Текст книги "Пасынки безмолвия"

Автор книги: Андрей Фролов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

12

«Отдельные племена Северной Америки и Канады считали медведя представителем отдельной человеческой расы. Характерные особенности этого животного, такие как схожие с человеческими стоматологические проблемы, кратковременное прямохождение и иные особенности моторики – в частности, умение перебрасываться предметами – действительно позволяют провести определенные параллели. Не меньший интерес представляет интеллект медведя, а также сестринская забота молодых самок о младших представителях помета, пока родители заняты добычей пропитания или охраной территории проживания».

«Социализация высших млекопитающих и иных живых организмов»,

д. б.н., академик РАН,

ректор Российско-Европейского Университета систематики и экологии животных СО РАН

Эльдар Котляков,

2064 год

Погремушка пребывала в глубочайшей растерянности.

Такой же глубокой, как подземелье, куда ее занесла нелегкая. И такой же необъяснимой словами, как происходящее.

Палец ее застыл на спусковой скобе арбалета, чья стрела целила в лицо жилистого жидкобородого паренька, которого она сначала приняла за конкурирующего егеря. Сознание при этом блуждало где-то далеко, пытаясь дать определение происходящим событиям. Угораздило же, по-другому и не скажешь…

Сначала нелюдь. По-своему несчастный и убогий, как все дети Заповедника; и столь же нескладный, опрометчиво сунувшийся в старый коридор с осыпавшимся полом и чуть не доставшийся на обед голодным крысам.

Яна чувствовала, как в ней клокочет злость на саму себя, решившую проверить, что за грохот она услышала из тоннеля. И еще жалость – и к безвозвратно потерянной стреле, которые стоят отнюдь не по две копейки за пучок; и к фляжке масла, изведенной на неказистый факел. А еще к утекающему времени, которое она могла потратить на дальнейшее продвижение вглубь Теплиц и выполнение задания Баклажанчика.

– Это было глупо, Погря, – тяжело вздыхая, констатировала Ленка в ее голове. – Нужно было пройти мимо. То, что тебя не касается, касаться и не должно. Неужели забыла первый закон путешественника на запретные земли? Такие ошибки Пробирки не прощают, ты знаешь…

Погремушка не собиралась спорить с мертвой сестрой. И с голосом шефа со смешным прозвищем тоже. Оба они настаивали на том, что Яна совершила ошибку, но отступать стало поздно еще минут десять назад. А уж когда появился этот запыхавшийся, выщелкнутый темнотой, словно клинок выкидного ножа, и подавно…

Она могла многое ответить голосам в своей голове.

Начать с того, что не была убийцей, несмотря на всю жесткость характера и закалку, выпестованную Баклажанчиком. Нет, бросить умирать угодившее в западню существо – это не по ее части. Убить или обречь на смерть у нее бы просто не хватило духа. Даже после спасения, когда девушка поняла, что перед ней совсем не человек.

Конечно, в ее восприятии молчуны не шибко отличались от крыс, оставаясь животными столь же свирепыми и стайными. Но раз уж она сбросила этому неудачнику одну из своих веревок, утащив из-под розовых носов-хоботков… Интересно, повторила бы она свой поступок, если б знала, что под ногами готовится к смерти от крысиных укусов один из тех, кого она ненавидела и презирала всей своей сущностью?

Ленка могла ответить на этот вопрос. Баклажанчик тоже мог. Сама Яна, если и знала ответ, проговаривать его совсем не хотела. Последний бы, наверное, вообще столкнул спасенного обратно, стоило ему лишь догадаться. Но Погремушка не была убийцей. И становиться не собиралась. Даже ради сестры…

Та, словно устав спорить, замолчала, оставив младшую в компании двух незнакомцев.

Да уж, завертелось так, что нарочно не придумаешь. И словно одного встречного было мало, внезапно появляется второй. Нормальный, человечный, хоть и выглядящий так, словно сбежал из Преисподней. Что он, ради всего святого, вообще тут делает?

