Текст книги "Демоны римских кварталов"

Автор книги: Андрей Дышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

ГЛАВА 29

Адриано предложил пройти насквозь через парк и выйти к станции метро Circo Massimo. Солнце стояло в зените, но кроны деревьев, переплетаясь друг с другом, держали парк в сумрачной тени. Людей почти не было видно. Едва различимый шум машин был единственной приметой огромного мегаполиса, в котором парк напоминал маленький зеленый остров.

– Почему некоторые люди так боятся затмения солнца? – спросила Мари.

– Потому что верят, что оно приносит несчастья и беды, – ответил Влад. – Вообще, вера – совершенно не изученная медиками энергия, которая оказывает колоссальное влияние на человеческий организм. Вера – это своеобразная модель некой структуры, которая существует в человеческом воображении, но по образу и подобию которой перестраиваются все жизненные системы человека. Чем сильнее вера, тем сильнее она воздействует на нас. Примеров тому огромное количество.

– Например, индонезийские племена, которые танцуют босиком на раскаленных углях, – поддержала разговор Мари. – И при этом не получают ожогов.

– Самый яркий образец – это всевозможные религиозные чудеса, – добавил Влад, поглядывая на Адриано. Но историк, похоже, его не слушал, а думал о своем. – Суть современной психотерапии необыкновенно точно и емко заключена в одной короткой фразе, которая приписывается Иисусу Христу: «Да будет вам по вере вашей».

– Это надо понимать так, что каждый человек может получить все, что он хочет, только надо поверить в свою мечту? Так просто!

– Как раз, Мари, это очень сложно – поверить. Поверить полностью, абсолютно, вчистую, не оставив даже малейшего сомнения; поверить до самой глубины души; вера должна быть выстрадана, вся суть человека должна уйти в нее, словно в раковину – только тогда человек будет вознагражден – или возвращенным здоровьем, или необыкновенной силой духа, или фантастической живучестью. Да мало ли на что еще способен истинно верующий человек!

Адриано вмешался в разговор и вроде бы спросил в тему, но Влад понял, что Адриано совсем не слушал его:

– А вы знаете, почему христиане стали носить нательные кресты? Как церковные иерархи обосновали эту необходимость?

– Человек должен каждое мгновение чувствовать Бога рядом, в своей душе, а нательный крест как раз и выполняет эту функцию, – предположила Мари.

– Не только. Эта традиция пришла с древности. Ведь у древних иудеев лоб и руки были отмечены молитвенным знаком. – Адриано повернул голову, пытливо взглянул на Влада. – Ты знал об этом?

– А к чему ты это спросил?

– Да так… – уклончиво ответил Адриано. – Мыслишка одна промелькнула…

Он хотел еще что-то добавить, как вдруг парковую тишину расколол хриплый щелчок, от букового ствола отлетел кусок коры, и древесная кашица брызнула в лицо Адриано. Мари тихо вскрикнула, еще не осознав, что случилось, просто по-женски отреагировав на внезапный и неясный раздражитель. Адриано остановился, мертвенно побледнел и стал растерянно рассматривать грудь и живот. Влад единственный из всех понял, что произошло, – после убийства профессора, после рухнувшей на капот «Пежо» плиты жизнь его наполнилась готовностью к подобным вещам, ожиданием боли и крови. Он дал волю порыву, не боясь, что может выглядеть нелепым и смешным, схватил Мари в охапку, закрыл ее собой, как плащом, и потянул к стволу дерева, единственной защите на открытой парковой лужайке. Снова раздался щелчок, но на этот раз звук стал для Влада осязаем – как будто кто-то арапником хлестнул его по плечу, и кожу отметила острая боль… Стреляют… Мари… Он испугался за девушку, которую продолжал сжимать в объятиях, испугался боли и слабости, которые делали его ничтожным защитником, и волной накатившее на него отчаяние затуманило рассудок.

