Текст книги "Правда о допетровской Руси. «Золотой век» Русского государства"

Автор книги: Андрей Буровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

С него, с Ртищева, начались первые попытки давать московитам какое-то религиозное образование. Именно Ртищев построил на Киевской дороге недалеко от Москвы, на берегу реки, Андреевский монастырь, куда привез из малороссийских монастырей тридцать ученых монахов, с тем чтобы они переводили книги и, учили всех желающих грамматике славянской и греческой, риторике и философии.

По службе Федор Михайлович весь день должен был быть во дворце, но целые ночи просиживал с монахами, а это нравилось не всем. Известно, что ревнители «истинной веры» на Московской Руси считали еретиками не только католиков и униатов, но и всех православных, не подчиненных Московскому патриарху. К тому времени в православии существовало уже несколько автокефальных, то есть самостоятельных, независимых друг от друга Церквей (от греческих слов «автос» – самостоятельный и «кефались» – голова; получается – «самоголовая» церковь). С такими древними «вселенскими» патриархиями, как константинопольская, антиохийская, александрийская и иерусалимская, считаться приходилось, но даже на них почило подозрение в ереси, латинстве и прочих ужасах.

В Московии обожествление царя, Московии как священной земли, этнографические особенности московитов, типа ношения бороды или сна после обеда, рассматривались как важные, сущностные признаки православия. Тот, кто жил в менее священных землях, не подчинялся московскому царю или (страшно подумать!) брил бороду, всерьез воспринимался как еретик и чуть ли не язычник.

Киевская митрополия подчинялась Константинопольскому патриарху, и уже поэтому малоросские монахи вызывали массу подозрений. Весной 1650 года группы московских служилых и монахов вместе с дьячком Благовещенского собора Косткой Ивановым сошлись у монаха Саула и шептали между собой, что вот «учится у киевлян Федор Ртищев греческой грамоте, а в той грамоте и еретичество есть», что «кто по-латыни научится, тот с правого пути совратится» и что «поехали в Киев учиться Перфилка Зеркальников да Иван Озеров, а грамоту проезжую Федор Ртищев промыслил; поехали они доучиваться у старцев киевлян по-латыни, и как выучатся и будут назад, то от них будут великие хлопоты; надобно их воротить назад; и так они всех укоряют и ни во что не ставят благочестивых протопопов».

«Заговорщики» решили обратиться к протопопу Благовещенского собора, царскому духовнику, чтобы он «повлиял» на царя. Скажу коротко: повезло этой шатии-братии, что на престоле сидел Алексей Тишайший, а не его сын! Только поэтому ушли они своими ногами, но, скорее всего, зареклись пакостить Ртищеву.

А посаженные им семена просвещения дали разные плоды – от того, что церковные власти стали требовать знания грамоты от поставляемых священников, до церковного раскола.

Афанасий Лаврентьевич ОРДИН-НАЩОКИН (около 1605–1680)

Судьба А. Л. Ордин-Нащокина типична для людей его круга – провинциального дворянства. Родился он в семье псковского дворянина, рос в Опочке и получил хорошее домашнее образование (знал иностранные языки, математику, риторику). С 17 лет он находился на военной службе во Пскове, и только с 1640 года сказываются его познания – Афанасия Лаврентьевича привлекают к дипломатической службе.

Характерно, что и военная служба у него вовсе не прекращается – во время русско-шведской войны 1656–1658 годов А. Л. Ордин-Нащокин участвовал в штурме Витебска, походе на Динабург, руководил штурмом Дриссы. В это время Афанасий Лаврентьевич разменял шестой десяток и, казалось бы, мог рассчитывать на более спокойную жизнь.

Но именно он в 1656 году подписал договор о дружбе и сотрудничестве с Курляндией, а потом завязал дипломатические отношения с Бранденбургом. В 1658 году Ордин-Нащокин ведет переговоры со шведами, подписал Валиесарский договор, за что произведен в думные дворяне.

