Текст книги "Анонимная война. От аналитиков Изборского клуба"

Автор книги: Андрей Кобяков

Соавторы: Константин Черемных,Маринэ Восканян
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

4.7. Отраслевые бенефициары суррогатных революций

В СМИ и публицистике целеполагание «революций 2.0» связывается с борьбой за углеводородные ресурсы. Однако на практике постреволюционные элиты:

– расторгают связи с традиционными партнерами по добыче и транспортировке,

– не могут гарантировать инвесторам безопасность добычи и экспорта,

– экономически заинтересованы в быстром получении доходов,

– в идеологическом плане – отягощены «климатическими» предрассудками.

Стереотип «революций 2.0» в ресурсно обеспеченных странах демонстрирует:

– тяготение узлов дестабилизации к контейнерной (а не нефтяной) логистике,

– преследование национальных нефтегазовых элит,

– запустение добывающих мощностей и деградацию инфраструктуры,

– падение промышленного спроса на энергоносители,

– уход экспорта углеводородов в сферу теневой экономики.

Таким образом, крупные игроки углеводородной отрасли в процессе «революций 1.0 и 2.0» становятся чаще не бенефициаром, а жертвой манипуляции.

Перечень реальных отраслей-бенефициаров определяется по социально-экономическому и культурному результату.

1) Прямым бенефициаром «революций 2.0» является производитель их инструментария – участники вышеописанного ГЧП, прежде всего монополисты в сфере коммуникаций и геопространственных технологий.

2) Поставщики сырья (редких металлов) для электроники, особенно для мобильной связи, извлекают сверхприбыли в Центральной Африке (колумбит-танталит, доходы от продажи которого оцениваются выше, чем доходы на рынке контрабандных алмазов). Передел данного рынка сопровождается наиболее брутальными конфликтами, в подготовке которых участвуют коллективные члены AYM, в частности Invisible Children.

3) По итогам двух лет нестабильности в Магрибе статистика демонстрирует беспрецедентный прирост доходов США от экспорта вооружений, в легальном секторе – за счет повышения спроса в странах, близких к зонам дестабилизации (Саудовская Аравия мотивирована к закупкам «шиитской угрозой», ОАЭ – происками Катара и др.).

4) «Культурные трансформации» в период подготовки «революций 1.0 и 2.0» знаменуются экспансией развлекательного бизнеса, ориентированного на молодежь и распространяющего унифицированные стандарты масскультуры. Центры релаксации закономерно становятся центрами распространения СПИД. В то же время распространение СПИД формирует источник прибыли для специфической фармации, а также для ключевой в системе «контроля народонаселения» индустрии контрацептивов.

5) Партнеры общественных структур, «сеющих» унифицированную масскультуру в странах третьего мира, «по совпадению» входят в сообщество лоббистов легализации наркотиков.

Самый типичный и известный пример – Quantum Foundation Дж. Сороса. Период «революций 2.0» совпадает со «снятием масок»: в апреле 2011 года частная организация Global Commission for Drug Policy (GCDP), ратующая за разрешение легких наркотиков, а также за освобождение от уголовной ответственности лиц, хранящих наркотики или употребляющих их без ущерба для окружающих, обращается к генсеку ООН с петицией Stop War on Drugs («Остановить войну с наркотиками»). Показатели вовлечения глобальных элит в интересы наркорынка: а) фигура Ричарда Брэнсона, спонсора как GCDP, так и «миротворческой» ассоциации глобальных лидеров The Elders (Джимми Картер, Десмонд Туту, Кофи Аннан, Лахдар Брахими и др.); б) вступление в GCDP президента Международной кризисной группы (ICG) Луизы Арбур; в) тяготение «миротворческой» деятельности как ICG, так и The Elders к регионам производства и распределения наркотиков.

Умолчание о связях «гуру» правозащитной и т. н. миротворческой деятельности с нелегальными рынками средств ухода от действительности, равно как и о факторе наркотранзита в локализации «революций 1.0 и 2.0», уместно рассматривать как самостоятельное средство массовой манипуляции.

5. «Ружье на стене»

5.1. «Ключ к цивилизации»

«Арабской весне» предшествовал длительный период «культурной обработки» различных религиозных групп Ближнего Востока.

Флирт англо-американских стратегов с движением «Братья-мусульмане» восходит еще к 1981 году, когда был учрежден Совет по ближневосточной политике (MEPC) с термином «Большой Ближний Восток» в уставе. Задача, как позже пояснял президент NED Карл Гершман, состояла во «включении исламистских партий в политический процесс – так, чтобы сделать их безвредными».

