Текст книги "Восход Ганимеда"

Автор книги: Андрей Ливадный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Сейчас Николай Андреевич не мог разделить профессиональный восторг Вадима. То, что делал этот несомненно талантливый парень, давно перевалило за грань фола, но и Барташов к этому моменту набедокурил столько, что пути назад или в сторону уже не было... Действовать до конца, во что бы то ни стало, втереть очки представительной комиссии, а уж потом озираться по сторонам и начинать анализ собственных действий, где прав, где не прав, где попал в точку, а где промахнулся...

– Вот что, Вадим... – Он щелкнул зажигалкой, прикуривая погасшую сигарету с изжеванным фильтром. – Ты смотри не перегни палку. Я, конечно, со своим уставом в твой монастырь не лезу, но все же помни: от ее здоровья, в конце концов, зависят наши жизни.

Колышев, который после своей речи подспудно ожидал от генерала если не аплодисментов, то хотя бы открытого одобрения, встретил его слова достаточно сумрачным взглядом.

Он вообще не понимал логику Барташова. Его истовая убежденность в правильности своих действий казалась Вадиму граничащей с абсурдом или помешательством. Генерал заботится о Ладе и делает это, судя по его словам, вполне искренне, но разве не он замыслил ту самую операцию в парке, фактически подписав ей смертный приговор, лишь затем, чтобы заставить Колвина действовать?

Ему были непонятны такие люди, как Барташов. Патриоты, наделенные властью маленьких божков, на своем, узком участке жизненного фронта они перетасовывали жизни людей с легкостью, какой бы позавидовал натуральный бог, и при этом чувствовали себя нормально... Посылали солдат в бой, невесть за чьи интересы, а потом приезжали в госпитали, к раненым, и с отеческим видом подходили к койкам, не отводя взгляда от бледных, обескровленных лиц, освещенных вспышками фотокамер многочисленных репортеров из свиты... Как эти люди, наделенные властью от государства, вскормленные им, могли сочетать в себе данные противоположности и жить с осознанием исполняемого долга, для Вадима оставалось загадкой.

Он сам мыслил несколько иначе. Уже, что ли. Осознавая, что совершает переворот в науке, а быть может, и в обществе, он отдавал себе отчет в тех достаточно грязных методах, которыми пользовался, и не позволял себе запутаться в наивной вере в чье-то последующее благо. Нет. Он шел жестоким, опасным путем во имя собственного благополучия, ибо его богом были деньги. Деньги и страх – вот что толкало его вперед и вперед, от одного эксперимента к другому...

– Я понял вас, Николай Андреевич... – нарушил он затянувшуюся паузу. – Не волнуйтесь, все под контролем. Скоро она начнет мыслить, как хорошая боевая машина, станет жить и грезить только этим понятием, и тогда я смогу ослабить прессинг на ее мозг. Все будет нормально.

– Добро. – Барташов встал и протянул руку. – Давай, Вадим, нам не так много осталось продержаться. А потом будет все – и официальное финансирование, и новые погоны, и возможность отдохнуть, между прочим. А пока – рой землю носом, но через месяц она должна быть готова. Ты понял? – еще раз переспросил он, отнимая ладонь.

– Да ясно все. Будем работать.

* * *

На старом полигоне, расположенном в трех километрах от поселка Гагачий, вот уже несколько дней наблюдалось несвойственное ему оживление. Сюда то и дело подъезжали машины, солдаты в форме внутренних войск обновляли один из огневых рубежей. Вдали, в поле, мерцала сварка, там спешно сооружали макеты БТРов. Тихо постанывали поржавевшие тросы лебедок, натужно наматываясь на побитые коррозией барабаны, сюда возвращалась жизнь. Наблюдательную будку, расположенную сразу за огневым рубежом, заново покрасили и остеклили.

Заканчивался июль. Лето стояло жаркое, и трава кое-где уже пожелтела, высушенная немилосердным в этом году солнцем.