До сих пор все обычно, все в пределах карьеры, довольно обыкновенной для человека этого круга, но дальше начинается уж вовсе мистика! Четыре года ведет переговоры с Речью Посполитой этот незаурядный человек – с 1662 по 1666 год и завершает переговоры подписанием Андрусовского перемирия. Блестящий дипломатический успех! Но фантастика – не в самом указе, а в том, что за это перемирие Алексей Михайлович пожаловал Ордин-Нащокина в бояре и сделал его главой Посольского приказа. Это было само по себе нарушение традиций, посягательство на права тех самых шестнадцати знатнейших родов, имевших право становиться боярами, минуя чин окольничего. Как видно, Алексей Михайлович мог, если ему было нужно, и попирать традиции. Впрочем, не дать чина боярина Ордин-Нащокину было бы нарушением элементарной служебной справедливости! А справедливость, честность, порядочность были для него явно важнее устоявшихся традиций – тому есть множество свидетельств.

И раньше Алексей Михайлович выделял Ордин-Нащокина, ставил в пример кое-кому из бояр его таланты, например князю Буйносову, который очень склонен был пыжиться по поводу своей родовитости, но никакой славы сам по себе не снискал. Переписка царя с Афанасием Лаврентьевичем по поводу бегства его сына относится к 1660 году. Но тут Ордин-Нащокин вошел в очень большой, исключительно большой фавор.

Именно ему выпала честь создания Новоторгового устава 1667 года, который регламентировал торговлю с иностранцами. Согласно этому уставу иностранцы платили небольшие пошлины, но только если торговали оптом и в приграничных волостях. По мере продвижения в глубь страны и при переходе к розничной торговле пошлины вырастали очень сильно и становились совершенно непосильными.

Зачем? В чем смысл такой системы?

Еще Михаилу Федоровичу на Азовском соборе 1642 года посадские люди подали такую челобитную:

«…а мы, холопи твои… питаемся на городех от своих промыслов, а поместий и вотчин за нами нету никаких, а службы твои государевы служим на Москве и во всех городех во все годы беспрестанни, и от тех твоих государевых служеб… многие люди оскудели и обнищали без конца; а будучи мы, холопи твои, на твоих государевых службах в Москве и во всех городех собираем твою государеву казну, за крестным целованием, с великою прибылью… А торжишка, государь, стали у нас гораздо худы, потомучто наши торжишка на Москве и во всех городех отняли многие иноземцы, немцы и кизилбашцы, которые приезжают к Москве и в иные города со своими великими торгами и торгуют всякими товары, а в городех всякие люди онищали и оскудели до конца от твоих государевых воевод… и мы, холопи твои и сироты милости у тебя государя царя просим, чтобы тебе, государю… в нашу бедность воззрить».

Вот и потребовался Новоторговый устав!

Эта система, во-первых, поддерживала русских купцов. Ведь именно русские купцы перекупали товары иностранцев оптом в приграничных волостях и перепродавали в глубине страны.

Во-вторых, эта система поддерживала русские промыслы и производства, ограждая их от конкуренции.

Такая система во всем мире называется протекционистской, а такая политика – протекционистской политикой (от латинского слова «protectio» – защита, покровительство). Эту политику, направленную на поддержку национального производства и торговли, проводило великое множество различных правительств в разное время, защищаясь от более сильных соседей.

Для нас же интереснее всего два обстоятельства.

1. Политику протекционизма, защиты французского производства и торговли от конкуренции бойких иностранцев, проводил во Франции Кольбер в своих таможенных тарифах 1664 и 1667 годов. То есть одновременно с Ординым-Нащокиным… или это Ордин-Нащокин «подсмотрел», как это делается во Франции?

Не берусь делать никаких утверждений, но вот вам факты – кондовая допетровская Русь ведет одинаковую политику и одновременно с Францией.

2. Авторитетный справочник сообщает, что впервые протекционистские тарифы в России были введены «при Петре I».

Вынужден (в который раз!) поправить сей уважаемый источник: политика протекционизма в Московии началась еще с Ордин-Нащокиным…

Одновременно Афанасий Лаврентьевич направляет в Западную Европу целый ряд торгово-дипломатических посольств и довольно крепко привязывает российскую экономику к мировой. Не стоит преувеличивать степень этой «привязки», но важно, во-первых, то, что такое сближение вообще происходит.

Во-вторых, важно, что правительство допетровской Руси придает большое значение торговле, производствам и промыслам – одним словом, всему, что имеет такое неопределенное название – экономика. Правительство живо интересуется этим и готово поддерживать «своих» торговых и промышленных людей. Новоторговый устав Ордин-Нащокина доказывает, что челобитные посадских людей правительство вовсе не пропускает мимо ушей, не отказывается их рассматривать. Оно готово вполне серьезно относиться к их требованиям и помогать им. То есть правительство, конечно же, постоянно решает свои проблемы с помощью посадских – и их денег, и их трудов. Но и оно готово ставить силы государства на поддержку посадских, и тут тоже мы ясно видим общую работу общества и государства, а не их противостояние.