Лет на пять моложе самой Яны, в отличие от взрослого нелюдя. Одет так, словно ограбил армейскую лавку. Новенькая куртка, уже рваная в нескольких местах. Рюкзак, пистолет за поясом, недавно распечатанный респиратор. Погремушка не спускала его с прицела, хотя хорошо видела: парнишка не опасен. Во всяком случае, если потянется за стволом, нажать на спуск она успеет гораздо раньше.

Где-то в глубине, за что ей стало неожиданно стыдно, она вдруг захотела такого поворота событий. Стало бы одной проблемой меньше, верно? А иначе наперво решать, что делать со спасенным застекольщиком. Отпустить на все четыре стороны? Так сразу ведь выдаст. Тогда наверху зафиксируют прорыв периметра, обшарят тоннели и закроют лазы в Купола. За это ее не только другие егеря поблагодарят. Баклажанчик первым будет, если вообще не пришибет. А как Погря эту дилемму решит, так потом еще и с неказистым возиться.

Словно прочитав ее мысли, парнишка настойчиво повторил просьбу:

– Ты должна мне помочь, егерь. Мы же люди…

Снова фыркнув, Яна опустила арбалет. Не убрала совсем, но отвела чуть в сторону и вниз, чтобы не затекали руки.

– С какой стати мне тебе помогать? – спросила она, краем глаза наблюдая за реакцией несостоявшейся крысиной трапезы. Тот стоял неподвижно, вслушиваясь в диалог и глядя на обоих недопонимающими глазами умного животного. – Егеря, видишь ли, отнюдь не благотворительная организация. Не знаю, малыш, каким ветром тебя занесло так далеко под землю, но уверена, свой путь ты выбирал сам…

К удивлению девушки, «малыш» вдруг рассмеялся. Искренне, но устало и обреченно, словно ставя под сомнения ее последние слова. Плечи задрожали под тонкой армейской ветровкой, перемазанной в грязи; из легких вырвался кашель.

– С сегодняшнего дня я в этом сильно не уверен, – ответил он, продолжая всхлипывать и трястись.

Если излишнее веселье не прекратить, с минуты на минуту молокосос скатится в самую настоящую истерику. Качнув арбалетом, Яна привлекла его внимание, заставив оборвать смех. Поинтересовалась негромко, но с нотками угрозы. Чтобы не расслаблялся и не забывал, кто тут управляет ситуацией…

– Как зовут?

– Сорока… Могла слышать обо мне, если включала радио в обед.

Яна снова нахмурилась, окончательно перестав понимать происходящее. Сорока тем временем проявил недюжинную проницательность, прочитав ее мысли, будто парниковый шаман.

– Лотерея, – просто пояснил он, но за этими словами Погремушка расслышала горечь и боль. Встрепенулся и молчун, вдруг посмотрев на людей с новым, неподдельным интересом. – Меня выбрали. «Морковка», если неясно. Повезло, да?

– Мне-то что? – отрывисто просипела Яна, проклиная себя за то, что голос подводит, выдавая неискренность. – Сам знал, на что идешь. Мог бы миллион выиграть…

– Мог. – Сорока вздохнул, невесело усмехнувшись в бороденку. – Но не выиграл. Теперь там, – он осторожным движением поднял правую руку, ткнув пальцем в бетонированный потолок погрузочной платформы, – у меня совсем не осталось друзей. И союзников не осталось. Выберусь – сразу сдадут нелюдям…

И одарил застекольщика в рваном комбинезоне взглядом такой неприязни, что тот отпрянул. Судорожно втянул пыльный воздух, выставляя перед собой ладони, и скривился, словно пытался подобрать слова, но никак не мог. В другой ситуации это бы выглядело забавным, как говорящая птица или подвывающий в такт песенке хорек…

– Наверху только враги и остались, – словно оскорбление, выдавил Сорока сквозь зубы, все еще глядя на парникового. – На тебя, егерь, последняя надежда…

Яна побелела, надеясь, что скудный свет двух фонарей не позволит разглядеть мертвецкий оттенок ее лица. Вот значит как? И сестра, такая разговорчивая наедине, с ремарками лезть не спешит, словно назло. Погремушка даже специально прислушалась к себе. Может, обронит Ленка веское словцо, не оставляя сестренке выбора? Молчит…

Девушка облизала губы, чувствуя пыль и неприятную липкую сырость.

