Текст книги "Комплекс Ромео"

Автор книги: Андрей Донцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

26

Проснулся под оглушительно орущего Шнура. Я подсадил на него всю тусовку на Октябрьском поле, плавно уведя с ненавистного мне «Шансона».

«Я включил свой микрофон. Раз – два – три. Осветители зажгли фонари», – Иржичех затанцевал танец баскетболиста, сломавшего кольцо на последней секунде. Щелкнул раскладухой—ножиком и, танцуя, двинулся в комнату. «Все, пиздец, пора играть, хватит вам охуевать… Будем веселиться».

«Слушайте и охуевайте», – вместе со Шнуром орал он. Я не видел, что происходит в комнате, и не понимал, почему меня не спешили отстегивать от батареи.

– Стой, Иржи, – заорал я. – Стой!

Сомнений не было, хотя не было и никаких криков из—за играющей на всю катушку музыки. Но первобытный ужас, подобно дыму распространявшийся по квартире, говорил о том, что хозяев… Их просто выпотрошили, как куриц… Это стало понятно еще до того, как появился Иржичех, словно вынырнувший из бассейна с красной краской, точнее, осязаемо задолго до этого. В комнате воцарился ужасный запах, от которого мурашки шли по коже – запах свежей крови и внутренностей.

– Нет, только не это… блядь.

«Вот будет лето, поедем на дачу: лопаты в руки, хуячить, хуячить!..»

Стоит случайная выборка песен – почему—то догадался я. Иржичех, очевидно, захватил с собой компакт из машины. Здешние хозяева не были похожи на любителей подобной музыки. Да и, судя по всему, не было уже никаких здешних хозяев. Только куски мяса, разбросанные по дорогому ковру.

Иржичех выглянул довольный и игривый, будто спрятал под елку рождественский шарик. Нет, скорее – нарисовал кораблик и весь перепачкался в красной краске. Какое милое лицо.

Я не помню, как меня отстегивали от батареи и увозили из негостеприимной квартиры. Я потерял сознание. Или последнюю способность соображать. Разница только в том, закрыты или открыты у тебя глаза.

27

Квартира Иржичеха. Пять с половиной месяцев до приезда Брата—Которого—Нет

Я лежал неделю, не соображая, где нахожусь. Это странное чувство времени, которое тебе не нужно в таком количестве, знакомо каждому человеку моего поколения… Зачем тебе его столько дали… Ведь кому—то не хватает… И покупать у нас это время никто не хотел… Странно…

Иржи с коллегами по цеху вынес приличное количество добра из квартиры псевдопедагогического деятеля, оставшегося валяться в своей античной спальне с выпущенными наружу кишками. А я решил валить из этого города во что бы то ни стало. В театре меня, наверно, хватятся – недельное исчезновение было для тамошнего репетиционного процесса делом привычным, хотя мое равнодушие к выпивке, куреву, наркотикам и бабам обеспечивало мне ауру более загадочную, чем у Монте—Кристо после долгой и незаслуженной отсидки. Да и вряд ли свяжут побег актера из театра со зверским убийством, пусть и произошедшим в одном городе.

Я вспоминал людей, которые были свидетелями нашего знакомства с безвременно ушедшим из жизни Сергеем Ген—надьевичем. Народу набиралось нормально. Во—первых, вся шумная тусовка в Проекте ОГИ. Во—вторых, толпа в баре, состоявшая в основном из зыркающих по сторонам девиц. Хотя это – вряд ли…

Хорошо еще, я оказался там без шумного театрального сопровождения, по которому можно было нащупать концы.

«Нащупать концы» – отличное влияние окружающей среды. Обозревая свою рожу в синяках – пару раз меня все—таки пнули по лицу – окровавленную повязку, залитую кровью майку, я думал, что моя театральная карьера складывалась не так стремительно, как у Джульетты. Все из—за того, что средства достижения разные. Правы были великие русские литераторы: торгуя жопой, можно и на трон забежать.

Ту т меня осенило – камера в подъезде. Наверняка было наблюдение. Значит, меня накроют в первый же привод в участок. Смогу ли я выглядеть благонадежно, раствориться в толпе? Ради жизни, собственно говоря, с такой задачей можно было справиться, только вот какой жизни? Да и гимор это несусветный.

Валить автостопом до деревни. В Ярославскую область. Четыре часа от Москвы – а дыра дырой. Иржи кинул мне пачку денег очень кстати. Это была, конечно, смешная часть от вынесенного, даже, наверное, не тридцатая, а может, и не сотая – точно я все равно прикинуть не мог. Но для меня праздником было уже то, что со всем этим барахлом вынесли и меня.

