Текст книги "Жернова истории (2 части)"

Автор книги: Андрей Колганов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

– Как это – для противоположной? – тут же вклинился в мой монолог начальник ИНО.

– Да очень просто. Записать морзянку на телеграфон, а затем пустить передачу в эфир с телеграфона, но на скорости, в несколько раз более высокой. Во-первых, передача будет короче, и будет сложнее запеленговать радиопередатчик. Во-вторых, даже если передача будет перехвачена, никто просто не поймет, что это за звуки. А в радиоприемном центре эта передача так же записывается на телеграфон на повышенной скорости, потом воспроизводится на нормальной и расшифровывается. – Интересно, как Трилиссер оценит это предложение?

– Слышал я про такой метод записи голоса, – тянет Михаил Абрамович, и энтузиазма в его голосе не заметно. – Но аппаратура для него весьма громоздкая. И, кроме того, передачу звука по радио удается вести на значительно более короткие расстояния, чем сигналов непосредственно с ключа. Да плюс к этому необходимо разработать аппарат, способный записывать и воспроизводить звук с разными скоростями.

– Это вопросы решаемые, – возражаю я, – и радиотехника не стоит на месте. Для передачи морзянки с телеграфона можно использовать мощные усилители на лампах-триодах. А для уменьшения габаритов телеграфона… Как-то я слышал краем уха, что один из наших инженеров высказал идею – вместо стальной ленты использовать целлулоидную или из ацетатной целлюлозы, с нанесенным на нее железным порошком. Я даже фамилию припоминаю… кажется, Крейчман.

От техники Трилиссер снова вернул меня к вопросу об аналитическом отделе:

– Вот, помнится, вы говорили, что для полноты картины нужно налаживать сбор разведывательной информации из разных источников в единых руках. Вы не могли бы подробнее осветить, какие источники вы имели в виду?

Почему же не могу? Как раз это я вполне могу, совершенно не напрягаясь. Это не "заклепки" вспоминать, данные о которых едва отложились в каком-то дальнем уголке памяти. Получите:

– Во-первых, нужно организовать обмен между всеми ведомствами, собирающими информацию, имеющую в той или иной мере разведывательный характер. С ходу могу назвать ОГПУ, разведывательное управление РККА, НКИД, НКВТ и Коминтерн. Разумеется, этот обмен должен вестись при соблюдении правил конспирации, чтобы не скомпрометировать ценные источники. Во-вторых, хорошим источником информации могут быть журналисты, аккредитованные за рубежом. И для этого, кстати, совершенно не обязательно превращать их в агентов. Гораздо эффективнее действует установление взаимно доверительных отношений. В-третьих, со всеми советскими гражданами, выезжающими за рубеж в командировки или в иные поездки, надо проводить инструктаж о необходимости сообщать в ОГПУ ставшие им известными сведения, имеющие политическое, военное или экономическое значение. Только не следует идти здесь бюрократическим путем, например, выдавая им соответствующие памятки. Если такого рода бумажка засветится за границей, вреда будет больше, чем пользы.

Начальник ИНОторопливо строчил в блокноте, не отрываясь. Ладно, сделаем паузу, – в конце концов, он же не профессиональный стенограф. Выждав минуту – другую, возвращаюсь к теме:

– Кроме того, необходимо поставить на профессиональную основу обработку информации из открытых источников. Вы наверняка пользуетесь такими источниками, но этому занятию надо придать систематический характер. Причем для этого не нужно ни профессиональных агентов, ни конспиративной техники. Этим могут заниматься и наши люди, вполне легально работающие за рубежом – те же журналисты, и сочувствующие нам иностранцы, в том числе члены зарубежных компартий. Даже в странах с крайне неблагоприятным политическим режимом такого рода занятие влечет за собой относительно меньший риск.

Трилиссер скептически качнул головой:

– В открытых источниках редко бывает полезная для нас информация. Работы много, а улов – мизерный.