Остались ощущения …

Влад почувствовал, что падает… Нет, опускается. Снисходит …

Горячая кровь обжигает плечо, и этот жар разрастается, обволакивает лицо, ослепляет глаза…

И снова этот обрывочный сон: пустыня от горизонта до горизонта, забрызганная скудной зеленью, и выпирающие, как кости, белые скалы, и земля надвигалась снизу, все быстрей, стремительней, до шума в ушах, до пустоты в животе, и в ожидании удара все живое в нем стянулось, скукожилось…

И вот уже исчез горизонт, и куда ни кинь взгляд, расстилалась выжженная земля; и Влад беззвучно закричал, чувствуя нестерпимую остроту последнего мгновения жизни…

Но удар о землю, как во сне, был безболезненным, и тотчас должно было наступить пробуждение, но Влад не просыпался ; не просыпался,не просыпался! Распластавшись на пыльной дороге, он путался в одеждах, кашлял, тряс головой. Он чувствовал, как все его тело стало липким, горячим. Пошатываясь, поднялся на ноги. Солнце, знойное солнце. Горизонт расплывался, словно плавился от жары, а близкие предметы выглядели так, будто Влад смотрел на них сквозь толщу воды.

Он сделал шаг…

Пыль спружинила под его ногой.

«Надо сделать усилие и проснуться!» Он сделал еще шаг. Еще шаг. Еще, еще, еще… Словно из-под земли, далекий и глухой, раздался крик Мари: «Он умирает!»

Влад вскинул руки, покрутил головой, мучительно крикнул, стараясь вырваться из объятий сна, похожего на смерть, и попытался порвать стягивающую грудь ткань. Наружу, наружу! Душно! Тесно! Тяжело!

Ему показалось, что он увидел Адриано и Мари – впереди, всего в нескольких шагах, припали к земле два согбенных человека, похожих на большие валуны.

– Мессия! Мессия! – кричали они, едва отрывая плечи от земли.

«Нет, это не Адриано…»

Он не чувствовал тела, только казалось, что мозг его заледенел и сосуды, питающие его, превратились в хрупкие стеклянные трубки – тряхнешь головой, и полопаются со звоном, и посыплются на землю вместе со стеклом кусочки багряного льда. Осторожно сжимая виски дрожащими пальцами, Влад прошел мимо двух стариков с коричневыми лицами, которые приложились лбами к земле и замерли, и горячий ветер трепал клоки седых волос. За ним тянулась короткая цепочка следов, начинавшаяся ниоткуда. Влад начал оставлять следы на земле. «Это галлюцинации…»

Он не соображал, куда идет. Движение не требовало от него каких-либо усилий. Собравшийся в складки запыленный тканный хитон, прикрывающий его тело, тихо шелестел, обтрепанный подол волочился по земле. Поверх хитона на завязках держался серый плащ, и ветер заставлял трепыхаться распушившиеся воскрылия. Временами Владу казалось, что подкатывает дурнота. Он останавливался и делал несколько глубоких вдохов. «Не надо задумываться, иначе я сойду с ума…»

Он ощупал свое тело. В мешочках, подшитых к хитону изнутри, хрустели упаковками таблетки. Ему хотелось позвать на помощь Адриано, чтобы он растормошил его, ударил по щекам, облил холодной водой и вернул в сознание. И Влад остановился, сквозь мутную пелену глядя на желтые стены и выглядывающие из-за них плоские крыши убогих домов, зажмурил глаза, чтобы больше никогда не увидеть этот мираж, и надрывно, хрипло крикнул.

Когда он открыл глаза, то увидел, что его крик привлек внимание группы мужчин в темных хитонах. Поглядывая на него, люди шли быстро и молча, приближаясь к улицам маленького города. Их было человек десять, лоснящиеся бронзовые лица были опутаны черным туманом бород и усов. Запыленные сандалии шаркали по камням. Казалось, что эти люди не замечают жары, не испытывают желания остановиться в редкой тени олив, засыхающих вдоль дороги.

Влад перевел взгляд в голову группы. Впереди всех шел высокий мужчина средних лет в светлой шерстяной рубахе до пят и черной накидке с кистями по углам. Выгоревшая до бронзового отлива аккуратная бородка шла по нижнему канту лица и соединялась с пышным колтуном, собранным на затылке. Мужчина помогал себе искривленным посохом, вбивая его в землю сильно и решительно.