В эти же годы Ордин-Нащокин пожалован Порецкой волостью Смоленского уезда, получает 500 дворов крестьян в Костромском уезде. Учитывая, что он еще занимался торговыми операциями в Прибалтике, Афанасий Лаврентьевич стал довольно состоятельным человеком.

Конец Ордин-Нащокина связан с тем, что примерно с 1670 года резко усиливается влияние нового царского любимца – А. С. Матвеева. Еще в январе 1671 года Афанасий Лаврентьевич упоминается в числе бояр, «бывших за великим государем», а в феврале того же года начальником Посольского приказа становится А. С. Матвеев, а А. Л. Ордин-Нащокин отставлен от службы. В 1672 году Афанасий Лаврентьевич под именем Антония постригся в монахи Крыпетского монастыря в 12 верстах от Пскова.

Впрочем, в 1679 году, уже незадолго до смерти, совсем стариком, он опять вел переговоры с поляками, видимо, его опыт все-таки еще был нужен.

Очень возможно, падение Ордин-Нащокина связано с его личными качествами – полным отсутствием смирения, гибкости, хитрости, дипломатичности. Всю жизнь Афанасия Лаврентьевича окружали всевозможные недруги и возникали разнообразнейшие склоки.

Скажем, он писал царю длиннющую, в несколько метров подклеенных листов бумаги, челобитную, в которой обвинял дьяков Посольского приказа только что не в измене, а уж в «преступном небрежении» и в «дел никаких незнании» – прямым текстом. Дьяки в отместку посылали Ордин-Нащокину в Андрусово в помощь некоего Желябужского, и посылали только потому, что его терпеть не мог Афанасий Лаврентьевич. Тот сразу же, не успев увидеть Желябужского, спрашивал: собирается ли тот ему помогать или приехал мешать? Следовал «великолепный» ответ, что ни помогать, ни мешать Желябужский ему не будет, а будет «править дело государево». В Москву летела новая челобитная, уже про непослушного Желябужского, а дьяки затевали скучнейшую бюрократическую волокиту и уже вправду начинали мешать Ордин-Нащокину делать важнейшее государственное дело…

Царю, наверное, порой до смерти надоедала необходимость влезать во все эти детали – кто кому что сказал, кто и зачем наступил кому и на какую именно ногу, разбираться в мелких склоках, мирить дьяков и думных дворян, защищать любимца и исправлять последствия его же поступков…

Кроме того, Ордин-Нащокин никогда не забывал о своем незнатном происхождении и очень гордился, что проложил себе дорогу только собственными трудами и способностями. И не упускал возможности сказать гадость боярам познатнее, показать им свое преимущество, продемонстрировать свои таланты и уязвить, показать невежество боярина – очень часто делая это и в присутствии царя. Похоже, даже и его западничество часто было лишь способом ущучить противников и наговорить им гадостей под видом полемики о судьбах страны.

Бояре платили ему тем же – скажем, делали публичный комплимент: ты-де все-таки хоть и царский холуй, временщик, а все-таки лучше Малюты Скуратова! От этого «комплимента», естественно, Афанасий Лаврентьевич готов был убить Шереметева с Хилковым, но устроить в Думе драку все-таки не решился или побоялся сцепиться сразу с несколькими дородными и сильными князьями. Впрочем, есть упоминание о том, что Афанасий Лаврентьевич как-то «скакал с посохом за Шереметевым», как раз подражая нравам столь ненавистных им бояр и далеко отходя от обычаев столь обожаемого Запада…

Своим склочным поведением и неуживчивостью Афанасий Лаврентьевич только затруднял политику самого Алексея Михайловича, вынужденного лавировать между Ордин-Нащокиным и другими незнатными западниками и родовитым боярством. «Ты меня вывел, так стыдно тебе меня не поддержать, делать не по-моему, давать радость врагам твоим, которые, действуя против меня, действуют против тебя», – так обращался Ордин-Нащокин к царю. А что претензии очень часто облекались в форму «бьет тебе челом бедный и беззаступный холоп твой Афонка Нащокин», мало что меняло. И Алексей Михайлович не мог не понимать, что это странный способ укреплять самодержавие – укреплять с тем, чтобы царь однозначно занял его,

Ордин-Нащокина, позицию. Возможно, Алексей Михайлович на каком-то этапе уже просто не смог или не захотел терпеть возле себя талантливого склочника, пытавшегося к тому же присвоить себе и волю самого царя.