– Напрасно вы так думаете! – горячо возражаю ему. – Речь не идет о том, чтобы вылавливать случайно попавшие в прессу сведения секретного характера. Речь идет о полноте освещения обстановки в той или иной стране. Для этого надо просеивать национальные газеты, но равным образом и местные, журналы, в том числе профессиональные, книги, в особенности разного рода справочники. Пользуясь этими источниками, следует постепенно накапливать материал, характеризующий военные расходы и состояние вооруженных сил, экономическое положение, уровень благосостояния и настроения различных слоев населения, составлять характеристики на политических деятелей, представителей генералитета и офицерского корпуса, крупнейших предпринимателей, виднейших ученых и инженеров. В общем, на этой основе должны быть созданы обширные картотеки и досье, которые, в сочетании с агентурной разведывательной информацией, будут давать очень полную и объемную картину.

Слово за слово, и проговорили мы довольно долго. Наконец, уставший от этого разговора донельзя, произношу:

– Ну, Михаил Абрамович, выжали вы меня досуха. Так что далее, если что вам покажется дельным из этих идеек – разрабатывать их придется уже без меня. Вряд ли что смогу добавить к уже сказанному. – Однако совсем подводить черту под своим контактом с Трилиссером не хочется, и на всякий случай делаю оговорку. – Впрочем, вот по направлениям ведения экономической и технической разведки я, наверное, смогу вам кое-что время от времени подсказывать.

Вполне ожидаемо начальник ИНО попытался уговорить меня помочь, в качестве внештатного сотрудника, с организацией предполагаемого аналитического отдела. Вяло отнекиваясь, тем временем лихорадочно размышляю, стоит ли его предупреждать о появлении к началу октября в руках Рижской резидентуры SIS (MI-6) документа, который 25 октября будет обнародован в газетах "Таймс" и "Дейли Мейл", получит известность как "письмо Зиновьева" и приведет к поражению лейбористов на выборах? И надо ли говорить ему о вероятном провале попытки восстания, организованного Компартией Эстонии в декабре этого года в Таллине?

Предположим, выложу все, что знаю, о подготовке фальшивки под названием "письмо Зиновьева". Но, помимо, того, что передо мной будет поставлен вполне законный вопрос, – откуда мне все это известно? – есть и другая проблема: а какой это даст результат? Нет никаких гарантий, что ОГПУ удастся немедленно и полностью парализовать деятельность многочисленных изготовителей антисоветских подделок, зарабатывающих этим на жизнь. Если такая фальшивка нужна, она, скорее всего, появится.

Может быть, следует сработать на опережение иначе? Негласно предупредить в середине октября Правительство Его Величества, что Советскому Правительству известны следующие факты. В руках майора Десмонда Мортона, руководителя Секции V разведывательной службы MI-6 находится фальшивый документ, якобы подписанный Григорием Зиновьевым. Несмотря на то, что Мортону известно о подделке, он выдает это письмо за подлинник, ссылаясь на агента в Коминтерне, который передал это письмо Рижской резидентуре MI-6. Однако в действительности Рижская резидентура не располагает таким агентом. Письмо на самом деле исходит из антисоветских эмигрантских кругов в Берлине, где свила себе гнездо целая шайка (Дружеловский, Гуманский, Зиверт, Орлов, Гаврилов и другие), специализирующаяся на торговле фальшивками такого рода. Это обстоятельство хорошо известно резидентуре MI-6 в Берлине, почему она и отвергла попытку всучить ей аналогичное письмо. Однако, невзирая на явно сомнительное происхождение "письма Зиновьева", майор Мортон ознакомил с ним своих друзей-консерваторов из правительственных кругов. В результате руководитель северного департамента Форин оффис Джей Дон Грегори планирует передать текст письма для публикации в газеты прямо накануне выборов, с тем, чтобы не дать времени на опровержение фальшивки и тем самым отобрать голоса у лейбористов.

Тем самым, возможно, удастся предупредить падение лейбористов и ухудшение политических и торговых отношений с Англией.