Влад почувствовал, как начали неметь кончики его пальцев и грудь стало распирать волнительное удушье. Не веря своим глазам, начисто забыв о том, где он, во что одет, кем был раньше, Влад напряженно, до рези и слез в глазах, всматривался в стремительную фигуру этого человека.

«Не может быть, – сказал он сам себе, пытаясь усилием воли сохранить себя. – Неужели… я вижу Его …»

Не пытаясь определить, чья воля в нем сейчас преобладает – историка или верующего человека, Влад пошел вслед за группой. Точнее, ноги сами понесли его вслед за ними. Он шел медленно, соблюдая дистанцию и не находя в себе смелости приблизиться слишком близко. Сердце в его груди колотилось со страшной силой. Страх, смятение и восторг смешались в одно огромное небесное чувство. Влад уже не терзался вопросом, что все это значит. Да что угодно – галлюцинации, бред, пророческий сон. Пусть даже это телесная смерть, давшая старт жизни душевной. Не в механизме видения был смысл происходящего, а в сути картины, которую ему было предложено увидеть. Значимость открывшегося зрелища была невообразимой.

Группа тем временем заполнила собой узкую улочку, которая вела в центр, к обложенному камнями колодцу. Жители, привлеченные стремительным продвижением незнакомцев в кварталы, выходили из домов, вставали вдоль стен и смотрели настороженно и недоверчиво. Влад постепенно сокращал расстояние до группы и начинал ловить такие же взгляды, какие жители городка кидали на пришельцев.

На площади, в тени рваных тентов, дремали, пережидая жару, серые старики. Женщина с кувшином на плече испуганно метнулась в толпу жителей, которая выросла прямо на глазах. «Понимают ли они, Кто к ним пришел?» – подумал Влад, почти вплотную приближаясь к замыкающему шествие бородатому мужчине, лицо которого из-за глубоких морщин казалось жестоко смятым руками кожемяки. Толпа молчала. Тишина на площади становилась гнетущей. Ни выкриков, ни шепота, только шуршание сандалий. И десятки пытливых глаз вокруг.

Мужчина в черной накидке жестом остановил своих спутников, устало подошел к колодцу, взял стоящий под козырьком кувшин с отбитым горлышком и отпил из него. Затем протянул кувшин стоящему рядом товарищу. Владу пришлось встать на цыпочки, чтобы хорошо рассмотреть мужчину в накидке. Золотистая бородка, тонкая шея, остро выпирающий кадык. Нос тонкий, с горбинкой, чуть скошенный в сторону. Щеки, свободные от бороды, были покрыты мелкими ямками. Надбровные дуги низкие, настолько низкие, что на глаза падала плотная тень, будто бы человек был в солнцезащитных очках…

Он вытер губы ладонью (на руке недоставало одного пальца), медленно оглядел всю площадь. Словно сопровождая его взгляд, закружился, побежал вокруг колодца смерч, протягивая к небу пылевые воронки.

Влад чувствовал, что от волнения у него подкашиваются ноги. Кто-то тронул его за руку. Влад обернулся и увидел мальчика, который протягивал ему лепешку. Влад машинально взял ее и поднес к губам. Только не думать о том, Кого он сейчас видит! Не упасть в обморок! Держаться изо всех сил, впитывать глазами каждую черту его лица, каждый его жест, вслушиваться и запоминать каждое слово, если Он, конечно, заговорит.

Если б у Влада были силы – он бы обязательно протиснулся сквозь плотное кольцо запыленных путников к мужчине в черной накидке, упал бы перед Ним на колени и прикоснулся губами к Его сандалиям. Вот Он какой! Ничего общего с тем, каким Его веками рисовали лучшие живописцы мира. Даже близко не похож на главного героя фильма Мэла Гибсона. Значит, Влад был прав: мы не знаем, как Он выглядел на самом деле, что именно Он говорил и какие чудеса совершал. Никто этого не знает. Никто, кроме него, Влада.

Между тем путники, передавая кувшин из рук в руки, отпивали из него, и кувшин наконец оказался в руках морщинистого старика. Тот тоже сделал глоток и только собрался пустить его в обратный путь, как Влад, дурея от собственной дерзости, протянул руку.