Остается добавить, что Ордин-Нащокин не только устроил свой дом «по-европейски», но был убежденнейшим сторонником сближения с Европой, и более того, многие наши с печки упавшие «патриоты» наверняка объявили бы его законченным русофобом. Он очень громко говорил о превосходстве Запада, просто требовал у него учиться, и надо сказать, человеком был очень негибким, мало склонным к дипломатии. Мало того, что донимал бояр своими рассказами о западных странах, но и, по словам В. О. Ключевского, «своим ворчанием на несовершенство всего русского мог наводить страшное уныние».

Но царь-то его, как правило, слушал и действительно заводил в Посольском приказе и в других приказах методы управления, заимствованные из Европы (например, систему регулярных отчетов о проделанной работе), и, во всяком случае, внимательно слушал Афанасия Лаврентьевича.

Артамон Сергеевич МАТВЕЕВ (1625–1682)

Семейная жизнь царя сложилась не очень весело: в 1669 году умерла Мария Ильинична Милославская. С точки зрения романтиков, царь должен был остаться один если не навсегда, то на долгие годы, оплакивая погибшее счастье. С точки зрения людей опытных, чем счастливее он был в первом браке, тем скорее захочет жениться повторно, чтобы повторить приятный опыт.

Как бывает чаще всего, циничные рассуждения опытных людей подтвердились: 22 января 1672 года царь обвенчался с Натальей Кирилловной Нарышкиной. Это событие имело много самых разнообразных последствий, но одним из них стало возвышение Артамона Сергеевича Матвеева – именно в его доме воспитывалась будущая Царица. Что поделать! Оказаться родственником царицы в XVII веке оставалось самым надежным способом сделать карьеру, и всякий брак царя означал неизбежное падение одних и возвышение других.

В этом смысле интересно, что и Михаил Федорович всякий раз выбирал в жены незнатную девицу: то Хлопову, то Долгорукую, то Стрешневу. И всякий раз, когда он женился на незнатных девицах, это означало отход на вторые роли одних людей – тех же Салтыковых или подъем других людей – хотя бы Стрешневых. Сомнительно, чтобы совершенно ничтожный Тихон Стрешнев, бледной поганкой взросший в первые годы правления Петра, поднялся бы так высоко, не будь он свойственником царствующего дома…

Так было и при Алексее: женитьба на Милославской не только подняла их род, но и сделала Морозова царским свояком, то есть подняла совершенно безмерно.

Теперь же второй брак царя вызывал из небытия совсем новых людей, в том числе и А. С. Матвеева.

Артамон Сергеевич человек тоже незнатный: он сын дьяка и много лет служил на Украине, участвовал в войнах с Польшей, а в 1654 году находился в составе московитской делегации на Переяславской раде.

Тут тоже весьма обычный послужной список: в 1656–1657 годах Артамон Сергеевич был в составе московитского посольства в Польшу, а в 1662 году во главе стрелецкого полка участвовал в подавлении Московского восстания. 1669 год застает его во главе Малороссийского приказа, а 1671 год – во главе Посольского приказа.

Когда царь женился на Нарышкиной, Матвеев находился в сравнительно скромном чине думного дьяка и получил боярский чин только по случаю рождения Петра. Он же стал дядькой Петра, его первым воспитателем, и Петр его очень любил.

Во всех отношениях это была противоположность Ордин-Нащокину. Ордин-Нащокин обладал характером, который не мог ему не мешать в делах государевой службы; разве что творческий человек, который сидит себе, занимается чистой теорией. Да предприниматель эпохи «первоначального накопления» мог позволить себе такое безнаказанно. А вот Артамон Сергеевич умел быть и хитрым, и пройдошливым, и крайне дипломатичным и умел не вызывать раздражения ни своими талантами, ни своим умственным превосходством. Он умел показать боярам, что именно они здесь главные, что им принадлежит первое место в обществе… но поступал неизменно по-своему.