Подготовка т. н. «исламской реформации» осуществлялась через: а) вовлечение богословских кругов в «культурный обмен», б) вестернизацию арабской медиа-среды, в) создание витрины «модернизированной» арабской культуры. Проводниками влияния служили: а) юридическое сообщество, б) университетская интеллигенция, в) медиа-истеблишмент, г) «прогрессивное» духовенство, д) импортеры «прогрессивных» товаров.

Вехами начального этапа «операции Большой Ближний Восток» были:

– открытие в Лондоне благотворительного фонда Islamic Relief Worldwide в партнерстве с египетским движением «Братья-мусульмане»;

– закладка Города образования в Катаре (публично озвученная миссия – «поддержка пути Катара от углеводородной экономики к экономике знаний (sic!) посредством раскрепощения человеческого потенциала»;

– выдвижение духовного лидера движения «Братьямусульмане» Юсуфа аль-Кардави на пост главы Европейского совета по фетвам и исследованиям;

– запуск телеканала «Аль-Джазира» – трибуны как для Кардави, так и для выразителей взглядов исламского и западного «альтернативного пути»;

– привлечение Тарика Рамадана – внука основателя «БМ» Хасана аль-Банны, – к деятельности Совета за парламент мировых религий.

Вехи второго этапа операции «Большой Ближний Восток»:

– подготовка докладов Программы развития ООН (UNDP) и Арабского форума по экономическому и социальному развитию (AFESD) «Об арабском человеческом развитии» (2000) и «Построить общество знаний», где «количество демократии приравнивается к количеству Интернета» (основной автор Надер Фергани – консультант египетского Совета по народонаселению);

– учреждение «Академии перемен» (Academy of Change) в Лондоне (январь 2001). В 2005 года она предлагает услуги египетскому движению «Кефайя», и дополняет рецепты Шарпа методиками нейролингвистического программирования;

– открытие новых центров исламских исследований в RAND Corp., Brookings Institution, Duke University, Georgetown University, Wilson Center (под предлогом событий 11 сентября 2001 г.), учреждение Ближневосточной мирной инициативы (MEPI);

– запуск радиоканалов SAWA и Alhurra, приобщающих молодежь исламских стран к современной культуре и одновременно внедряющих «новое понимание» религии;

– учреждение организаций «прогрессивных мусульман» – Levantine Cultural Center, Muslims for Progressive Values, American Society for Moslem Progress (ASMA) и др.;

– создание структур по обработке исламской молодежи под эгидой RAND Corp., Brookings, Центра молодежного межрелигиозного диалога (прославляющего Далай-ламу).

«Ключ» ассоциируется с «зажиганием». Методики воспламенения коллективных эмоций в арабском обществе обкатывались много лет, но технологии 2.0 открыли более мощные рычаги. Театроведы именуют общее эмоциональное состояние публики, потрясенной спектаклем, термином «синтония». Зрительный образ воздействует на эмоции сильнее речевого сообщения.

В июне 2010 года представитель Google в Каире Ваэль Гоним, прошедший стажировку в AYM, сочинил формулу «Мы все – Халед Саид» и получил вал однотипных реакций на зрительный стимул (фото тела юноши, убитого полицейскими). Следующим сюжетом в Египте, Тунисе, Алжире стал не труп, а еще живой человек, корчащийся в огне. Рядом с ним оказывается «участливый» наблюдатель, методично фиксирующий мучения на видео вместо того, чтобы сбить пламя. Далее оперативно подключается блогосфера. Так, о самоподжоге торговца Буазизи в глухой провинции Туниса спустя час узнает калифорнийскийблогер Бешир Благи (позже рассказавший, что ему помогла хакерская сеть Anonymous).

На пике «эпидемии суицидов» на площади Тахрир студентка Асма Махфуз произнесла монолог, где в шести фразах подряд повторялось словосочетание «акт самосожжения». После этого сеанса внушения Махфуз перешла к теме коррупции. В том же стиле апеллировала к массам йеменская активистка Тавакуль Карман.

На созданном сотрудниками US Institute for Peace портале Meta-Activism, где анализируется опыт актива «арабской весны», достаточно откровенно разъяснялась роль видеотрансляции горящей плоти как генератора синтонии: «Это наглядно, и это шокирует. Брутальность на снимках сделала зверство достоверным и произвела висцеральный (т. е. до ощущений во внутренних органах) эмоциональный эффект. Секрет прост: образ говорит сам за себя, и в мире, где кусочек контента является заразительным (viral), это все, что требуется. И это соответствует мощной культурной рамке». Топ-менеджеры «весны» не удержались от самопохвалы: они не только успешно применили п. 158 по Шарпу («предание себя стихии воды или огня»), но и воспользовались исламской культурной рамкой для поражения исламской же мишени с закреплением протестного стереотипа, в дальнейшем сметающего со сцены в том числе и «обезвреженные» религиозные политические силы.