В один из таких дней на дороге, ведущей к полигону, появилось несколько «Волг» в сопровождении бортового «Урала».

Оцепление выставили еще за несколько часов до прибытия машин. В ближайших перелесках солдаты внутренних войск заворачивали назад вышедших по ягоды дачников из окрестных деревень. Те, привыкшие за последние годы к полному запустению полигона, пробовали что-то доказывать, но в конце концов удалялись, мысленно бранясь на возвращение старых времен, когда в окрестные леса невозможно было попасть без специальных пропусков и проверок.

На самом же полигоне происходили довольно странные события. Намечавшиеся стрельбы явно не относились к разряду обычных – нигде не было видно выстроившихся солдат, да и единственный, заново переоборудованный огневой рубеж никак не мог отвечать масштабам обычных стрельб. Несколько человек в гражданском, покинувшие головную «Волгу», быстро и профессионально осмотрели прилегающую к рубежу территорию, и только тогда из машины с тонированными стеклами появился невысокий человек в форме майора. Обойдя машину, он открыл заднюю дверку и нагнулся, что-то говоря сидящим в салоне. Парни в гражданском, не дожидаясь команд, уже разгружали из «Урала» ящики.

Через некоторое время майор отступил в сторону, а из прохладной глубины кондиционированного салона появилась высокая стройная женщина в зеркальных солнцезащитных очках.

Майор взял ее под руку, и они пошли к огневому рубежу.

Дойдя до наблюдательной будки, подле которой на расстеленном брезенте было разложено различное стрелковое вооружение, они остановились, и майор принялся что-то объяснять своей спутнице, то и дело наклоняясь, чтобы взять в руки тот или иной образец оружия, а она стояла спокойно, даже, можно сказать, бесстрастно, выслушивая все пояснения. За темными очками не было видно ее глаз, но за все время инструктажа она ни разу не пошевелилась, не переступила с ноги на ногу, словно изваяние, манекен, которому майор, в силу каких-то своих причин, пытается втолковать что-то насчет разложенных перед ней орудий взаимного истребления.

...Спустя полчаса на полигоне под Гагачьим после долгих лет забвения вновь загрохотали выстрелы.

Канонада, распугавшая птиц и дачников, начавшись этим июльским утром, продолжалась ровно три недели, день в день, стихая только на ночь, да и то не всегда.

Потом, опять к всеобщему недоумению окрестных жителей, она прекратилась так же внезапно и необъяснимо, как началась. Больше они не слышали выстрелов и не сталкивались с оцеплением, а те, кто забредал впоследствии на старый полигон в поисках грибов или ягод, с удивлением рассматривали сотни расстрелянных фанерных мишеней, покореженные и обугленные макеты БТРов, осыпавшиеся от взрывов извилистые змейки траншей и тысячи свеженьких, пахнущих порохом стреляных гильз самых различных калибров, что толстым слоем покрывали пожухлую от жары землю в районе огневого рубежа.

Глава 7

Недалеко от таджикско-афганской границы. Август 2025 года...

Она действительно сильно изменилась.

За два месяца с Ладой произошло то, на что другим людям требуется не меньше десятилетия бурной жизни в период физической и моральной зрелости. Ее разум, который все время испытывал недостаток развития и некий информационный вакуум, сначала заполнил пустоту, затем действительно переполнился, как то и предсказывал Колышев, а затем... затем Лада вдруг потеряла счет времени, дни внезапно стали долгими и тягучими, ее все чаще мучила усталость, от которой иногда возникали тошнотворные спазмы, порой хотелось одного – просто лечь на землю и больше не вставать...

Она вдруг перестала принадлежать сама себе – внутренний мир Лады потускнел, стал блеклым, расплывчатым и нереальным, мысли о прошлом, ее стремление узнать, что с Антоном Петровичем, поправляется ли он... да и вообще, ее мироощущение, которое было присуще настоящей Ладе, медленно, но неотвратимо исчезало в туманной дымке забвения, она чувствовала, что теряется, становится чужой сама себе. Но уже не в ее силах было остановить начатый Колышевым процесс...