Массовое спасение тонущих щенят, не иначе. Лотерея. Проклятая, неотвратимая, раз за разом подтверждающая неистребимость человеческой глупости, жадности и надежды на бесплатное чудо.

У Яны чуть не закружилась голова. Ее ждут дела. Ждет Баклажанчик, причем только с хорошими новостями. Ее задача куда важнее, чем амортизация молота и наковальни, несущихся навстречу друг другу. Если она потеряет время, если упустит момент… В другой раз вообще может не набраться необходимой храбрости.

– Помоги мне, егерь, – как заведенный, в четвертый раз повторил парнишка.

Оба вздрогнули. Погремушка от искренности произнесенных слов. Парниковый – не пойми от чего. Но на Сороку покосился с печалью и жалостью. Так смотрят на выброшенного котенка, спрятавшегося от ледяного ливня в старой картонной коробке.

В целом паренек, наверное, не такой уж и дурной человек…

Переступив с ноги на ногу, Яна еще раз осмотрела беглеца. Трусоват, это заметно по повадкам и манерам, худосочен для бойца или егеря. Но для мишени, в которую целит заряженный арбалет, держится молодцом. Сдаваться выродкам, опять же, не стал – из всех Погремушкиных знакомых на такое осмелился бы лишь каждый десятый. В пещеры, кстати, сигануть не побоялся, а ведь это верная смерть.

Только если не встретить такую дуру.

– Я укажу тебе выход, – наконец заявила Погремушка, заметив, как тут же напряглись широкие плечи молчуна. – Могу карту показать. Выйдешь там, где я вошла. Веревки остались, разберешься. Больше ничего сделать не могу.

Колени Сороки подкосились. Он удержался на ногах, судорожно втягивая воздух, но закашлялся и спешно натянул респиратор. В глазах его стояли слезы. Парень медленно покачал головой.

– Не могу я обратно… – прошептал он. – Там меня первый встречный сдаст… Только не в этом Секторе. Уведи поглубже, ладно? Если дерьмоголовые собьются со следа, у меня появится шанс. Выведи на другой конец города, прошу! Я знаю, под землей это возможно…

– Байки это. Но у меня все равно дела, – равнодушно, без эмоций, бьющих ключом. – Важные. Хочешь в Семичасовой Сектор Циферблата, добирайся сам.

– Я заплачу!

– Нужны мне твои гроши.

– Стану твоим рабом до конца дней…

– Да пошел ты!

– Проси что хочешь!

– Ничего мне от тебя не нужно.

– Но я же не егерь…

– И что предлагаешь? – как можно холоднее спросила Яна, не позволяя растущей жалости победить профессиональную расчетливость. – За город тогда вали, в Голь, там искать не станут!

– Это смерть… – выдохнул Сорока.

И тогда парниковый схватился за сердце. Судорожно, рывком, чуть не упав на колени. Погремушка, сначала решившая, что тот полез за оружием, тут же взяла его на прицел. Затем спохватилась, вспомнив, как бедолага отмахивался от крыс голыми руками. И запоздало сообразила, что у застекольщика случился приступ.

Однако девушка ошиблась и во второй раз. Выпрямившись, нелюдь медленно помахал обоим, сообщая, что в норме. Но когда позволил взглянуть себе в глаза, Яну пробрало до костей колким морозом…

Он же ни черта не понимал! Как собака, с интересом наблюдавшая за беседой хозяев. Но едва посмотрел сначала на парня, а затем на нее, Погремушка могла поклясться, что выродок понимает если не все сказанное, то основные моменты.