В феврале 2013 года стереотип массового самосожжения был впервые воспроизведен в православной культурной рамке – в Болгарии, что осталось незамеченным в российских СМИ.

5.2. Эффективность манипуляции обществом

По определению Ричарда Шафранского (RAND Corp.), цель информационной войны – так повлиять на поведение противника, чтобы он не знал, что на него воздействовали, и принимал решения, противоречащие его собственной воле.

Линдон Ларуш разделил определение «агент влияния» (agent of influence) на четыре степени – по уровню посвященности в смысл собственной деятельности. Агент влияния 4-й степени – самый непосвященный, но самый активный – это оператор, занимающийся информационно-психологической обработкой родного «общества-мишени» за собственный счет, в качестве волонтера-энтузиаста. Удельный вес «агентов 4-й степени» в обществе-мишени можно считать критерием эффективности информационно-психологической войны.

Другим критерием эффективности ИПВ является резистентность (сопротивляемость) объекта воздействия. Как прямые эффекты мирового финансового кризиса, так и внешние информационно-психологические манипуляции застают врасплох нации с высокой степенью открытости – то есть деиндентификации в итоге отказа государства от идеологической деятельности и отсутствия духовно-смыслового контакта между обществом и властью.

Третьим критерием уместно считать степень инвалидизации (деформации) сообществ, представляющих источник авторитетадля массового сознания – правоведов, экономистов, экспертов, художественную интеллигенцию. Признаками высокой эффективности деформации профессионального сознания можно считать а) инверсию смыслообразующих образовательных программ (особенно курса истории), б) отказ от национального наследия в методологии и формирование псевдонаук на периферии классических дисциплин, в) засорение знаний мизантропической мифологией, г) вброс «глобальных» стандартов в законодательство, д) ретрансляция «глобальной повестки дня» государственными СМИ.

В обществе, деформированном суррогатной революцией, подвергнутые селекции элиты утрачивают проектное мышление, ограничивая планирование промежутками от одного внешнего кредита до другого или увлекаясь затратными проектами (сланцевый газ), еще больше втягиваясь в зависимость от внешних игроков. В свою очередь, население, утратившее социальный оптимизм, больше не связывает себя с будущим страны и становится «перекати-полем».

5.3. Поиски «ключа к России»

О намерениях распространения «революции 2.0» на Россию свидетельствовало:

а) включение Freedom House России в перечень стран, подлежащих «ненасильственной» революционной трансформации;

б) распространение программы «Интернет и демократия» Беркмановского центра Гарварда на русскоязычную блогосферу, с выявлением «уязвимых сообществ» и перспективных протестных лидеров;

в) заявление Хиллари Клинтон об открытии twitter-аккаунтов «для Китая, Индии и России на родных языках граждан этих стран»;

г) подбор кадров с опытом работы в России на ведущие должности в National Endowment for Democracy, National Democratic Institute и европейский офис Госдепа США;

д) выбор мест для создания «технических лагерей» для молодежных активистов в Вильнюсе и Тбилиси; включение Таллинского университета в программу Standby Volunteer Task Force; использование Прибалтики и Грузии в качестве тренинговых площадок оппозиции;

е) мобилизация черкесских диаспор для саботажа Олимпиады-2014.

Опыты использования организационного оружия 2.0 в России включают:

а) запуск новых совместных проектов между профильными центрами США (в частности, Cultural Change Institute Флетчеровской школы права Tufts University и Беркмановского центра Гарварда) и российскими образовательными центрами;

б) использование социальных сетей для мобилизации уязвимых сообществ – футбольных болельщиков, автовладельцев и др., и экологических кампаний для саботажа инфраструктурных проектов;

в) вовлечение «волонтеров» в имущественный шантаж и гринмейл;

г) право-левые эксперименты с «движениями имени числа» (31-е, 11-е), попытки идолизации случайных жертв;

д) упреждающее оспаривание итогов выборов через социальные сети;

е) дискредитация интеграционных инициатив России («оккупай Абай»).

Средства систематического воздействия на элиты:

а) соблазны равноправного статуса в престижных глобальных структурах;

б) нагнетание опасений перед конкурирующими цивилизациями Востока;

в) навязывание рецептов деиндустриализации под видом модернизации или диверсификации экономики;

г) запугивание провалами имиджевых проектов (Олимпиады 2014, ЧМ 2018);

д) шантаж имущественным и семейно-бытовым компроматом.