– Дайте, пожалуйста… – едва слышно прошептал он.

Старик искоса посмотрел на Влада, скользнул взглядом по его хитону, ненадолго остановил взгляд на дрожащих руках и протянул кувшин. Боясь подавиться от волнения, Влад поднес к губам горлышко с затупившимся сколом. Воды, собственно, в кувшине уже не осталось, но это было не важно. Происходило что-то невообразимое. Владу показалось, что в его разгоряченный, наполненный тягучей слюной рот хлынул поток хрустального света; играя, переливаясь на солнце льдистыми искрами, он заполнял собой каждую клеточку его тела. Старик, глядя на то, с какой жадностью Влад прильнул к кувшину, вдруг улыбнулся, его сухие губы вытянулись, и обнажились отвратительные гнилые зубы. Старик подмигнул и едва слышно произнес:

– Потерпи немного, сейчас начнем, и все будет…

Сейчас начнем! Сейчас Влад будет свидетелем чудес! Но люди, окружившие путников, по-прежнему смотрели недоверчиво и напряженно. Несчастные глупцы! Они не верят, они не понимают, свидетелями какого величайшего события стали!

– Помните ли вы, люди, о начертанном на скрижалях завете? – вдруг низким и чуть хрипловатым голосом произнес мужчина в черной накидке и строгим взглядом оглядел толпу жителей. – Помните ли вы о Законе Божьем? Слушаете ли вы его голос и тщательно ли исполняете заповеди?

Над знойной площадью разносился одинокий голос. Влад боялся дышать, чтобы не пропустить ни слова. Жители под суровым взглядом человека в накидке опускали глаза.

— Господь поставит вас выше всех народов земли, но для этого… – Он сделал паузу, вскинул руку над головой и добавил почти криком: – …для этого вы должны жить не по законам, но по ведам! Знаете ли вы, кем я послан сюда, чтобы образумить вас?!

«Тупые!» – думал Влад, испытывая страстное желание кинуться в толпу жителей, растрясти их, раскрыть им глаза, чтобы поняли невежды, Кто сейчас говорит им. Но народ хранил недоверчивое молчание, лишь один уж совсем древний старик, тяжело опираясь о палку, шажок за шажком приближался к Нему, глядя мутными слезливыми глазами с благоговейным трепетом.

– Мессия… – то ли спрашивая, то ли утверждая, шептал старик и снова делал шажок вперед.

– Кто нарушит завет, – продолжал человек в плаще, опустив ладонь на плечо старца, – тот уж без пролития крови не получит прощения. И без жертв не станет он слушать мольбы ваши! Чтобы сохранить завет в силе, готовьте жертвы…

Стоящий рядом с Владом морщинистый мужик медленным движением накрыл голову капюшоном, тронул Влада за локоть и шепнул:

– Пора…

Он медленно попятился, увлекая Влада за собой, и их место тотчас заняли жители. Влад увидел, что еще несколько путников, стараясь не причинять жителям неудобства, осторожно покидали толпу и неторопливо, как бы прогуливаясь, разбредались по опустевшим улочкам. Влад не понимал, почему они не слушают проповедь своего Учителя и уходят с площади. «Может, они проверяют, все ли в городке спокойно, нет ли тут римских солдат?»

– Быстрее, пока они не очухались, – говорил морщинистый, алчно сверкая глазами. Он быстро шел по улочке, временами оглядываясь и подмаргивая Владу.

– Как тебя зовут? – спросил Влад. – Иоанн? Матфей? Или Марк?

И подумал: «Лишь бы не Иуда!»

– Какая разница! – хихикнул морщинистый и остановился у приоткрытой двери. Тяжело дыша, он постучал, выждал немного и качнул головой: – Пошли!

«Ничего не понимаю!» – подумал Влад.

Поднимая пыль, по улице прошмыгнули еще двое путников. Воровато оглядываясь, они нырнули в дверь на противоположной стороне улицы.

– А зачем мы сюда пришли? – спросил Влад, и едва удержался на ногах – морщинистый сильно потянул его за руку, затаскивая во двор.