Лада не сломалась, она трансформировалась, изменилась до разительной неузнаваемости: исчез блеск ее глаз, изменилась речь, мимика словно бы забылась, а мышцы оцепенели, ее губы уже не могли вспомнить, каким движением нужно улыбаться, все, что она делала, происходило машинально, на уровне подсознания, потому что измученный информационным прессингом мозг отказывался работать как положено.

Наверное, поэтому выезд на полигон в окрестностях Гагачьего стал для нее желанной отдушиной – именно там, на огневом рубеже, всаживая пулю за пулей в бесконечную череду мишеней, она внезапно получила тайм-аут, постоянное давление на ее мозг со стороны обучающих программ исчезло, а предлагаемые тут физические нагрузки показались смешными по сравнению с тем жестким, доводящим до безумия прессингом, что приходилось ей испытывать в бункерах «Гага». Лада встрепенулась, ожила, воспряла душой... на какие-то мгновения, лишь затем, чтоб понять: она окончательно потерялась, заблудилась сама в себе и уже не может с точностью сказать, кто она, каковы ее желания, чего она хочет от жизни, в чем вообще смысл всего происходящего с нею и вокруг?..

Единственным человеком, который хоть как-то заполнял внезапно возникший вакуум общения, был Вадим Игоревич. Именно он ненавязчиво, понемногу начал напоминать Ладе ее прошлое, ту жизнь, которая была у нее до ранения...

Да она и сама вспоминала это. Смутно, отрывками, но само наличие этих воспоминаний уже не оставляло сомнений в их правдивости.

В общем-то воспоминания о прошлом оказались достаточно скупы и прямолинейны, она воевала где-то тут, на Кавказе, получила сильное ранение и, по счастью, попала в Подмосковье, в госпиталь, где практиковал Колышев. Он вытащил ее с того света, имплантировал ей множество внутренних протезов вместо раздробленных осколками костей, он сделал это вопреки воле своего начальства, и вот теперь Ладе предстояло доказать, что Вадим Игоревич был прав – победителей не судят, а она после его работы может снова вернуться в строй, вновь стать полноценным бойцом...

Да, она хотела этого... Больше, чем хотела. В том страшном, граничащем с безумием хаосе информации, что царил в ее голове, образ Вадима Игоревича оставался единственным ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ образом, в который она верила.

«Лада, чтобы вытащить тебя с того света, нам пришлось превратить часть твоих органов в механизмы... ТЫ РОБОТ. И ты должна доказать это, чтобы получить право жить дальше...» – эти слова Колышева накрепко засели в ее голове. Лада приняла их с видимым внешним равнодушием, но внутри они ощущались ею как заноза, доставляющая постоянную саднящую боль. Ты робот... Она не могла как-то реагировать на подобное утверждение, и не потому, что на это не было сил, а поскольку такое определение было ей чуждо в эмоциональном плане.

Возможно, виной была усталость, внутренняя пустота и отсутствие четких, логичных воспоминаний о прошлом... Ей предстояло узнать себя заново, но сначала она должна доказать свое право на дальнейшую жизнь...

Сейчас она сидела подле открытой рампы вертолета и слушала знакомый вой лопастей, разглядывая проносящуюся внизу «зеленку» через электронный прицел крупнокалиберного пулемета, ствол которого торчал наружу, косо уставившись вниз, где среди сливающегося в зеленые полосы кустарника мог мелькнуть силуэт «духа» с изготовленным к стрельбе «ЗРК»... Этот район Таджикистана все еще считался «горячей точкой», на территории которой никто не был застрахован от внезапного нападения, в том числе и низко летящий вертолет ВВС России.