Средства систематического воздействия на массовое сознание:

а) трансляция политического и социального пессимизма с эксплуатацией темы «застоя», безысходности, духовного тупика;

б) дискредитация властных и церковных авторитетов; в) противопоставление уязвимых сообществ власти и друг другу;

г) муссирование исторических обид и претензий этнических меньшинств;

д) компрометация силовых структур;

е) фетишизация коммуникационных технологий;

ж) проповедь теорий катастроф и антииндустриальных предрассудков.

5.4. «Родимые пятна» российской оппозиции

Событийный контекст т. н. «болотного протеста» в Рос сии: а) решение правящей партии о поддержке В.В. Путина на новый президентский срок, б) выдвижение В.В. Путиным лозунга реиндустриализации и апелляция к трудовой этике, в) пересмотр военной реформы и ассигнования на модернизацию вооруженных сил, г) публичная заявка на полюсную субъектность Евразийского союза.

Мишени оппозиционной агитации 2011–2012 годов: а) В.В. Путин; б) правящая партия; в) государственные сырьевые корпорации; г) силовые структуры и юстиция, объединяемые с православным духовенством и патриотической общественностью в общий термин «мракобесие»; д) страны – партнеры России по Евразийскому союзу.

Средства идейно-психологической подготовки: а) трансляция постиндустриальной догматики во всем диапазоне «ценностей 1968 года» (OpenSpace.ru и др.), б) публицистическая и художественная дискредитация авторитаризма, адресованная «естественно левому» младшему поколению, в) экологическая и градозащитная агитация в «уязвимых точках», г) муссирование этнических противоречий, особенно проблемы Кавказа, д) выплеск имущественного компромата на власть и «околовластные круги».

Инструменты объединения: социальные сети Facebook и «ВКонтакте»; блогерские сообщества антикоррупционной специализации; новые web-СМИ, рассчитанные на молодежный контингент и уязвимые сообщества.

Социальный состав протестного актива в мегаполисах: а) представители уязвимых групп населения с предметными претензиями к власти, б) представители свободных профессий, в) представители «верхнего» офисного среднего класса.

Состав внесистемного ядра по убеждениям: а) левые самоуправленцы, б) национал-сецессионисты, в) левые либералы.

Квинтэссенция пафоса: антиавторитаризм, антимонополизм, самоуправление.

Новый образец – «турецкое лето». Квинтэссенция агитации: а) «меняется весь мир», б) «свобода важнее хлеба», в) прямая отсылка к 1968 году (де Голль – Путин).

Общие черты с революционизацией арабских стран: а) многолетний бэкграунд программного финансирования из наднациональных НПО, госструктур и фондов США и ЕС; б) идеологическое университетское партнерство в сфере «культурных изменений»; в) идентификация этнических и региональных «болевых точек»; г) выявление и вовлечение бизнес-контрэлит, в особенности – собственников СМИ и социальных сетей; д) исходное формирование внесистемного актива по «право-левому» принципу (радикальный политический спектр – «Другая Россия»); е) вовлечение лиц и сообществ, «отобранных» Беркмановским центром Гарварда, включая этнонационалистов, в том числе фанатов.

Отличия от других стран-мишеней: а) провал попыток вовлечения парламентских партий; б) провал попыток раскола доминирующих конфессиональных институтов; в) отсутствие рычага влияния через независимые профсоюзы; г) дезорганизованность бизнес-контрэлит; д) дефицит оппозиционеров-харизматиков.

5.5. Цивилизационный отпор

Россия в этой войне является особым объектом, поскольку, в отличие от других стран-мишеней, является не просто «территорией для переформатирования», а хотя и сильно ослабленным, но все же потенциально независимым «полюсом цивилизационного смысла». Факт того, что Россия не декларирует это сегодня явно, и то, что значительная часть ее элит не является носителем этих смыслов, стратегов мировой игры нисколько не дезориентирует – они, в отличие от немалой части российского экспертного сообщества, элит и интеллигенции, в наличии этого цивилизационного потенциала никогда и не сомневались.

Россия экономически и политически интегрирована в систему мировых отношений, поэтому необходимо рассматривать развивающиеся в ней процессы в контексте глобальных идейно-стратегических противоречий. При рассмотрении стратегий культурных и информационных войн важно все – и феноменология, и субстрат, и конкретные методы, и их техническая реализация.

Эффективный ответ на угрозы требует единого понимания их содержания, что актуализирует вопрос о совершенствовании понятийного аппарата общественных наук, используемого в праве, дипломатии, внутренней политике, вещании.