Вперед, на Ярославское шоссе. Двигай, Ромео, двигай.

Снова сильно кольнуло в сердце, и лицо загорелось огнем. Я вспомнил фотографирование на афишу по рассказам Платонова. Надеюсь, они в театре догадаются переснять. Хотя кто из великих сыщиков сопоставит фоторобот преступника, вывешенный в отделении милиции, с театральной афишей, висящей на тумбе? Или сопоставят?

Двигай, Ромео. Столица продана враждебным кланам. Энергия «быдла на заработках» губительна для любителя самопожирающей романтической страсти.

Я достал из тайника, который так никто и не обнаружил, святую Дарью, а также прихватил с собой пачку журналов «Эсквайр», взятых почитать у режиссера. Эти журналы были на английском, и все, что касалось интервью с актерами, режиссерами и писателями, было переведено и аккуратными строчками мелкого режиссерского почерка размещено между журнальных абзацев и на полях. Интервью, особенно в рубрике «Правила жизни», были классными. Как мог такой журнал не издаваться у нас? Наверное, он представлял для Степана серьезную ценность. Но отдавать их у меня все равно не было времени. А оставлять у Иржичеха – не было смысла. Какой же я мудак – опять не возвращаю книги…

28

Потом я неоднократно приходил смотреть на эту стену. Правильно пишут, что преступника тянет к месту совершенного преступления. Хотя приходил—то смотреть не Иржичех. Я смотрел на эту стену – никаких геометрически—фасадных возможностей забраться на второй этаж этого дома не было.

Видимо, гнев небесный вознес Иржи на высоту.

Тот же самый гнев, который поможет мне справиться с моей проблемой. Нам, маленьким людям, не обласканным внезапными порывами милосердия фортуны, зачастую помогает гнев. Только нужно аккумулировать его в себе, тщательно и бережливо, как тепло зимой. Не выплескивайте его в очередях и трамваях. Он вам нужен.

Деревня. Ярославская область
Сорок минут до приезда Брата—Которого—Нет

Над шрамом шутит тот,

Кто не был ранен.

Уильям Шекспир. «Нетленка о влюбленных»

1

Большая черная машина приближалась к последнему повороту перед прямым спуском к деревенской заасфальтированной площадке, именуемой «пятачком».

Она ехала аккуратно, несмотря на то, что ей – большой и черной – должно быть наплевать на все кочки, рытвины и ухабы свежеотремонтированной по всем российским стандартам дороги. Ехала осторожно, словно боясь свалиться в кювет или наехать на дизайнерские отметины коровьих лепешек, хаотичным образом расположенные островки минутной животной расслабленности.

Просто так в нашу деревню джип заехать не мог. Могу поспорить – до этого они тут и не появлялись. Я как раз шел на рекорд – отжимался седьмой десяток раз. Приподнял голову, вглядываясь в водителя приближающегося джипа.

Шестьдесят три, шестьдесят четыре, шестьдесят пять…

Меня не было видно на тренировочной площадке в придорожных кустах. Я же мог видеть большую часть шоссе. Специально подобранное место на случай приближения милицейского уазика.

Шестьдесят шесть, шестьдесят семь… одна знакомая черта лица, другая… шестьдесят восемь… Слишком большая пауза – это уже халява…

Сомнений нет – бритоголовым загорелым водителем проехавшей мимо машины был мой брат, которого я не видел четыре года.

Радость поступила к горлу, как тошнота. Такое же редкое, даже более редкое и диковинное ощущение. Надежда на выход из тупика. На возможность хоть каких—то перемен. Не обязательно к лучшему. Просто нужны были перемены, какой—то способ успокаивать сердцебиение. Даже после отжимания оно не должно так стучать.

Я прикинул расстояние до разрушенных складов. Добежать до четырнадцатого счета. Резко рванул с места.

Максимальная скорость. Двенадцать. Неплохое ускорение. Подтянулся по торчащим перилам из железного прута и забрался на ржавое дно зернохранилища.

Отличное место для медитаций. Вокруг – только ржавое железо, когда—то хранившее тепло зерна. Железо, кормившее страну хлебом. Лестница как возможность покинуть мир окружающей ржавчины. Такая же рыжая, как и все вокруг. Парилка жуткая. Надо прийти сюда ночью – наверное, от железа еще долго исходит дневное тепло.

Я станцевал несколько обрывков заученных когда—то танцев. Потом еще. Пот ручьем полился по телу.

 
Большое колесо
В деревню занесло.
Зачем—то колесо
Сюда к нам принесло.
И если бы коров
С утра так не несло,
Оно бы было чистым —
Большое колесо!
 