Но как донести это до ОГПУ, НКИД и партийного руководства? Да еще так, чтобы поверили? Уже опробованный фокус с анонимкой тут не пройдет…

Та же самая проблема с восстанием в Таллине. Почему моему предупреждению должны поверить?

Так ничего и не придумав, откладываю решение этих вопросов.

Кое-как отбив попытки Трилиссера зазвать меня в проектируемый аналитический отдел, удалось завершить нашу долгую беседу. О том, какой резонанс она имела в сфере практических решений, что-то узнать довелось только в следующем, 1925 году.

Отмечаю у секретаря пропуск и выхожу из здания. Все-таки эта контора малость давит на нервы. Если и не страхом, то сознанием серьезности тех дел, которыми здесь занимаются, и связанной с ними нешуточной ответственности. Но от ответственности я бегать не собираюсь. Раз уж начал, надо идти до конца.

Хорошая мысль. Очень своевременная. И ее своевременность буквально через две недели, в понедельник, 4-го августа, подтверждает еще один телефонный звонок мне на работу, теперь уже из другой, но не менее серьезной конторы.

– Здравствуйте, Виктор Валентинович! – произнес голос в трубке.

– Здравствуйте!

– Вас беспокоит Уполномоченный РВС СССР при Наркомвнешторге. С вами завтра хотел бы встретиться заместитель Наркомвоенмора товарищ Уншлихт по вопросу о консультировании закупок через Спотэкзак.

"Уншлихт – уже замнаркома? Ого! Ах, да, ведь здесь и Фрунзе стал наркомом раньше" – проносится у меня в мысль. Стоп-стоп! Не о том я думаю! Это что же, почти слово в слово повторяется разговор полугодовой давности!? Но тогда это приглашение было лишь прикрытием визита к Троцкому, и никакой Уншлихт меня на встречу не ждал. Теперь же Троцкого в РВС уже нет… Тогда что же это? Ладно, посмотрим. И я бросаю взгляд на свой календарь. Так, завтра у нас коллегия. Раньше шести не кончится, к гадалке не ходи.

– Девятнадцать ноль-ноль вас устроит? – собеседник некоторое время молчит, видимо, обдумывая мое предложение, затем в трубке слышится:

– Хорошо, пропуск вам закажем. Порученец Юзефа Станиславовича вас встретит и проводит.

– Договорились. До свидания, – черт, никак не могу вспомнить этого Уполномоченного РВС ни в лицо, ни по фамилии, хотя он сидит тут, у нас, в наркомате.

– До свидания, – и мой собеседник вешает трубку.

Видимо, я действительно понадобился Уншлихту, и запущенное мною некогда как предлог для встречи с Троцким письмо вернулось ко мне бумерангом. Ладно, завтра разберемся, что же там такое от меня хотят.

Выяснилось, что я был прав в своих предположениях, и мной заинтересовался Уншлихт собственной персоной. Зная, что на должности замнаркома он курировал военную разведку и Остехбюро (кстати, а сейчас дело обстоит таким же образом, или как-то иначе?) я немного опасался того, какого рода интерес он ко мне испытывает. После того, как в бюро пропусков была получена нужная бумажка, на входе в здание Реввоенсовета меня, как и было обещано, встретил адъютант. В отличие от подтянутых, стройных и щеголеватых адъютантов Троцкого, этот был не высокий, и не стройный, с явно намечающимся брюшком.

– Осецкий, Виктор Валентинович? – молча протягиваю ему свой пропуск. Он коротко кивает, в знак того, что все в порядке, и сообщает:

– Я провожу вас к товарищу Уншлихту.

По пути адъютант останавливается у одной из дверей – явно не с тем номером, который обозначен в пропуске – и просит меня подождать. Сам же скрывается за этой дверью, и тут я вижу прикрепленную к ней табличку: "Начальник снабжения РККА". А слово-то "главный" из названия должности исчезло… Не успеваю додумать эту мысль до конца, как адъютант снова появляется из-за двери, но не один, а в компании статного, широкоплечего, бритого наголо командира. Внешность его вроде мне знакома. Но вот кто это – никак не припоминается.