И в области служебной он полная противоположность Афанасию Лаврентьевичу. Тот-то хотел по возможности со всей Европой мира и даже к собственному сыну приставил учителями пленных поляков. Идеалом для него было такое положение вещей, когда вожделенное влияние Европы хлынет в Россию как можно более широким потоком.

Артамон Сергеевич тоже хотел этого влияния, но на других условиях, в большей степени с позиции силы. Главной задачей всей внешней политики Московии он последовательно считал воссоединение всей Руси, то есть присоединение к Московии и Украины, и Белой Руси, и даже Галиции. Он всерьез предлагал даже отказаться от войны со Швецией за Балтийское море, чтобы Московия могла развязать себе руки для удобства войны с Польшей.

Но «западник» он был ничуть не меньший, чем Ордин-Нащокин! Имел большую библиотеку, в которой хранились не только богослужебные книги или необходимая для государственного человека литература. Были там и сочинения философов, и светские романы, и жизнеописания римских цезарей, королей и прочих «великих людей». Артамон Сергеевич и сам написал книгу – «Титулярник», то есть справочник по дипломатической переписке, где объяснялось, кого и как надо «титуловать».

Был этот умный человек близок с царем Алексеем, а вот после его смерти, при царе Федоре, в 1676 году удален от двора, сослан с семьей на север – Милославские «убрали конкурента», заведомого сторонника Нарышкиных. Вернулся он из ссылки сразу же после смерти Федора и тут же сам нашел свою смерть – был убит во время стрелецкого восстания 1682 года. Смерть его описана подробно, мы хорошо знаем, как стрельцы оторвали Матвеева от кричавшей «в голос» Натальи Кирилловны и от Петра, вцепившегося в рубашку Матвеева, и как сбросили его с высокого крыльца прямо на подставленные копья. С этой сценой многие историки связывали потом явное безумие или по крайней мере – явную неадекватность Петра. На мой взгляд, связывали совершенно напрасно, но это уже другое дело.

С моей же точки зрения, очень интересно было бы проследить: как могла сложиться судьба Матвеева, не выйди он тогда на крыльцо? Сумей Наталья Нарышкина спрятать его так же, как это сумел в свое время спрятать ее муж Морозова?! Одно «увы!» – Наталья Кирилловна, в отличие от своего супруга, могла только что «завыть в голос», а спасти таким образом близкого человека пока что никому не удавалось.

Второе «увы!» – Матвеев всего нескольких лет не дожил до знаменитых «петровских реформ»… то-то было бы интересно проследить его реакцию на них!

ОБЩИЕ ЧЕРТЫ ЦАРСКИХ ЛЮБИМЦЕВ

Отметим, что Алексей Михайлович, получается, вообще никуда не мог деваться от «западников»! И дядька у него – ярко выраженный сторонник сближения с Западной Европой. И те, кого он поднимал в качестве своих служилых людей, – все до единого. На пятом десятке женился второй раз – и тоже на воспитаннице «западника»! Этой странности может быть два объяснения.

1. В это время в Московии было столько «западников», по крайней мере среди служилых людей, что трудно было отыскать кого-то другого. Царь не выбирал, просто по «закону больших чисел» выбор каждый раз падал на очередного «западника».

В этом случае мы вообще не можем указать: кто они, пресловутые противники реформ? Возникает даже подозрение, что и противников-то не было, их придумали много позднее.

2. Алексей Михайлович сознательно выбирал исполнителями своей воли людей незнатных и притом сторонников перенимать западный опыт.

В этом случае мы уже можем предположить: консервативное боярство было против реформ, царю приходилось опираться на выходцев из средней служилой знати.

Или другая модель – прогрессивные служилые люди хотят европеизации Московии, реакционное боярство – против. Царь опирается на более прогрессивные слои…

Но в том-то и дело, что царю Алексею Михайловичу служат и знатнейшие бояре, такие же лютые «западники»! Тот же Борис Иванович Морозов, а потом тот же Борис Петрович Шереметев. Далеко не всегда эти знатнейшие люди, представители 16 самых знатных фамилий, оказываются в руководстве, у кормила процесса.

Но это как раз может иметь совсем другое объяснение, без всяких рассуждений о прогрессивных и реакционных слоях и прочей марксистской или околомарксистской фразеологии. Далеко не все эти 16 семейств были такими уж разумными и одаренными. Неслучайно же в историю вошли представители лишь некоторых их них. Достаточно допустить, что Алексей Михайлович жаловал своих подданных все же не только «по великой породе», но еще и по их личным качествам и достоинствам, и все тут же становится на свои места!