Я пел этот бред на манер рэпа и продолжал свой бешеный по ритму танец. Однако деревенский фольклор плотно проникал в сознание сквозь призму навеянного театраль—ной жизнью интеллектуального хаоса. Видимо, сказывается окружающий бэкграунд, хочешь не хочешь, а сказывается.

Я бежал по почти вертикальной железной стене, стремясь сделать второй шаг вверх. Через какое—то время он стал получаться. Шаг, еще шаг, прыжок вверх.

Нинзя. Голый потный нинзя. Такого нинзю бросить – нинзя! Нинзя!

Приду и буду записывать все этапы моего жуткого падения. Точнее, моего подъема, ибо падение, опустошение, эмоциональный удар, духовная смерть – все это послужит уже отправной точкой. Все это уже случилось.

Я помню, в школьном возрасте читать мой дневник было чуть ли не главной радостью Брата. Он ежедневно листал страницы с нашими общими персонажами и хихикал, спрашивая: «А об этом почему не написал?»

Начну заниматься этой хренью снова – он не посмеет бросить пишущего о нем. Тем более только в «писанине» можно ответить на один очень простой вопрос, который люди так любят задавать друг другу: «Как ты дошел до жизни такой?» Когда вам задают такой вопрос на улице, что вы можете ответить? Любые варианты:

– Сам не знаю…

– Постепенно…

– Так получилось…

– Да нет, на самом деле все не так плохо…

Все они лишены подробного и неторопливого анализа, на который способен только человек, записывающий свои мысли на бумагу.

Сейчас все читают, как дошли до жизни такой фотомодели, звезды, жены миллионеров…

Придет время, и напишем свои книги мы: бомжи, дворники, неудачники в бизнесе, в науке и любви. И эта серия будет интересней, мать его…

 
Ты прощаешься со мной – чао, бамбино, соppи.
Для меня теперь любовь – это только горе.
Две кости и белый череп – вот моя эмблема.
Называй меня теперь – теpминатоp Hемо!
 

С. Шнуров, группа «Ленинград»

Еще полчаса танца. В деревню, навстречу переменам!

2

«Ты отвратительно выглядишь, – говорит мне мой брат, вылезая из машины. – Во что ты одет», – он морщит свой нос. Теперь он окончательно счастлив. Помимо денег у него добавился один немаловажный штрих – возможность смаковать мое униженное и тупиковое состояние. Настала пора брать реванш за те долгие годы, когда то, что я старше на полтора года, имело большое значение.

– Надо тебе купить что—нибудь… На распродаже в «Эспри» в Гонконге…

«Как же, от тебя дождешься, скорее бомж отдаст мне свои последние ботинки», – думаю я про себя.

– Я тоже рад тебя видеть, – говорю я, и мы обнимаемся, как солдаты, вместе хлебавшие когда—то давно манную кашу из одного толчка. – А что это за машина такая большая?

– Это «нисан»! От слова «не ссать!» – машина для смелых. Так, что «не ссы!» – как бы ты плохо ни выглядел – мы что—нибудь придумаем! А почему на этот раз ты весь в бинтах?

– Я просто ехал на велосипеде, Брат. А они побежали за мной… мерзкие… грязные… лохматые…

– Кто побежал? Жители деревни?

– Собаки… целая свора собак…

– Кошмар! Тебе же нужны теперь прививки от бешенства, Брат!

– Мне не страшен этот вирус, Брат! Правда, не страшен!

3

Деревня.

Месяц до приезда Брата—Которого—Нет

Все мои слабые попытки достижения гармонии безжалостно разбивались об острые грани действительности. Везде выходил облом на самой ранней стадии планируемого полета.

Целый день я собирал, драил и смазывал велосипед. Своего старого друга со времен волейбольных баталий на озере, благоразумно вывезенного родителями на покой с городского балкона. Друга исключительно интеллигентного, я бы даже сказал, аскетичного вида, без современных гламурных велонаворотов, бело—синего цвета, с притягательным названием «Автор» на раме.

Как приятно было почувствовать знакомые физические ощущения руля, а уж о седле и говорить не приходится…

Счастье продлилось минут пять, пока на спуске—въезде в деревню на меня не набросилась свора из трех собак. Долбаные твари клацали зубами в миллиметрах от моего ахилла, лезли под переднее колесо, не давая развить скорость. По их восторженному идиотизму я понимал, что хозяева положения здесь они – и я теперь любимая игрушка в их скучной деревенской жизни. Даже наконец оторвавшись, после километра борьбы и матюгов, я понял, что счастье построения собственного мирка недостижимо, даже в отдельно взятой занюханной избе на отшибе. Собственно, об этом я смутно догадывался и так.