Все трое шествуем дальше – и вот, мы в приемной Уншлихта. Короткий кивок секретаря и, не задерживаясь, проходим в кабинет.

– Здравствуйте, товарищ замнаркома! – произносит коренастый.

Я тоже здороваюсь:

– Здравствуйте, Юзеф Станиславович.

– Здравствуйте, Григорий Иванович! Здравствуйте, Виктор Валентинович! – отвечает Уншлихт.

Григорий Иванович? Уж не сам ли Котовский? Та-а-ак! Котовский в центральном аппарате? Ну да, раз Фрунзе уже с лета, а фактически почти с начала года – нарком, то и кадровые перестановки он начал почти на год раньше. Правда, Котовский не замнаркома, как планировал Фрунзе в моей истории, а Начальник снабжения РККА. Ну, так вся история уже понемногу сдвигается, по сравнению с тем, что было известно мне. Так что же, не суждено теперь Григорию Ивановичу погибнуть в 1925 году? Не факт, но вот словить три пули из нагана в селе Чебанка ему уже вряд ли светит.

– Прошу садиться! – приглашает нас замнаркома, и добавляет, обращаясь к Котовскому:

– Поприсутствуйте, Григорий Иванович, при нашем разговоре. Вам будет полезно вникнуть, раз уж к вам переходят мои дела по снабжению. – И, поворачиваясь ко мне:

– Виктор Валентинович, завтра в Германию выезжает комиссия Спотэкзака с участием наших военных и ОГПУ для проведения закупок стрелкового вооружения. С тем, какие образцы закупать, они определятся сами, а вот оказать им помощь с точки зрения всяких тонкостей при заключении контрактов с вашей стороны не помешало бы. Вы не согласились бы сопровождать нашу комиссию и, по мере надобности, давать им консультации? – Уншлихт чуть помолчал и добавил – Ну, как организовать вывоз из Германии оружия в обход запрета, наложенного Версальским договором, это товарищи и без вас разберутся. А вот по чисто коммерческой стороне дела их надо бы подстраховать.

После того, как сам закинул бумагу с таким предложением в Реввоенсовет, отказываться было неудобно, тем более, что у меня тут же созрели собственные планы на эту командировку. Отвечаю согласием:

– Собственно, это и предлагалось мной в письме в Реввоенсовет, которое я направил в прошлом году. Поэтому не буду отказываться.

– Вот и хорошо! – довольно восклицает Уншлихт. И, обращаясь уже не ко мне:

– Григорий Иванович, официально известите о достигнутой договоренности нашего представителя в Наркомвнешторге, и примите максимум усилий для возможно более быстрого согласования с НКВТ вопроса о командировании товарища Осецкого с комиссией Спотэкзака. – На мгновение поджав губы, он добавил извиняющимся тоном:

– С этими кадровыми перестановками затянули мы вопрос о вашем откомандировании. Товарищи из Спотэкзака, Наркомвоенмора и ОГПУ отправляются уже сегодня с Белорусско-Балтийского вокзала, а вас мы хорошо, если дня через три оформим. Не побоитесь догонять комиссию самолетом на Кёнигсберг, а дальше поездом до Берлина?

Будучи не слишком высокого мнения о надежности нынешних летательных аппаратов, все же отвечаю в положительном смысле:

– Если для дела надо, не только на самолете, на черте можно полететь… Хотя я в чертей и не верю.

– А в самолеты? – чуть с хитринкой улыбается Котовский. Мой ответ, похоже, ему чем-то понравился.

– Ну, в самолеты верю все же малость побольше, чем в чертей, – так же с улыбкой отвечаю Григорию Ивановичу.