Это предположение кажется мне очень вероятным, потому что вообще-то все выдвиженцы Алексея Михайловича оказались очень дельными людьми! Из этого правила, конечно же, есть исключение, и это живое исключение зовут Иван Андреевич Хованский. Это единственная ошибка Алексея Михайловича, совершенная за 31 год правления.

«Я тебя взыскал и выбрал на службу, а то всяк тебя называл дураком!» – писал царь Хованскому, в очередной раз распекая его за какие-то упущения по службе.

Стрельцы же, не обязанные блюсти придворный церемониал, поступили и вовсе попросту: дали своему начальнику, неумному хвастуну и задире, кличку «Тараруй». Да! Хованский как раз «западником» не был, он проявлял повышенный интерес скорее к «древлему благочестию».

А так, получается, Алексей Михайлович прожил всю свою короткую жизнь среди людей, ориентированных на сближение с Европой! Или, точнее сказать, с «остальной Европой». Случайно ли? Говоря откровенно, возникает сильнейшее подозрение – руками этих людей царь только лишь делал то, что охотно бы делал и сам. Это ведь типичный прием – сослаться на волю других людей, которую ты или не в силах, или не можешь превозмочь, не желая кого-то огорчать. Любой опытный человек скажет вам, что в 90 % случаев муж, который говорит вам: «Не могу, мол, этого сделать, жена не хочет», – вовсе не подкаблучник. Как правило, он просто занимает очень удобную позицию, снимая ответственность с самого себя и превращаясь как бы в исполнителя чужой воли: «Я-то не против, чтобы вы у меня пожили… Но вот жена очень беспокоится, а она у меня нервная…» (Другой вариант у Маршака: «Мне коза сейчас сказала, что у нас тут ме-эста мало!»)

Так же вот и Алексей Михайлович, даром что неограниченный монарх: то выполняет просьбу Морозова, то соглашается с Ртищевым, то «вынужден» защищать Ордин-Нащокина от нападок дьяков Посольского приказа (прекрасно зная, что это еще вопрос, кто на кого напал).

Он, может быть, и не хотел расписывать дворец в Коломенском картинами на светские темы, да Морозов уговорил! Не собирался он заводить театра и балета и вообще сомневается, правильно ли для православного смотреть эдакую гадость, да вот молодая жена с ее воспитателем, Артамоном Сергеевичем, уговорили!

Вот только верить ли в эту очень уж удобную, уж очень безответственную позу? Я уже привел немало примеров того, как Алексей Михайлович действовал решительно, жестко и, уж во всяком случае, самостоятельно. Алексей Михайлович, который хочет доставить приятное окружающим? Это очень вероятно. Он же в роли подкаблучника, вообще зависимого человека? Это крайне трудно себе представить.

И вот тут, честно говоря, я уже окончательно перестаю понимать, в чем же заслуга Петра по части европеизации России! Получается, что Петр жил в стране, в которой уже давно, за 30 и за 50 лет до его рождения, существовали и светские картины, и авторская литература, и зеркала, и уж тем более люди, свободно владевшие иностранными языками. А когда он был крошечным ребенком, появились и театр, и балет, и светские картины пошли, что называется, потоком.

Можно, конечно, возразить, что ведь и театр – не мануфактура, производящая полотно для солдатских мундиров, и картины – не пушки и не корабли… Мол, все это – чисто внешняя, совершенно ничего не меняющая по смыслу европеизация. Так, бездумное копирование, если не сказать – обезьянничанье. Но, во-первых, некоторые из этих нововведений отражают очень сильные изменения в отношении людей к жизни: уже хотя бы светская авторская живопись; стремление людей иметь изображения своей «личности», тем самым выделяя самих себя из мира; стремление других людей подписываться под картиной, ставя себя в положение творца, демиурга и нарушая средневековую культурную норму.

А во-вторых, в том-то и дело, что этими внешними приметами дело вовсе не ограничивалось. Уже при деде Петра, Михаиле Федоровиче правительство Московии начало приглашать иностранцев и заводить мануфактуры и полки «иноземного строя», а при Алексее Михайловиче это станет просто бытовой нормой.