Благодаря такой добродетельной черте своего характера, как жуткая злопамятность, я перебирал по дороге планы мести уже ожидавшей моего возвращения своре. Мозг мой метался между вариантами лихой кавалеристской атаки с топором в руках и тихим вариантом добывания крысиного яда, запихивания его в сосиски и разбрасывания оных в примерной зоне обитания врага. Первый вариант был чреват ранениями и, не дай бог, лечением в какой—нибудь сельской клинике. Второй мог подразумевать случайную гибель лояльных к валяющимся в траве продуктам котов и деревенских детей, чьи зоны обитания явно пересекались с внезапно появившимся врагом.

Вот тут—то я встретился со старым приятелем.

Я остановился и достал блокнот с ручкой. Последние попытки поиска гармонии только что разбились о стену очередных бытовых неурядиц.

«Ты не один, Боанасье. Вместе с тобой оскорблена вся Франция. Вся Франция в опасности. Я спасу тебя, Франция!»

Я начал кропать манифест ненависти или обращение к президенту. Отдам потом в какой—нибудь журнал – и деньги на яичницу заплатят, и внесу социально значимый вклад в развитие правового государства – наивно думал я своим помутненным от гнева сознанием.

4

Уважаемый президент!

Со всей ответственностью заявляю

(мерзкий казенный язык, у кого перед кем ответственность? У меня перед ним или у него передо мной? хуй с ним, потом разберемся),

что если когда—нибудь мне придется ранжировать по степени важности причины, по которой я ненавижу свою

Родину, то на втором месте будут стоять все гиморы приватизации, коррупция, задушившая все живое в сфере развития…

(надо упомянуть, в какой сфере конкретно: ну, например, промышленности, чего она у нас стороной—то прошла),

криминальность педагогических структур, ангажированный бред, фонтаном бьющий из стояка федеральных каналов в лицо пожилого населения, – все это ничто

(надо уже к главному, заканчиваются силы, и слезы появляются на глазах – потом перепишу эту часть)

по сравнению с главным унижением, которому подвергли русского человека, – лишением его огромной части детства, права на личную жизнь со спортивным уклоном, на простую и многим, кстати, единственно доступную человеческую радость – я имею в виду ЕЗДУ НА ВЕЛОСИПЕДЕ.

Я устал, выдохся и, что самое интересное, абсолютно успокоился. Я лежал посередине поля, откинувшись головой на колесо, и, казалось, мягче подушки в жизни у меня не было.

В черте города – маршрутки, за чертою —

…хотелось написать проститутки, собаки окончательно вылетели у меня из головы и, главное, ни с чем, суки, не рифмовались, хотя и почти наверняка поджидали моего возвращения и продолжения своего бешеного триумфа…

Надо было написать пятистишие, чтобы привести чувства в порядок, – но сил не было совершенно. Только и вымучил из себя три строчки:

 
Тебя манят софиты
Больших городов,
Но и я ведь – не лох деревенский!
 

Поджидают ли моего возвращения в Москве? Чего, кроме словесного описания и случайной встречи с девятью—десятью свидетелями, мне нужно опасаться по—настоящему?

Вот только сосед – кошечник. И еще по поводу камеры видеонаблюдения. Интересно, мои спасители выносили оттуда мебель в масках или нет? Если нет, тогда почему их не задержали? Или, быть может, их все—таки задержали? Вот это было бы самой неприятной новостью из театральной жизни столицы.

Что—то же меня притащило в эту глушь. Какое—то смутное чувство тревоги. А оно когда—нибудь кого—нибудь обманывало? Скорее нет, чем да.

…На следующий день я принялся готовить ответный удар. Старые вилы с помощью напильника и с диким трудом снятых миллиметров ржавчины и железа превратились в грозное оружие – четырехзубец. Укороченное древко сделало его удобным при велосипедной езде. Ту же операцию я проделал со старым серпом, заточив его до предела.

Я был готов к очередной велосипедной прогулке.

Я выманю этих тварей подальше от деревни, проехав с такой скоростью, чтобы они чувствовали добычу перед самым носом, но не могли достать ее. И когда вокруг не будет свидетелей – я приму бой.

Почему—то на этот поединок не явилась главная мохнатая псина, заводила и вожак стаи. Трех ее друзей, пусть не без потерь, я хорошо проучил. Я слышал их удивленный и возмущенный визг, вполне возможно, кто—то и не оклемается после этого боя. Когда одна из трех шавок бросилась бежать, я даже изобразил погоню – помчался за ней на велосипеде, держа четырехзубец в окровавленной руке.