– Телепат, – беззвучно подытожила сестра. – У них такие водятся, ты знаешь. Он просто читает ваши мысли, не более того. И учится ими управлять.

– Заткнись! – совершенно недружелюбно ответила ей Яна, поглаживая спусковую скобу.

Вероятнее всего, где-то под рабочей одеждой у чужака скрыт ретранслятор-переводчик, с помощью которого охотники обычно опрашивают свидетелей. Забросив арбалет на плечо, Погремушка шагнула к спасенному, одновременно вынимая револьвер.

Сорока вскрикнул. Застекольщик отшатнулся, а девушка приставила ствол «Нагана» к ребрам молчуна, быстрыми движениями обыскав. Ничего не нашла, поразившись пуще прежнего…

И уже собиралась отступить на прежнюю позицию, как парниковый вдруг схватил ее за запястье. Крепко схватил, сила в самце чувствовалась немалая. Яна вскрикнула, рванулась, взводя курок револьвера, но тут в голове словно вспыхнуло. Всего на долю секунды, но будто кто-то явственно начертил перед внутренним взором четыре коротких слова:

«Петр. Отрицание. Причинение. Зла».

Она окаменела, с ужасом уставившись в светло-карие глаза державшего ее существа. Заметила, что Сорока успел обнажить оружие – новехонький армейский «Рогалев», – дрожащей рукой целясь в нелюдя поверх ее плеча. Медленно, словно Ленка оказалась права и ее сестру загипнотизировали, та отвела ствол нагана в сторону.

Спасенный ослабил хватку, но все еще продолжал удерживать ее запястье – выше рукава куртки и ниже края перчатки, прикасаясь к смуглой коже. Вены на его лбу вздулись, по вискам катился пот, оставляя на пыльных щеках извилистые дорожки.

«Объясню. Необходим. Тактильный контакт», – снова пронеслось в сознании Погремушки, и она медленно повернулась к Сороке.

– Опусти-ка пушку, малец… – прошептала Яна, сглатывая комок. – Кажется, этот уродец пытается нам что-то сообщить.

Девушка слышала много баек о подобном псевдоразумном поведении животных. О том, как собаки древности перед землетрясением выталкивали хозяев на улицу. О преданных и умных лошадях, танцевавших под музыку. О питомцах, приносивших тапки или находивших сорвавшихся в колодцы детей.

Но выродок, стискивающий пальцы вокруг ее левого запястья, не был домашним питомцем. Он был результатом кропотливой работы тысяч ученых, причем результатом опасным. Разработавшим и запустившим в массы такую добровольную казнь, как Лотерея…

– Ты чего, егерь? – не разжимая губ, с негодованием выдавил Сорока. Рука все еще тряслась, неровен час, нажмет на спусковой крючок против воли. – Долбанулась, что ли? Отклонись-ка влево, я ему промеж рогов…

– Опусти пушку, – спокойно, не повышая голоса, повторила Яна.

Демонстративно спрятала наган в кобуру, застегнула. И, надменно глядя на создание, назвавшее себя Петром, с вызовом дернула подбородок вверх:

– Ну, болезный, выкладывай, если есть о чем потолковать…

Тот смутился, не улавливая смысла незнакомых слов. Вообще не улавливая смысла слов. Но руку девушки он держал не просто так – прищурился, соображая. А потом невероятным новым узором пустил в ее сознание объемную, выпуклую мысль:

«Благоприятнее формулируй в голове. Аудиальный канал атавизм. Вербальный канал невосприимчив».

Поняв, чего хочет спасенный ею самец, Яна чуть не выругалась.

Ее начало мелко и часто потряхивать, и она встрепенулась, чтобы не выказать слабины. Впервые в жизни егерь вот так близко, лицом к лицу, находилась к млекопитающему, которое презирала всей душой. И не просто находилась, но и готовилась выслушать мысли, внедряемые ей в голову. Образы обрывочные, путаные, наполненные разноцветными завихрениями, отчего каждый из них представлялся фрагментом мозаики, рассыпанной по невесомости ее черепной коробки.