– За всем, что найдем, – пробормотал морщинистый и на полусогнутых кинулся к низкой двери дома. – Не стой, как чучело! Хватай, что видишь! А я поищу монеты!

Тут со стороны улицы раздались крики и топот многочисленных ног. Во двор на секунду заглянул один из путников:

– Атас! Уносим ноги!

Очумевший от того, что происходящее никак не хочет укладываться в голове, Влад выбежал на улицу. Его чуть не сбил с ног бородатый путник. Одной рукой он придерживал подол хитона, в другой держал внушительных размеров мешок. Он бежал прочь из городка с такой скоростью, что Влада обдало горячим ветром и пылью. Распахнув дверь ногой, из двора выбежал морщинистый. Под мышками он сжимал что-то вроде кухонной утвари, медные чайники, овальный чеканный поднос, деревянный короб и какое-то тряпье.

– Не стой! – сделав страшные глаза, крикнул он и пустился наутек.

По улице, роняя наворованное добро, с завидной скоростью неслись остальные путники. Последним, кое-как стараясь соблюдать достоинство, улепетывал человек в накидке. За ними с воплями и улюлюканьем неслись жители городка. Плотным рыжим облаком над улицей зависла пыль, словно по ней прогнали стадо резвых овец. Вдогон убегающим со свистом летели камни. Один булыжник угодил в стену, рядом с которой стоял Влад, отрикошетил от нее и попал Владу в плечо, на котором горела огнем запекшаяся бороздка, оставленная пулей.

Подгоняемый страхом, Влад побежал от толпы, и с его плеч сорвался плащ. Еще один камень врезался ему между лопаток. Втянув голову в плечи, Влад с ужасом ожидал, когда очередной булыжник попадет ему в затылок и раскроит череп. Не помня себя, он выбежал из городка и, несколько растерявшись на пустыре, кинулся в сторону, где далеко в знойном мареве дрожали темные пятна деревьев.

Крики и проклятия постепенно затихали за его спиной. Теряя силы, Влад кубарем скатился в глубокую канаву. Обдирая об острые камни локти, он заполз за колючий куст и там притаился.

«Кажется, я ошибся», – подумал он и страшно, будто задыхаясь от приступа астмы, расхохотался.

ГЛАВА 30

Влад брел по пустынной дороге, больше напоминающей высохшее русло ручья. Солнце стояло в зените, и мир, лишенный теней, казался плоским, словно нарисованным желтой краской на голубом стекле. «Самозванцы были всегда, – думал он. – Во все века жулики старались забраться под сень чьего-либо величия».

Он хотел пить и есть. От лепешки, которую ему дал мальчуган, остались лишь крошки. Несколько раз Влад останавливался на отдых под оливами, но тень их была слабой и не давала прохлады. Сидя на жесткой пожухлой траве, Влад проверил карманы, точнее, мешочки, пришитые на внутренней стороне хитона. Он долго перебирал и рассматривал упаковки с таблетками. «Если все это сон, – думал он, – почувствую ли я вкус лекарств?»

Он надорвал край упаковки с анальгином, вытряхнул таблетку на ладонь и положил ее на язык. Знакомый горько-соленый привкус. Влад разгрыз таблетку и проглотил ее.

Долго он будет идти? А где ночевать? И сколько вообще все это будет продолжаться? Влад не мог найти точного определения своему состоянию. Если это был сон, то необыкновенно выразительный, почти не имеющий отличия от реальности. Но что другое, как не сон? Не розыгрыш ведь! Не спектакль под открытым небом! И нет прежней остроты восприятия мира, нет прежней ясности в мыслях, как если бы Влад пытался разглядеть какие-то мелкие предметы в туманной дали, да ничего у него не получалось, детали смазывались и таяли как мираж.