Лада сидела, широко расставив ноги и упершись рифлеными подошвами высоких шнурованных ботинок в пол. Коробчатый пулеметный магазин с огрызком исчезавшей в казеннике ленты придавал ей чувство спокойной уверенности в себе, а косо опущенный к земле ствол, казалось, ждет не дождется, когда внизу мелькнет чья-нибудь тень.

Лада смотрела пустыми серыми глазами вниз, и в ее голове не было в данный момент ни мыслей, ни чувств. Колышев выполнил данное Барташову обещание, превратив ее в психологический аналог робота, и теперь им всем предстояло поставить последнюю жирную точку в этой трагической и чудовищной фальсификации...

Впрочем, Колышев не собирался отходить от дел. В случае успеха или неудачи испытаний у него оставались свои, тщательно обдуманные планы насчет Лады...

...Замедлив полет, машина вдруг накренилась на один борт и довольно резко пошла вниз, к берегу разлившейся по долине реки, где напротив брода, на правой стороне, расположился блокпост российских войск, которые до сих пор прикрывали «договорные» участки таджикско-афганской границы.

Лада взглянула вниз и встала, удерживаясь одной рукой за идущий под потолком отсека поручень. Ее место тут же занял бортстрелок.

Она надела солнцезащитные очки, подобрала оружие, машинально кивнула стрелку и пилоту, с которыми за все время не обмолвилась ни словом, и застыла в ожидании, когда вертолет коснется своими колесами пожухлой травы.

Лада еще не подозревала, что предложенный ей тест окажется прежде всего тестом на человечность...

* * *

...Погода в предгорьях в этот день выдалась пасмурная, солнце лишь раз, около полудня, выглянуло в разрывы туч и тут же спряталось обратно.

Сергей Рощин, капитан ВДВ России, посмотрел на плотную пелену облаков.

Порывистый ветер, гнавший по небу низкие, лохматые тучи, доносил со стороны небольшого городка, вытянувшегося по пологому каменистому склону предгорий, сложный запах жилья. Глядя на гонимые ветром облака, капитан знал, что в бывшем горном селении, ныне громко именуемом «город», сейчас наступило временное облегчение. Ветер вымел из узких кривых улиц тяжелые, удушливые пары отработанных газов от нескольких десятков дизельных электростанций (высоковольтную линию передачи тут взорвали несколько лет назад, и решетчатые столбы с сиротливо обвисшими обрывками проводов можно было заметить в самых разных местах), автомобильные выхлопы и иные, скопившиеся там, неприятные флюиды человеческой деятельности.

«Пошел бы еще дождь...» – мысленно пожелал он.

Взглянув вниз, с высоты своего КП, расположенного тут же на склоне, за естественным укрытием из дикого камня, которым изобиловала прибрежная возвышенность, он увидел тонкие змейки свежевырытых траншей, редкие стрелковые ячейки, затянутые маскировочной сетью, два обложенных дерном блиндажа, а еще ниже – спокойные и зловещие речные воды. Это был один из малых притоков Амударьи.

За рекой, в двух километрах отсюда, проходила граница. Позиция, которую занимал отдельный спецвзвод Рощина, закупоривала собой единственное на этом участке уязвимое для прорыва с «той стороны» место.

Сергей облокотился о выложенный из камня бруствер и поднял электронный бинокль.

Слева, если всматриваться в знойную удушливую дымку серого, пасмурного дня, при желании можно увидеть смутные, далекие контуры убеленных снегами вершин Тибета.

Город позади лежал в зеленой котловине, словно его врезали в склон пологой возвышенности. Кое-где виднелись участки частично обрушенного старого серпантина, горной дороги, которой уже много лет не пользовался никто, кроме пеших контрабандистов-одиночек.

В бинокулярах, случайно зацепивших своим фокусом край левого фланга траншей, промелькнуло лицо рядового Соломцева. Капитан задержал движение руки, разглядывая солдата. Обыкновенный русский парень, с полным, добродушным лицом, покрытым крупными конопушками. Согнувшись, он притулился к изгибу траншеи и что-то писал карандашом на вырванном из блокнота листке. При этом его губы беззвучно шевелились, словно он повторял написанные слова.