– Да, вот еще что… – произнес Юзеф Станиславович, и было похоже, что он едва заметно колеблется, а стоит ли продолжать? – Помимо закупок партий вооружения, которые будут вывозиться из Германии особым порядком, нами намечается приобретение нескольких сотен единиц пистолетов, и эта партия должна быть ввезена в СССР немедленно. Тут вопрос в сроках – пистолеты мы и так купим, союзническая Контрольная комиссия уже давно не возражает против их экспорта, но пока еще заказанные партии будут изготовлены и доставлены… Это оружие будет закупаться и ввозиться в СССР непосредственном членами комиссии, почему мы и посылаем в общей сложности более тридцати человек. Вы, я надеюсь, не откажете нам помочь? – И, не видя возражений с моей стороны, Уншлихт вновь обратился к Котовскому:

– Григорий Иванович, загляни к себе в Особый отдел заграничных военных заготовлений и распорядись, чтобы Борис Гольдберг… Нет, отставить. Для ускорения дела сам позвони прямо сейчас в отдел снабжения ОГПУ, Сергею Федоровичу, пусть он там, в своем ведомстве, срочно оформит еще одно разрешение на ввоз в СССР огнестрельного оружия – для Осецкого, Виктора Валентиновича, и.о. замнаркома НКВТ. – Тут заместитель Фрунзе поворачивается в мою сторону и замечает:

– Полагаю, с оформлением разрешения проблем не будет. С вашими-то доверительными отношениями с ИНО ОГПУ.

Намекает? Прощупывает? Правильно говорят – бывших чекистов не бывает. Похоже, кроме самого факта встречи с Трилиссером ему ничего неизвестно, и он пытается вызвать меня на разговор – а ну, как начну отнекиваться или оправдываться, а там, глядишь, и сболтну что-нибудь ненароком. Ну, уж нет, такого удовольствия доставлять не собираюсь.

– Юзеф Станиславович! – вступаю в разговор совсем по другому поводу, решив выгадать кое-что и для себя. – Вы не будете возражать, если я ввезу три единицы оружия для своих личных нужд?

– Вы ведь член РКП? – уточняет Уншлихт.

– Да.

– Значит, проблем с регистрацией оружия у вас не будет… Только зачем вам сразу три штуки?

– Хочу сделать подарок, – думаю, откровенность в данном случае не помешает.

– Ладно. Везите! – замнаркома сегодня покладистый. Тем более, подозреваю, каждый член комиссии потащит через границу что-нибудь и для себя лично, а не только для своего начальства, захотевшего обзавестись новенькими импортными пистолетами. – Но эти три штуки будете приобретать за свой счет. И еще… – Уншлихт чуть помедлил, – знаю, что вы за границей не новичок, и в Германии бывали. Сейчас там обстановка серьезно поменялась по сравнению с 1918 годом. Гражданская война вроде бы позади, однако же, ухо надо держать востро. Мы едва уладили конфликт с налетом на наше торгпредство – только 29 июля был подписан, наконец, протокол об урегулировании наших претензий, и мы смогли организовать эту поездку. Хотя наш визит согласован так же и с немецкими военными, в офицерском корпусе Германии немало открыто антисоветски настроенных субъектов. В Германии появились свои фашистские и полуфашистские организации, и некоторые из них, вроде "Стального шлема", пустили глубокие корни среди военных. Это вам следует сугубо иметь в виду, не поддаваться ни какие провокации, и не подставлять голову! Она и вам, и нам еще пригодится.

Юзеф Станиславович глядел мне прямо в глаза и был непроницаемо серьезен.

– Вы можете столкнуться и с другого рода опасностями. Берлин превратился в одно из гнезд белогвардейской эмиграции. РОВС проявляет большую активность, и от этих подлецов можно ждать каких угодно гадостей, вплоть до актов прямого террора против наших представителей. Но и помимо РОВСА там хватает всякого отребья, которое зарабатывает на мелких провокациях и по всякому гадит исподтишка. Так что – осторожность и еще раз осторожность!

Ободренный этим напутствием, покидаю здание Реввоенсовета, чтобы подготовиться к командировке.