И снова из мутной пелены стали проступать детали города, каменные стены с сотовой кладкой, рыхлые пирамиды, похожие на детские замки, построенные из речной гальки, и темный проем ворот, и редкие фигуры людей, и знойный ветер с запахом жилья, очага, хлебной лепешки, и мелодичные звуки чеканщиков, и заунывное, как тоскливое пение, блеянье животных… Влад остановился, протер глаза. К городским воротам приближалась группа путников. Люди издали напоминали кучу старого тряпья, которую колышет ветер. Они совсем не были похожи на банду воришек, с которой Влад встречался раньше. Никакой целеустремленности и дерзости, никакого алчного огня во взглядах. Ссутулившиеся, слабые, с выжженными до черноты лицами, с растрепанными, всклокоченными волосами, босоногие, хромые, слабые, они нетвердой поступью приближались к воротам. Впереди группы шел изможденный худой парень с длинными волосами, которые давно не знали гребешка и спутались, напоминая разлохмаченные пеньковые веревки. Он был единственным, кто имел обувку, хотя измочаленную подошву с ремнями, называвшуюся solea, трудно было назвать обувью. На его плечах едва держалась длинная, сшитая из лоскутков тряпка, подол которой волочился по земле и поднимал пыль. В редкой курчавой бородке запутался дорожный мусор – веточки и обрывки высохших листьев. На лице парня было столько боли и страданий, что встречные люди немедленно отводили взгляды, будто стыдились своего благополучия и сытости.

Влад остановился как вкопанный, испытывая нечто похожее, что уже довелось ему испытать недавно, и, приподняв палец, стал пересчитывать путников. Он дважды сбивался, начинал заново, и дрожащий кончик его пальца словно касался рваных пропыленных тряпок, в которые были замотаны изнуренные дорогой и жарой люди… Тринадцать! – едва не закричал он от необыкновенного волнения, охватившего его. Тринадцать. Он и Его Двенадцать Товарищей! Да, да, именно так это и могло быть! Никакой агрессивной силы, никакой наступательности, а именно зримая боль, вобравшая в себя грехи всего человечества. И они хромы и больны, ибо несут на себе чужие пороки… Он и Его Двенадцать Товарищей…

Влад смахнул со лба налипшую челку и, уже не смея оторвать взгляда от приближающейся к городским воротам группы, быстро пошел к ним, а потом побежал. Быстрее примкнуть к ним, встать с ними в один строй, коснуться рукой их убогих одежд! Ибо еще никто из жителей города не знает, какого величественного внимания они удостоены! Глухи, слепы люди, отворачивающие от путников глаза! Спасение само идет к ним, стучится в их сердца, но люди, ждущие прихода Мессии, хотят видеть что-то другое, нечто феерическое, ослепительное, вызывающее восторг, какой вызывает изумительное явление природы. А кому интересен измученный пророк, окруженный группой больных людей…

Влад бежал, чтобы не пропустить первые слова, которые произнесет на входе в город путник. Влад готовился впитать в себя, запомнить наизусть каждую фразу, каждое междометие, каждый вздох – ведь для этого он здесь и сейчас, в полусне, в полуяви, чтобы увидеть, услышать и написать свое Евангелие…

Группа остановилась в нескольких шагах от ворот. Парень с бородкой выступил вперед, поклонился жителям, которые с нескрываемым отвращением смотрели на пришельца. Влад, тяжко дыша, остановился поодаль. Он видел пришельца в профиль, и если бы что-то не расслышал, то наверняка смог бы прочесть по губам. Группа, сбившаяся в кучу, была совсем рядом, но что-то удерживало Влада от того, чтобы подойти к ним вплотную.

Воцарилась тишина. Пресыщенные лица уставились на путников. «Ну, что вы нам скажете нового?»

Парень с бородкой приложил ладонь к груди и на удивление неприятным, визгливым голосом, выдал:

– Ради бога, подайте на пропитание! Проявите сострадание! Мы все инвалиды, идем издалека…

Ему не дали договорить. Крики и свист, вырвавшиеся из городских ворот, будто смели путника, и он немедленно отошел к своим да привычным движением прикрыл руками голову.

– Убирайтесь вон, попрошайки!

– Много вас тут шатается!

– Идите работать, бездельники!

– Спускай на них собак!