У Сергея вдруг стало муторно и тяжело на душе.

«Что мы делаем тут, среди этих скал?..» – подумалось ему.

Впереди Афганистан, за спиной – приютившийся на отлогом склоне гор таджикский городок, маленький, с кривыми улочками, но если заглянуть через невысокие дувалы, окружающие одно-, двухэтажные дома совершенно невзрачной наружности, то можно было заметить припаркованные во внутренних двориках некоторых хибар вполне современные «Мерседесы» или «БМВ» последних моделей.

Здесь пролегал так называемый «опиумный путь». Бурная горная река в этом месте на коротком участке вытекала в расположенную у предгорий долину и разливалась, теряя стремительность порожистого потока. Наши пограничные заставы с таджикско-афганской границы, слава богу, сняли, но на этом участке еще оставалось несколько подразделений российской группировки войск, прикрывавших наиболее рискованные направления.

Взвод Рощина перебросили сюда накануне вечером, подняв по тревоге. У капитана был четкий и недвусмысленный приказ – перекрыть караванную тропу в случае прорыва границы.

«Это не наша граница... – с горечью подумал Рощин. – До Челябинска и Екатеринбурга – полторы тысячи километров по прямой... Казахстан, Киргизия, Узбекистан...»

Как объяснили ему в штабе дивизии, наше присутствие тут, в Таджикистане, отвечало доктрине внутренней безопасности страны, но, убей бог, капитан не мог понять, как согласуются с этой пресловутой доктриной сотни российских парней, что гибли, защищая такие вот селения, в то время как местные жители наблюдали за нередко вспыхивающими в горных районах ожесточенными схватками с плоских крыш своих домов, а потом, не скрываясь, садились в «мерсы» и ехали за десять-пятнадцать километров, «на стрелку» с получившими по зубам поставщиками, выяснять, сколько товара загублено и почему те не сумели прорваться.

А бывало и иначе. Бывало так, что после боя на границе жители окрестных домов резво выдвигалось к перепаханным воронками окопам, чтобы поживиться, обирая свежие трупы российских ребят...

Все это стояло в мыслях Рощина, как кость, застрявшая поперек горла. Давно минули те дни, когда сгорбившиеся под вьюками таджики и афганцы, крадучись, ночью ползли по горным козьим тропам, обходя стороной заставы пограничников. Нет, теперь они обнаглели, приподнялись, обзавелись «Мерседесами» и БТРами, перли нагло, как по торному пути.

Такое положение вещей казалось Сергею Рощину неправильным, даже более того – ненормальным. Будь его воля, ни один русский не ступил бы на эту опаленную солнцем и щедро политую кровью землю. Пусть бы таджики, узбеки, афганцы варились в собственном соку, истребляя друг друга, если им так нравиться воевать и данное занятие, вкупе с контрабандой, составляет смысл их жизни, пусть бы каждый получал свое, сообразуясь с желаниями и природными инстинктами, а «наркоту» можно остановить и на своей, родной границе, было бы только желание это сделать... Но приказы отдавал не он, к сожалению. По крайней мере, на таком уровне, как внешняя политика государства.

Размышляя таким образом, капитан перевел взгляд на заросший колючим кустарником противоположный берег реки.

– Горюнов! – негромко позвал он, разглядывая раздолбанный проселок, спускавшийся к мутной воде в районе брода.

Рядом с ним вырос старшина, командир второго отделения. Был он выше Рощина почти на целую голову. Рост капитана вообще служил в дивизии притчей во языцех: было в нем сто шестьдесят сантиметров, и звали Сергея за глаза просто – «карлик». Он знал об этом, но уже давно не обращал внимания, за солдата говорят не имена или прозвища...

– Пристреляли брод? – спросил он, опуская бинокль.

– Так точно. И с флангов, и в центре.