На следующий день Котовский появился у нас в наркомате. За полдня он, как еще не существующий в этой реальности тяжелый танк прорыва, снес все бюрократические препоны, и у меня на руках оказалась копия приказа о моем откомандировании в Германию вместе с командировочным удостоверением. Однако, прежде, чем получить эти документы, пришлось вынести довольно неприятный разговор с Варлаамом Александровичем Аванесовым, заместителем Красина. Перед напором Григория Ивановича он устоять не смог, но не преминул сделать мне форменный выговор, лишь слегка скрытый за его неизменно вежливыми оборотами речи:

– Виктор Валентинович, дорогой, я полагал что вы, с вашим опытом работы, уже давно усвоили необходимые правила ведения дел. Не ожидал от вас, право слово! Ну, хорошо, положим, в ОГПУ вас вызвали, этому ведомству не принято отказывать. Однако же доложиться о предмете разговора вам все же следовало бы…

– Не подлежит разглашению! – резко обрываю его излияния. Варлаам Александрович пристально глядит на меня своим чуть ироничным и слегка надменным взором сквозь овальные стекла пенсне, но так и не произносит ничего в ответ на мою не слишком почтительную реплику. Сам работавший в ЧК, он, разумеется, вполне допускает, что ОГПУ может сильно не одобрять болтовню о делах, происходящих в стенах этого учреждения. Однако Аванесов вновь возвращается к вопросу о субординации:

– Голубчик, вот уж о командировке по делам военного ведомства вы могли бы предупредить меня заранее, а не ставить своего начальника перед свершившимися фактами.

Решаю не идти дальше на обострение и стараюсь ответить с максимальной вежливостью:

– Варлаам Александрович, для меня самого предложение Реввоенсовета было полной неожиданностью. И при этом приходится ехать вдогонку уже отбывшей в Берлин комиссии, поэтому и оформление получается такое сверхсрочное. Как тут предупредишь заранее!

– Нет уж, Виктор Валентинович, так дела все же не делаются! – ворчит Аванесов, не найдя, что возразить по существу. – Не следует вам стремиться поставить себя в исключительное положение. Вы ведь из-за своих амбиций и в Аркосе не сработались. Нет-нет, так нельзя! Постарайтесь уж впредь такие обстоятельства исключить. Иначе нам будет трудно с вами работать вместе. Да-да, весьма и весьма трудно!

Со вздохом праведника перед лицом нераскаявшегося грешника, он протягивает мне мои бумаги:

– Ступайте уж! Если бы сам Уншлихт так не нажимал… – далее Варлаам Александрович свою мысль не развивает, и, не подав на прощание руки, демонстративно смотрит в окно. Однако мне ведь ничто не мешает быть вежливым?

– До свидания, – коротко киваю головой так и не повернувшемуся в мою сторону заместителю наркома, и покидаю его кабинет.

К концу второго дня к командировочным документам прибавилась виза германского посольства, билет на самолет, и разрешение на ввоз оружия, выданное ОГПУ. Заграничный паспорт у меня и так был. Я не только успел получить положенные мне командировочные и суточные, но и оформленный через Спотэкзак аванс на "осуществление закупок товарных образцов", который Уполномоченный РВС в наркомате сам занес мне в кабинет. Теперь я уже запомнил его фамилию – это был тот самый Борис Голдберг, возглавлявший Особый отдел заграничных военных заготовлений в Наркомвоенморе.

Но для того, чтобы покончить с оформлением командировки, пришлось провести еще одну, на этот раз совершенно бессмысленную беседу. Секретарь парткома наркомата решил дать мне политическое наставление перед заграничной поездкой. Когда по его просьбе я заглянул к нему в кабинет, он разразился примитивной лекцией о международном положении. Послушав несколько минут, не выдерживаю, и замечаю:

– Полагаю, что смогу прочесть подобную лекцию ничуть не хуже вас, а вернее, что и лучше. Вы сами-то хоть раз за границей бывали?

– Виктор Валентинович! – вспыхивает секретарь. – При чем тут это? Мой долг – напомнить вам о большевистской выдержке и принципиальности, особенно в трудных условиях враждебного окружения за границей!