Пока Влад сообразил, что события начали развиваться совсем не так, как он предполагал, из ворот с громким лаем выбежала свора тощих и облезлых псов. Попрошайки как по команде кинулись врассыпную, причем это была не стихийная реакция на опасность, а хорошо отработанный маневр, каким они пользовались явно не первый раз. Рыжий барбос с торчащими во все стороны грязными клоками шерсти на мгновение замер посреди дороги, выбирая жертву, и тут заприметил Влада, который выделялся на фоне суматохи своей статичностью. Радостно клацнув зубами, псина кинулась на Влада и вцепилась в подол его хитона.

Влад с опозданием понял, что жители города, как и собаки, приняли его за попрошайку, пнул рассвирепевшего пса ногой и кинулся прочь. Разрывая грудью горячий воздух, он принялся неистово хохотать, что уже случалось с ним недавно, и задыхался, и кашлял, и хрипел, хватая потрескавшимися губами воздух.

Сколько он еще брел по выжженной пустыне? Может, преодолевая километры, прорывался и сквозь витки времени, может, один сон наслаивался на другой, и иногда Владу казалось, что он на ходу теряет сознание, перестает воспринимать окружающий его мир, и все-таки продолжал идти неизвестно куда, ведомый то ли волей хаоса и случая, то ли логикой божественного промысла.

Наконец он заметил, что его сознание проясняется, и он вновь обретает возможность видеть и понимать значение окружающих его предметов. Уже вечерело, и тонкая полоска облаков на закате окрасилась в пурпурный цвет, и небесную лазурь словно разбавили водой, отчего цвета померкли, потускнели, и зной уходящего дня затаился в гранитной толще камней и валунов.

Чувствуя чье-то присутствие рядом, Влад остановился и некоторое время смотрел на розовые отголоски ушедшего солнца, очерчивающие темный контур пустыни. Тишина была полной, исчерпывающей, и она заставляла вести себя соответственно, дышать чуть слышно, не делать резких движений, чтобы не шуршать одеждой.

Так Влад стоял долго, будто задал некий важный вопрос и терпеливо ждал ответа на него. Наконец он медленно обернулся, будто кто позвал его, хотя ничто не нарушило тишину. На камне, контрастно выделяясь на фоне неба, сидел человек, и хоть ноги его были согнуты в коленях, а плечи опущены, можно было догадаться о его высоком росте. Вид мужчины был печальный, а рассеянный взгляд устремлен в непробиваемую твердь камня, будто бы там покоилось угасшее ярило. Темные одежды волнами струились по сухощавой фигуре. Жилистые, оголенные до запястий руки были крепко сплетены. Густые темные волосы, завивающиеся на кончиках, опускались на плечи. Мужчина был неподвижен, как камень, на котором сидел, и лицо его было преисполнено тоской.

Предложенное Владу зрелище обладало разительным сходством с известной картиной Ивана Крамского, фотокопией которой Влад украсил кабинет истории в своей школе. Подкошенный новым испытанием на доверчивость и желание поверить, Влад медленно опустился на большой валун, вовремя оказавшийся под ним, и невольно принял ту же усталую позу. Мужчина, отвлеченный от своих грустных мыслей движением Влада, поднял голову, устало и безразлично посмотрел на него. Какое-то короткое мгновение их взгляды перетекали друг в друга. Влад почувствовал, что у него немеет затылок от напряжения. Он перестал дышать, перестал чувствовать свое тело. Его взгляд, словно фотоаппарат, фиксировал каждую черточку красивого лица: и высокий лоб, открытый прямым срединным пробором, и ровные черные брови, и тонкий, несколько удлиненный нос, и скорбный излом губ, чуть прикрытых сливающимися к подбородку усами. А глаза! Какие у него были глаза! Блестящие, наполненные до предела слезами, с бездонным океаном чувств и тяжких мыслей. Владу показалось, что мужчина едва заметно кивнул, словно хотел сказать: «Благодарю за сочувствие. Но тебе никогда не понять меня».

Влад невольно начал сползать с камня; его свинцовые колени неудержимо тянулись к земле, к тому высочайшему уровню допустимого, на котором пребывали босые ноги сидящего напротив человека. И Влад бы непременно приник к земле и коленями, и ладонями, и лбом, если бы его внимание вдруг не привлекли тихие шаги за спиной.

