я взял ее лицо в ладони и крепко поцеловал влажный рот. Дыхания не хватило, и я начал сопеть. Черт возьми, какие вкусные были у нее губы! Какие гладкие и скользкие зубы!

Я поднял ее на руки и перенес на диван. Не хотелось казаться торопливым, но тормоза отказали напрочь. Почему, когда с какой-то девушкой в первый раз, всегда торопишься? Чтобы не дать ей опомниться?

Я расстегнул кофточку, которая, по мнению князя, с трудом сходилась на груди. (Преувеличил, Святослав Николаевич!) Скользнул рукой по колготкам. Мозоли на моей ладони, кажется, оставили затяжки. Сдвинул как можно выше край юбки. Нет, раздевать девушку надо стоя, это удобнее и намного быстрее. Она закрыла глаза. Лицо ее было бледным. Я хоть и съел ее помаду, но губы оставались такими же желанными…

– Ну все, поиграли, и хватит!

Оттолкнув меня, Татьяна села и стала застегивать кофту. Я смотрел на нее дебилом. Татьяна встала с дивана, поправила юбку, обула сапожки, затянула «молнию».

– Подожди, – пробормотал я. – Что значит – поиграли, и хватит? Разве… Разве мы играли?

– А разве нет? – Татьяна вдруг рассмеялась, быстро подошла ко мне и поцеловала в лоб.

– Вообще-то я…

Что говорить дальше? Что я всерьез намеревался с ней переспать? Глупейшая ситуация!

– Все это игра, – тверже повторила Татьяна, накидывая на плечи куртку. – Большая игра. И ты знаешь это не хуже меня… Скоро первое апреля. Игра закончится. Мы все снимем маски и костюмы.

– И ты тоже?

– И я тоже.

– Но сейчас я без маски, – попытался я вызвать Татьяну на откровенность.

– Это тебе так кажется. Твоя маска уже вросла в кожу. Ее придется смывать кровью.

– Постой! – Я вскочил с дивана, подошел к девушке и взял ее за плечи. – Не уходи. Останься со мной. Я люблю тебя…

Она мягко улыбнулась и уперлась в меня ладонями.

– Успокойся. В тебе говорит всего лишь разбуженная похоть. Ты же не мальчик и должен понимать, что это не совсем любовь.

– Ты мне не веришь?

Татьяна вздохнула:

– Ну что ты от меня хочешь?

– Я не убивал Родиона! – выпалил я, полагая, что только этот нерешенный вопрос стоит между нами.

– Я знаю.

– Его вообще никто не убивал и не собирался убивать! – сгоряча добавил я и прикусил язык.

– А вот это еще надо проверить.

– Что ты мелешь, Танюша?! Ты же сама недавно убеждала меня в обратном!

Девушка выждала паузу, провела рукой по моему плечу и тихо сказала:

– Давай останемся при своих ролях. Так будет удобнее.

– Кому?

– Всем… Нет-нет, пожалуйста, не провожай меня.

«Она знает про Игру! – подумал я и почувствовал, как от этой мысли меня прошиб холодный пот. – Грех не беда, да молва не хороша. Сейчас растрезвонит по всей усадьбе…»