– Смени посты, пусть ребята поспят. – Рощин отошел от бруствера в глубь укрытого маскировочной сетью КП. – И вот еще...

Он не договорил, потому что в этот момент со стороны границы и одновременно с тыла послышался рокот моторов.

Часовой у входа отступил на шаг и вскинул автомат, приподняв ствол в направлении городка.

– Вертушка! – доложил он обернувшемуся на звук взводному.

Рощин посмотрел сквозь маскировочную сеть в указанном направлении. По пасмурному небу, ниже серых лохматых туч, действительно летел вертолет. Вот он слегка накренился, разворачиваясь над позицией взвода, на секунду завис и начал снижаться. Ветер, ударивший во все стороны из-под лопастей, низко пригибал траву, сквозь открытую рампу был виден пулеметный ствол, смотрящий куда-то за переправу, на тот берег, темный силуэт стрелка и еще кто-то, стоявший в полный рост за его спиной.

Вертолет завис в метре от земли, и из машины легко спрыгнул военный, в обычной камуфлированной форме, бронежилете и кевларовой каске, в темных солнцезащитных очках, но без погон. Через плечо незнакомца была перекинута зачехленная снайперская винтовка. Сбоку, на отпущенном ремне, болтался один из испытательных образцов автомата системы «абакан». Если Рощину не изменяла память, это был укороченный вариант исходной модели, разработанной в КБ Стечкина.

Вновь прибывший боец махнул пилоту рукой и, посмотрев по сторонам, безошибочно зашагал к КП взвода.

– Горюнов, связь есть? – не оборачиваясь, спросил Рощин, на всякий случай машинально скинув предохранитель автомата, который всегда находился под рукой.

– Так точно. Пилот говорит, что это снайпер, которого вы просили вместо Ильина.

– Понятно... – Рощин мягко отстранил часового и вышел из-под маскировочной сети.

Вновь прибывший боец выглядел усталым. Это Рощин мог определить безошибочно – по тому, как человек идет, как держит оружие, по повороту головы, движениям рук он давно уже научился читать не только физическое состояние, но и некоторые черты характера тех, с кем приходилось или придется сражаться бок о бок.

Не дойдя пары шагов до капитана, боец остановился, вскинул руку в уставном приветствии, но вместо ожидаемого доклада просто протянул Рощину бумагу с личным заверенным фото и снял очки.

Быстро пробежав глазами по строкам приказа, Сергей поднял глаза.

Не больно разговорчив оказался его новый взводный снайпер... Если присовокупить сюда, что им была женщина без определенного воинского звания, то первое впечатление складывалось не совсем благоприятным. Ее не отдавали в распоряжение Рощина, ее ПРИКОМАНДИРОВЫВАЛИ к его ребятам, как отдельного, независимого бойца, на период ближайших суток, а такие размытые, неопределенные в плане субординации формулировки Рощин не просто не любил, он их ненавидел.

Однако подписей и печатей на сопроводительных документах оказалось больше чем достаточно, чтобы он оставил свое мнение при себе...

– Ну, знакомиться будем? – преодолев внутренне сопротивление, спросил он, протягивая руку.

Она надела очки, но, прежде чем темные стекла закрыли ее усталые глаза, Сергей заметил в них выражение растерянности.

– Лада, – односложно произнесла снайпер, ответив на рукопожатие. Ее ладонь показалась Рощину ледяной и достаточно сильной.

– Пойдем, – он повернулся, указав в сторону входа в КП. – Обедала?

– Да. Мне ничего не нужно. – Ее голос был ровен, словно в нем отсутствовало само понятие тона. – Укажите позицию, которую я должна занять.

Рощин резко остановился, но она среагировала, хотя шла почти вплотную за ним. Повернувшись, Сергей посмотрел на нее с некоторым насмешливым недоверием.

Его смутила и насторожила не столько сама просьба, а та сухая, штампованная формулировка, в которую эта просьба была облечена. Эта странная снайперша разговаривала так, будто была...