Приоритетные сферыцивилизационной (ценностно-смысловой, геополитической, информационно-психологической) обороны:

– профессиональные среды, которые обозначены в Национальной стратегии публичной дипломатии США как «агентства влияния» – законодательство и массмедиа, к таким ключевым средам уместно отнести также дипломатический корпус и экспертное сообщество (внешнеполитическое и экономическое);

– группы населения, которые в том же документе именуются «уязвимыми сообществами» (с особенностями самосознания, потребностей и ценностей);

– регионы, которые являются историческими мишенями геополитических игр.

Приоритетные направленияцивилизационной обороны:

– достижение согласия между властью и обществом о неотъемлемых ценностях и базовых смыслах цивилизации (оптимально через серию общенародных референдумов);

– реализация стратегии сбережения народа, включение всех стимулов демографического роста;

– пересмотр всех разделов права с позиции соответствия ценностям русской цивилизации и первостепенным гражданским правам, созвучным чаяниям большинства и интересам нации;

– обеспечение суверенитета системы образования с разработкой национальных стандартов для всех этапов и форм образования, в том числе принципов применения Интернета в обучении, соответственно национальной педагогической традиции и потребностям общенационального и регионального социально-экономического развития;

– политика экономической самодостаточности с долгосрочным социально-экономическим планированием в интересах большинства и механизмами преодоления социальной и региональной поляризации;

– пересмотр предназначения инновационной сферы, первоочередное стимулирование изобретательской деятельности в индустриальных отраслях, прежде всего в производстве средств производства;

– утверждение и внедрение критериев отбора и личной ответственности государственных служащих, в особенности в дипломатического корпусе;

– пересмотр всей системы государственного вещания (диапазон содержания, язык пропаганды, кадровая политика, качество экспертного пула), с возвращением образовательной функции, поддержка частных и общественных инициатив в сфере защиты и распространения цивилизационных ценностей в печатных и сетевых СМИ, включая блогосферу.

Запретительные меры в качестве защиты от информационных угроз довольно неэффективны. Единственное, что может противостоять чужим ценностям и смысловым атакам – уверенная собственная позиция. Такие инициативы, как закон об НКО, не являются адекватным решением данной проблемы (ведь влияние на культурные и социальные установки происходит не только и не столько через НКО, действующие в политическом поле). Нужно формировать собственную систему информационных каналов и общественных организаций, предлагающих свой взгляд, свою систему ценностей, свой экспертный анализ. Это дает возможность привлечь активную молодежь, тактических (в том числе зарубежных) интеллектуальных и политических союзников, которыми могут быть представители самых разных идеологических платформ, не согласные с диктатом глобализационной повестки дня.

Создание Евразийского союза как самостоятельного геополитического полюса – практическая реализация этой альтернативы. Это главный шаг в формировании миропорядка, отрицающего навязанную всем глобализацию.

2 марта 2011 года госсекретарь США заявила прямым текстом: «Мы ведем информационную войну». Мы полагаем, что речь идет о более масштабном явлении – о войне цивилизационных моделей, в которой действия американских структур являются лишь частью картины. Хотя формально атакам подвергаются конкретные политические режимы, элиты и бизнесы, настоящая борьба разворачивается за ценностно-смысловые ориентиры в предельной постановке вопроса (критерии добра и зла, понимание роли человека в мире и образ будущего).

Та откровенность, в последнее время – на грани беспрецедентной наглости, с которой всем странам и народам навязывается «единственно верный» миропорядок, связана в первую очередь с чувством абсолютного превосходства и уверенности в том, что никто и нигде не способен противопоставить этой универсальной парадигме собственную модель ценностей и образа будущего, обеспечить трансляцию принципов этой модели в разных форматах, на разных уровнях – политическом, общественном, культурном, массмедийном, обеспечить ее системную поддержку сообществом высокопрофессиональных государственных и негосударственных институтов.

Протестная социальная активность во всем мире отражает не только возможности мобилизации с помощью информационных технологий и феномен «виртуальной гиперсоциальности». Запрос на перемены (и готовность поддержать любого, кто предлагает перемены) вызван в том числе и реальным отсутствием адекватных ответов и стратегий по отношению к насущным проблемам со стороны традиционных институтов национальных государств. Это позволяет навязывать образ государства как врага для собственных граждан, в отличие от якобы демократичного и честного мира горизонтальных сетевых сообществ.

Поэтому в долгосрочной перспективе не «оборонительное» отстаивание суверенитета, а только создание конкурирующего «полюса смысла» – создание и защита своей модели человека, общества, системы смыслов и ценностей– способно дать России и другим государствам, не желающим поддерживать глобализационный миропорядок, шанс отстоять свою цивилизационную независимость.