Сорока, с недоумением уставившийся на парочку из-за яркой колонны фонарного луча, пистолет все же опустил. Сделал к ним шажок, держась настороже.

– Если увижу неладное, – тихо предупредил он, и в голосе читалось неприкрытое беспокойство, – сразу начну стрелять. Ясно?

– Да ясно! – так же негромко огрызнулась Погремушка, увидев понимание и в глазах Петра. – Ты бы лучше этого… парникового тоже за руку взял, малец. Кажется, молчунишка нам обоим тут что-то поведать готов.

Вторя ее словам, нелюдь протянул в сторону свободную руку, мягким приглашающим жестом поманив паренька поближе. От этого «понимания», от этого полуразумного копирования поведенческих конструктов Яне стало до жути не по себе. Ей вдруг представилось, что огромное хищное насекомое, рассудок которого навсегда останется загадкой для человека, сумело натянуть на себя кожу взрослого мужчины и теперь заманивает их в ловушку, притворяясь разумным и покладистым.

– Вот еще! – нервно хохотнул Сорока.

Но подошел, с возбужденным любопытством рассматривая застывший дуэт.

– Разве что, только если вторую лапу ему подержать, – поспешно добавил парнишка, хватая застекольщика за левую кисть. – Чтобы тебя не ударил, в случае чего…

Яна скривилась, чтобы едко поблагодарить рыцаря за проявленное благородство. Но тут Петр глубоко вздохнул и выдал им обоим еще одну порцию мыслей, с натугой увязывающихся в осмысленные образы и формы.

«Вы нуждаетесь в помощи и укрытии, – пронеслось в головах Погремушки и Сороки, заставив людей с недоверием уставиться на парникового. – Способен оказать помощь».

– Тебе-то какое… – начала Яна, но вовремя спохватилась и попыталась переосмыслить сказанное, облекая во внутреннюю речь: – «Тебе-то какое до всего этого дело?»

«Я могу помочь», – протранслировал обоим Петр.

И в этом не совсем голосе, а скорее ярком образном потоке чувствовалось лишь неподдельное желание действительно оказать посильную помощь.

– Я ему не верю, – прошептал Сорока, еще не до конца понимая принцип общения с молчуном. – Он и ему подобные идут, чтобы отнять мою жизнь…

Тот уловил, пусть и не в нюансах. Поспешил ответить новой порцией картин:

«Не имею к Лотерее ни малейшего отношения. Неодобрительная реакция на действия корпатрициантов и сенаторов. Готов помочь».

Погремушка встрепенулась, испытывая едкое недоверие.

– Это еще с какой… «С какой стати? Нам не нужна твоя помощь!»

Она только теперь поняла, какое из чувств существа, держащего ее руку, было доминирующим. Это была жалость. Так мальчишка сбивает голубя из рогатки, но не убивает, а лишь перешибает крыло. А потом приносит домой и выхаживает, заглаживая кровавую вину.

«Могу провести вас к себе домой, – словно прочитав ее мысли, ответил нелюдь, считавший себя Петром. – Накормить, укрыть, помыть».

Тут Погремушка чуть не вывернулась из легкого захвата. Он что, считает ее грязной?! Долбаный парниковый выродок, давний враг человека, полагает, что ей нужна ванна?!

– Бред какой-то, – сипло пробормотал Сорока, едва прошел первый шок от расшифровки зрительных образов. – Да под Пробирками мне сразу конец!

Но Петр, все еще находившийся между ними, вдруг выдал импульс такой яркости и силы, что Яна опешила. А ведь в этом была доля истины! Спрятаться там, где никто и не надумает искать. В самом логове противника, в самом его гнезде. Вот где «победителя» Лотереи Равновесия никогда не хватятся. Перероют Циферблат, перетряхнут весь город, но не найдут и свернут охоту. А она, ответив на предложение спасенного, сможет завершить начатое…

Вероятно, ее мысли не укрылись не только от застекольщика, но и от беглеца в армейской куртке. Сорока скорчил гримасу, замотал головой. Не давая ему произнести ни слова, Погремушка торопливо протранслировала выродку свои опасения:

«Тебе-то какой в этом резон? Тебя обвинят в пособничестве».