«Нет. Не торопись с выводами», – мысленно одернул себя Рощин.

– Иди вот туда, – он указал рукой на старые укрепления блокпоста, сложенные из известняковых плит еще в ту пору, когда автомобильный серпантин не был разрушен и тут действовал настоящий контрольный пункт. – Представишься сержанту Горенко, он укажет тебе конкретную амбразуру. Еще вопросы? Просьбы?

С таким же успехом он мог разговаривать с куклой в универмаге. Он еще не закончил, а Лада уже повернулась и пошла вверх по склону в сторону указанных укреплений.

Рощин некоторое время смотрел ей вслед, потом покачал головой и скрылся в узкой расселине хода сообщения, который вел к замаскированному КП. Кто бы знал, как не любил капитан подобные «сюрпризы» со стороны начальства...

* * *

Возвращаясь на командный пункт, капитан Рощин и подумать не мог о том, что то самое начальство, которое он помянул в своих мыслях, находится совсем неподалеку, буквально в нескольких километрах отсюда, на специально подготовленной заранее площадке, среди скал, которые возвышались в тылу окопавшегося в районе старого блокпоста взвода.

Три генерала, пять полковников, несколько гражданских, плюс офицеры связи, два оператора и наладчики видеоаппаратуры.

На переносном тактическом пульте помигивали индикаторы. Два стереоэкрана, размером в квадратный метр каждый, были укреплены на специальных подставках. Один, связанный с заранее установленной видеокамерой, показывал всю позицию взвода, а изображение на втором очень сильно походило на кадры из компьютерного «3D-ACTION», передающая камера была закреплена на кевларовой каске Лады и давала в полном смысле вид «от первого лица».

– Когда начнется? – негромко спросил у Барташова один из присутствующих на испытаниях гражданских. Он уже видел Ладу в условиях полигона и сейчас нетерпеливо ожидал продолжения военного шоу. С настоящей войной этот человек был явно знаком только понаслышке. Судя по выражению его лица, он ощущал себя в полной безопасности и, возможно, даже допускал мысль об «условном противнике» и инсценировке боя.

– Скоро, – коротко ответил Барташов. – Воздушная разведка доложила, что караван уже на подходе, в нескольких километрах отсюда.

– Караван?

– Да, караван, господин Ивлев. – Николай Андреевич был взвинчен и с трудом скрывал свою нервозность от остальных. – Караван с наркотиками – обычное дело для данной территории. Подразделению капитана Рощина приказано перекрыть брод и не допустить бандитов в глубь территории дружественного государства.

– То есть бой будет настоящим?

– Это БОЕВЫЕ ИСПЫТАНИЯ, господин Ивлев, – не выдержал Барташов.

– Ноль первый докладывает, севернее тропы замечены столбы пыли! – Это сообщение, прозвучавшее на скалистой наблюдательной площадке, вызвало секунду тишины. Затем Барташов, покинув своего собеседника, подошел к связисту и взял из его рук коммуникатор.

– Борт Ноль-Один, доложи! Что значит севернее тропы? Ты видишь караван?

– Так точно. Караван идет по уцелевшему участку серпантина. Расчетное время появления у переправы – пятнадцать минут. Столбы пыли наблюдаю севернее. Движутся вдоль противоположного берега реки в сторону брода.

– Твои соображения, Ноль-Первый? Что это может быть?!

– Похоже на бронетанковую колонну, товарищ генерал!..

* * *

Добравшись до старых укреплений блокпоста, Лада вошла в сумеречную прохладу сложенного из плитняка дота.

Здесь пахло хлебом, овечьим пометом и полынью. Земляной пол был покрыт слоем старой, прелой соломы. Очевидно, до недавнего времени кто-то из местных жителей держал тут коз или овец...