Человек вздрогнул, вскинул голову, подал плечи вперед. Его брови сломались, изогнулись, взгляд освежила искра надежды. К нему шла молодая женщина, и ее мягкие одежды бесшумно оглаживали камни. Капюшон прикрывал ее затылок и шею, из-под складок ткани выглядывали тонкие ухоженные руки. Влад зажмурился и покрутил головой. Женщина не вписывалась в картину Крамского. Какая женщина? Зачем она здесь? Кто разрешил?

Он даже почувствовал желание кинуться ей наперерез, остановить ее, развернуть и отправить в обратный путь со словами: «Сюда нельзя! Ты не представляешь, Кто это, Сидящий на камне посреди пустыни! Ты не можешь изменить то, что принято и возведено до степени канона, отработано сознанием целых поколений, вложено в сердца и души миллиардов людей. Ты мусор, инородное тело, маленькое раздражающее недоразумение!»

– Ну ладно, – произнесла женщина, приближаясь к человеку. – Я тебя прощаю. Но в последний раз…

Она опустила руку ему на голову. Мужчина схватил ее ладонь, прижал к своим губам. Слезы выплеснулись на бледные тонкие пальцы.

– Я даже думать о ней не могу, – всхлипнув, произнес мужчина. – Ума не приложу, как я мог соблазниться! Да она страшна, как дочь сатаны! И все время глупо хохочет! И пахнет от нее скверно, как от сучки, ночующей в овчарне…

– Вот ты как запел, – усмехнулась женщина.

– Прости, прости…

– Пойдем уже. Надо детей укладывать…

– Да, да… Конечно…

Он проворно поднялся на ноги, взял женщину за руку и, раз за разом вздыхая, побрел с ней куда-то, где в сгущающихся сумерках вспыхивали желтые мерцающие огни. Мимоходом оглянувшись, мужчина посмотрел на Влада и лукаво подмигнул ему: вот так, браток, приходится нести чушь во благо сохранения семьи.

Влад еще долго сидел в полном одиночестве, глядя на холодеющий закат. «Здесь каждый второй сгодится на эту роль… Мессия – коллективный образ… С кого его вылепило человечество? С тех, кто не при деле, кто выпадает из повседневной жизни, бродяжничает, у кого ничего нет за душой…»

Он испугался своих мыслей, вскочил и кинулся туда, где дрожали тусклые огоньки. Вскоре под его ногами зашуршали камни, тропа пошла под уклон. Влад остановился, чтобы сориентироваться в сгущающихся сумерках, и тут кто-то крепко схватил его за руку, толкнул на теплый ребристый валун.

– Тсс! Только не ори!

Чернобородый мужчина вплотную прижался к нему, готовый пресечь всякую попытку Влада на сопротивление. От него пахло крепким потом и костром. Серая, достающая почти до колен рубаха с бахромой по цвету сливалась с камнем, и незнакомец, замирая, становился почти невидимым. Только красная шапочка, похожая на усеченный колпак, выдавала его.

– Ты откуда? – прошептал незнакомец, оглядывая Влада, но не дождался ответа, кивнул, давая понять, что ему и так все ясно, и повел за собой. Он мелкими проворными шажками поднимался по крутой осыпи вверх, где притаились, уподобляясь придорожным валунам, безмолвные человеческие фигуры.

– Скрываешься? – спросил незнакомец, впрочем, вряд ли интересуясь ответом. Могло показаться, что этот человек, вынырнувший из темноты и говорящий шепотом, все знал про Влада. – А если мы все уподобимся трусливым шакалам? Если забудем Бога, завет, предков?.. Да не дрожи ты, ничего с твоей шкурой не сделается. Там всего-то с десяток солдат наберется. К тому же скоро станет темно… Иди за мной, тут есть тропа…

Влад покорно следовал за незнакомцем, глядя, как маячит его красный колпак.

– У тебя нож есть? – тихо спрашивал незнакомец, оборачиваясь после каждого вопроса. – Как, вообще ничего? Ну ладно, я дам тебе меч. У него хоть и сломан наконечник, но рубить будет за милую душу… Хоть изредка вспоминай, что ты иудей, а значит, для тебя нет ничего, кроме Закона… Тихо!