«Не обвинят, – отрезал Петр серией ярких картинок, демонстрировавших безупречную иерархию подкупольной цивилизации. – Контакты с синантропами не запрещены. Уйдете, когда утихнет шум».

«Твой интерес?» – не унималась Яна, пытаясь разгадать побудительные мотивы существа в рваном комбинезоне.

И тот ответил, если передаваемые им волны вообще можно было определить как вопросы и ответы.

«Спасла мне жизнь. Обязан отдать долг».

Он вздохнул. Теперь, когда все трое установили нестабильный, но работоспособный канал общения, молчуну стало легче и пот уже не бежал из-под его волос в три ручья. Он поспешил добавить, все еще наполняя парня и девушку прямотой намерений.

«Не могу дать тебе еды или оружия. Противопоставление: благодарность необходима. Супруга не будет протестовать. Молодого самца можешь взять с собой. Он выглядит жалко, ему необходима помощь».

Несмотря на напряженность ситуации, Погремушку едва не разобрал смех.

Самца! Он, нелюдь, забывший о том, каково это быть человеком, оперировал биологическими категориями, рассматривая Сороку только с этой, предельно животной точки зрения. Абсурдность происходящего так потрясла девушку, что она чуть не расхохоталась. Удержала себя, поймав недоумевающий взгляд парникового. Так недалеко и до истерики, от которой она недавно предостерегала парнишку…

«Нечитаемая эмоция. Тебя тошнит?»

«Нет, идиот. Это обычный смех».

«С-м-е-х? – Петр какое-то время катал в сознании незнакомый термин, подбирая к нему наиболее подходящие визуальные определения. – Ты удовлетворена в высшей степени? Обозначение: мое предложение принято?»

Несколько секунд девушка рассматривала застекольщика. Существо, забывшее, что такое обычный человеческий смех. Странное и пугающее нечто, добровольно отказавшееся от речи ради обмена красочными мыслеобразами, за которыми читались истинные мотивы и напрочь отсутствовала неискренность…

– Неожиданный поворот, сестренка? – вдруг прошептала Ленка в ее голове, заставив Петра уловить и нахмуриться. Ей на смену пришел другой внутренний голос, теперь принадлежавший Баклажанчику: – Вперед, Погря. Ты же знаешь, что это отличный шанс довести дело до конца…

Он был прав. Они оба были правы.

Даже если отпустить выродка, сюда скоро заявится команда «награждения». Явится в любом случае, ведь кулема по имени Сорока теперь не отцепится от нее, углядев в егере свой шанс на выживание. Не ногу же ему дырявить, бросая на этом проклятом перроне? Как ни крути, отныне ее миссия под угрозой, и капитулирующим возвращением на поверхность задачу шефа не выполнить.

Но вместо того, чтобы прокомментировать свою реакцию, Яна несколько раз глубоко вдохнула. И кивнула обоим. Если молчун обманывает – а она по-настоящему верила, что это невозможно, – Погремушка всадит в него пулю. На этот раз без всяких сожалений или душевных метаний. Убийца она или нет, но если спасенный нелюдь собрался завести их в ловушку, он погибнет первым.

От Петра ее планы не укрылись. Закусив губу, тот твердо кивнул в ответ, словно подписывая негласный контракт, в случае неисполнения которого отдавал на заклание собственную жизнь.

– Что происходит? – испуганно спросил Сорока, еще не до конца распознав, какими ментальными образами обмениваются девушка и застекольщик. – Он действительно может помочь?

– Может, – с прохладцей ответила Погремушка, старательно закапывая в сознании подлинные мотивы посещения Девяти Куполов. – А если ты не до конца понял, о чем идет ре… о чем сообщает нам этот чудик, то слушай меня очень внимательно.