– Считайте, что напомнили, – с этими словами поворачиваюсь и лишаю его своего общества.

Пока шло оформление документов, я попытался разузнать побольше о полетах в Кёнигсберг. Это оказалось не столь сложно – выяснилось, что я буду иметь дело с нашим собственным, наркомвнешторговским детищем. Рейсы в Кёнигсберг с Ходынского поля совершало смешанное немецко-русское летное общество "Дерулюфт" (где Наркомвнешторг владел 50% капитала), созданное еще 24 ноября 1921 года. Техническая база совместного предприятия располагалась на аэродроме Девау в пригородах Кёнигсберга – там недавно были возведены два больших ангара и расширена мастерская для обслуживания аэропланов. Самолеты авиакомпании с советскими регистрационными номерами с RR1 по RR10 – Российская Республика – принадлежали Советскому правительству и были переданы компании в счет погашения нашего ежегодного взноса.

По расписанию полет занимал восемь часов сорок пять минут. Лететь мне предстояло на одной из первых послевоенных разработок голландской компании Fokker – модели Fokker F-III. Эта машина была рассчитана на дальность полета в 600 километров, поэтому лететь приходилось с промежуточной посадкой в Смоленске и Каунасе (можно было бы делать посадку только в Смоленске, но Литва не разрешила беспосадочный полет над ее территорией). Меня уверили, что полеты организованы с немецкой педантичностью: трасса обеспечена регулярными метеорологическими наблюдениями, навигационное оборудование содержится в порядке, пилоты обладают хорошей квалификацией.

Собрав вещи в свой английский саквояж, я был готов к вылету

Глава 21. Летайте аэропланами «Дерулюфта»!

Утром в пятницу, 8 августа, на Ходынский аэродром я направился на извозчике (с которым уговорился с вечера), потому что в такую рань трамваи только начинали выезжать из депо. Да и в любом случае ехать с пересадкой на трамвае, да еще самому тащиться с саквояжем от Петровского путевого дворца до Ходынского поля мне не улыбалось. Улицы в это время были еще пустынны, лишь отдельные дворники, молочники, и прочий рано встающий люд изредка попадались нам по пути.

На летном поле зеленела трава, высоко в небе плыли легкие белые облачка, воздух был чистый, не насыщенный городской пылью, и дышалось легко. То со стороны Пресни, то со стороны Петровского парка доносился стрекот моторов аэропланов – взлетавших или заходивших на посадку. А в дальнем конце летного поля на травке идиллически паслись едва различимые коровки и козочки.

На поле линейкой выстроились аэропланы. Да, в прошлой жизни мне таких видать не доводилось. Авро, Ансальдо, Ньюпоры, Де Хэвиленды, Дойчфоры – поставки доблестных союзников по империалистической войне и трофеи той же, да еще и гражданской войны. Недавно закупленные самолеты – с полдюжины пятиместных Юнкерсов F-13 "Добролета", собиравшихся по лицензии неподалеку, в Филях, – были в явном меньшинстве. Среди этих иностранцев было несколько наших Р-1, выпускавшихся велосипедным заводом "Дукс", да одиночкой затесался проходящий здесь испытания АНТ-2, который мог гордиться тем, что целиком изготовлен из алюминия.

К счастью, отправлявшееся в Кёнигсберг воздушное судно, выкаченное у меня на глазах из деревянного ангара, было новенькой машиной и выгодно отличалось от разношерстной коллекции ветеранов, некоторые из которых непонятно почему не разваливались прямо на стоянке. Во всяком случае, узлы и детали, примотанные друг к другу проволокой, а то и шпагатом, были для них не редкостью, и уж большинство аэропланов пестрело разнообразными заплатками.