Где прятался вожак, я догадывался. Я подъехал к саду, который он должен был охранять, со стороны поля. Чтобы мой крик не был слышен в мерзком зеленом доме его хозяев. Я помнил его имя. Я звал его на бой.

Его должна была постичь участь соратников.

– Гектор! Гектор! Гектор! – негромко, но настойчиво звал я.

5

Пара был братом—близнецом моей мамы. Его тоже звали Сашей. На вопрос, связано ли как—то мое имя с ним, прямо мне никто никогда не отвечал. В нашей семье от ответов на многие прямые и простые вопросы могли уходить годами. Отхихикиваться, отмалчиваться, раздражаться… Бесили меня этим невероятно.

С единственным ребеном Пары, моим двоюродным братом, мы общались довольно тесно, хотя жили в разных городах: я – в Питере, он – в Ярославле. Этому способствовали летние каникулы в деревне. Три долгожданных месяца. Все «Артеки» и «Орленки» побоку. У нас были свои пионерские зорьки…

В старших классах Брат связался с понаехавшими в Ярославль проповедниками—американцами, крестившими всех направо и налево в плавательных бассейнах. Уже тогда Брата прельщали дармовые пайки и щедро раздаваемые подарки.

Обязательной частью экскурсионной программы американцев был визит в деревню. Представляя меня и слыша радостное «бразерс», Брат настойчиво поправлял всех, что брата у него нет, и употреблял слово «казен». В то лето в отместку я и окрестил его коротким индейским именем «Брат—Которого—У—Меня—Нет». Было понятно, что в то лето судьба его стала развиваться по оригинальному направлению и все наши детские и подростковые совместные планы остались, как это часто и бывает, в прошлом.

Пара был простым советским инженером и работал на лакокрасочном заводе, коих в Ярославле имеется целых два. Больших и по—советски успешных, способных снабжать краской всю большую державу.

Парой мы его звали за то, что он иначе, как Шары, нас не называл. «Шары, куда пошли?» – орал он и сопровождал вопрос оглушительным свистом. В отместку мы долго выбирали ему ответное имя, сидя со старым учебником геометрии на крыльце. Из всех возможных фигур нам приглянулся параллелограмм. Однако спустя два месяца сил выговаривать это слово у нас не осталось. В итоге получилось сокращенное «Пара».

Выпивая, он бацал на гитаре две обязательные песни – первая про «порвали парус», – сопровождая хит своего поколения собственными комментариями. «Сволочи, суки, гады поганые…» – злобным рыком Владимира Семеновича извергал он в окружающее пространство, потом брал паузу – и тихо допевал: «Каюсь… каюсь… каюсь…»

Вторым коронным номером был рок—н—рольчик с элементами ламбады, тому поколению еще неизвестной, но другое название этому вихлянию задницей подобрать было трудно: «Мать уехала на дачу, значит, нам всю ночь бардачить…» Компанейский, выпивающий, с немцами даже общающийся на немецком, усатый тип. Таким весельчаком он запомнился мне. И я рос с мыслью, что, в принципе, подобным образом должен выглядеть мой отец, а не отец моего двоюродного братца.

Что у него случилось с крышей… может, от технического спирта, а скорее по наследственной слабости головы, но клин вышел серьезный. И пробило его на двух понятных любому советскому человеку вещах – на тяге к отдыху и еде. Если не брать во внимание нездоровый восторг, с которым он смотрел на собеседника, и слишком продолжительный смех по каждому пустяку, поначалу он сходил за вменяемого. Но только до момента, когда к нему не обращались с просьбой. С любой. Тут в его глазах появлялся дикий ужас, и он со страхом в голосе вскрикивал: «Я работать не буду!» Затем глаза наливались гневом до красноты лица – видимо, зашкаливало давление – и он с вызовом цедил сквозь зубы: «А есть буду!!!»

Шесть лет до увольнения он работал, прячась в дверях своего кабинета, под лестницами, в каморках таких же испуганных пап Карло, весь труд которых состоял в том, чтобы добраться до работы и прятаться на ней до пяти, избегая прямых вопросов и прямых контактов с руководителями.

С большими круглыми глазами, они встречали друг друга в укромных местах и задавали друг другу пару вопросов:

– У вас в отделе спирт есть, Борюсик?

– Еще есть, Саша.

– А сколько сейчас время, а, Борюсик?

– Четыре часа.

– Это что, значит, еще час работать? – и большие, полные ужаса глаза. – Что—то сегодня долго день тянется, да? Наливай, дорогой!