У расчищенной амбразуры на треножном станке был установлен крупнокалиберный «КОРД». Лада лишь мельком взглянула на него, но в ее голове тут же машинально появились тактико-технические характеристики. Традиционно «КОРД» монтировался на бронетехнике и легких катерах береговой охраны, здесь же она видела последнюю модификацию этого тяжелого оружия, использующуюся в качестве ротного пулемета, предназначенного для поражения легкобронированных объектов и живой силы. Боеприпасы калибра 12,7-мм с бронебойно-зажигательными или разрывными зарядами могли с одинаковой эффективностью уничтожать живую силу противника и пробивать двадцатимиллиметровую броню при прицельной дальности стрельбы до двух километров...

Все это промелькнуло в голове Лады за доли секунды...

Она отвела взгляд от крупнокалиберного пулемета и огляделась.

Двое парней в камуфлированной форме, сержант и рядовой, сидели тут же, разговаривая между собой и изредка поглядывая в сторону обвалившегося серпантина горной дороги и мутных вод разлившейся реки, из которых еще торчали огрызки ферм, оставшиеся от взорванного моста. Очевидно, что о прибытии Лады их предупредили по рации. Сержант лишь хмуро посмотрел на нее, кивнул в сторону смежного помещения, где в глухой стене также располагалось несколько узких амбразур, но приставать с расспросами не стал.

Лада прошла в указанное помещение и огляделась.

Странно, но она испытала внезапную симпатию к сержанту, который не стал тревожить ее досужими расспросами...

...В пяти километрах к северу тянулся шлейф пыли, слышался урчащий звук моторов и лязг гусениц.

В голове гигантской пылевой змеи действительно шел танк. Это был «ТБ-100» китайского производства – первая и не совсем удачная модель плавающего танка, внешне напоминающая слегка видоизмененный «Т-80». Несколько сот таких машин было произведено в Китае в начале века, но в 2009 программу закрыли, а существующие образцы продали в страны Азии, в основном таджикам и узбекам. В то время в среде военных ходил анекдот о том, что китайцы свою первую плавающую машину продали туда, где плавать ей уж точно не придется...

Но, судя по всему, на этот раз танки, двигавшиеся колонной недалеко от берега, собирались именно поплавать...

«Главный недостаток всех тщательно разработанных планов военных операций заключается в том, что они иногда срываются...» – приблизительно так высказался один из военачальников прошлого, и в данном случае его высказывание оказалось абсолютно справедливым.

Казалось бы, все спланировано на самом высоком уровне, вплоть до правительственных контактов, произведена космическая и наземная разведка, задействована агентура среди местного населения. Все полученные данные свидетельствовали о том, что район в данный момент спокоен и здесь ожидается прохождение одного не сильно вооруженного и охраняемого каравана с оружием и наркотиками.

Откуда в таком случае взялась тут колонна из пяти танков, которую заметил пилот вертолета прикрытия?

* * *

– Я не намерен больше терять груз! – Человек в халате зло одернул покрывающую лоб повязку. Разговор шел на одном из местных наречий. Головной танк остановился, и вслед за ним с лязгом притормозила вся колонна. Сизые выхлопы двигателей смешивались с пылью проселка, заставляя людей кашлять и прикрывать рот свисающими концами тюрбанов. – Эти русские совсем потеряли страх! – Проводник зло сплюнул скрипящую на зубах пыль. – Мамад, свяжись со Сталбеком, пусть попробует поговорить с ними. Если они уберутся от переправы, я не буду их убивать!

– Сталбек будет недоволен, когда узнает, что мы разоружили заставу... – осторожно напомнил предводителю тот, кого назвали Мамадом.

– Заткнись и делай что тебе говорят! – Глаза проводника вдруг налились кровью. – Это моя страна и мой товар, а Зураб перестал выполнять договор! Его танки теперь будут служить мне, раз он не смог вовремя доложить, что тропа перекрыта!

* * *

На позициях взвода тоже слышали звук мотора, но приближался он не стороны брода, а от городка.

– Вижу «мерс», – доложил по рации наблюдатель. – Пылит сюда.