Пока маленькая кучка пассажиров собиралась неподалеку от нашего воздушного извозчика, я успел внимательно осмотреть самолет. Fokker F-III был монопланом с одним двигателем и имел расположенное сверху фюзеляжа довольно толстое крыло. Нос был тупым, как будто обрубленным, и на нем был закреплен двухлопастный винт. Одноместная кабина пилота была устроена таким образом, что, по моему мнению, обзор из нее оказался до крайности затруднен. Фактически это был расположенный между двигателем и крылом открытый люк, из которого торчала голова пилота – но даже для того, чтобы пилот мог высунуть голову, в передней кромке крыла пришлось сделать выемку. Было такое впечатление, что из кабины можно было смотреть только вверх и по сторонам. И как пилот при таком обзоре может взлетать и уж тем более – садиться? Разве что высовывая голову как можно дальше вбок… В общем, довольно типичный продукт своей эпохи. Полет на таком агрегате не внушал мне большого оптимизма.

Оказалось, что сегодня машину будет пилотировать один из советских пилотов, наряду с немцами совершавших полеты по этой трассе. Молодой человек, лет двадцати пяти, одетый в короткую кожаную куртку (большую кожанку на меху и теплый шлем с очками-"консервами" он нес на руке), подошел к аэроплану, сопровождаемый ирландским сеттером золотистой масти, вившимся у его ног. Летчик скомандовал ему – "сидеть, Нэпир!" – и представился пассажирам: "Николай Шебанов". О, так это тот самый Шебанов, которого мне отрекомендовали как лучшего пилота на этой трассе, мастера точной посадки. Помнится, как раз его хвалил Маяковский, после того, как они слетали вместе, а потом вдвоем с ним шатались по Кёнигсбергу. Николай имел, несмотря на молодость, уже солидный опыт полетов – его обучение началось еще в 1918 году в Московской школе летчиков (куда он, между прочим, поступил по прямой протекции Ленина).

К двери пассажирского салона была приставлена лесенка, и пора было занимать места. Посадка сопровождалась короткой перебранкой на ломаном немецком – норма провоза багажа на нашем "воздушном гиганте" была всего пять килограмм на пассажира, и одному из них пришлось все-таки отдать часть своего груза провожающим. Внутри самолет меня удивил, причем, одним словом это удивление не опишешь. Приятным было то, что пассажирская кабина, судя по всему, хотя и не была герметичной, но не имела видимых щелей – во всяком случае, не приходилось ожидать, что в полете ее будет продувать сквозняками. Салон на пять пассажиров был довольно просторным, его интерьер был выполнен в викторианском стиле. Доводилось слышать, что он был красивее, чем у любого другого авиалайнера этого времени. С этим можно было бы согласиться, если бы его не портили проходившие внутри трубы каркаса. Вдоль всего салона шли довольно большие окна, а внутри был установлен трехместный диван, лицом против движения, и два кресла, смотревшие по ходу движения. Специального багажного отсека не было, и свой скарб мы размещали прямо на полу, рядом с креслами и диваном.

Снаружи раздавались какие-то команды. И вот, мотор застрекотал, затем самолет покатился по полю, выруливая на взлетную полосу. Рокот мотора стал громче, вибрация – заметнее, и мы начали разгон. Трясло нас… Ну, представьте себе, что вы разогнались на автомобиле по грунтовке до скорости свыше ста километров в час. Довольно быстро наш Фоккер оторвался от земли, что стало заметно в первую очередь по резкому уменьшению тряски, и под крылом поплыли окраины Ходынского поля, затем слева сзади показался круг Кудринской площади. Мой первый полет в этом времени начался…

…К концу полета, после двух промежуточных посадок, я был уже сыт по горло монотонным стрекотанием двигателя, вибрацией, воздушными ямами, невозможностью размять затекшие конечности, и меня уже давно не занимали неторопливо проплывавшие внизу, под крыльями нашего воздушного извозчика, виды Земли сверху. Некоторое оживление посетило меня, когда самолет начал снижение при подлете к Кёнигсбергу, и в окно удалось рассмотреть рукава Прегеля, а впереди – линию укреплений Литовского вала, еще дальше за ними – шпиль замковой башни и гладь городских прудов.