Текст книги "Из Америки – с любовью"

Автор книги: Андрей Уланов

Соавторы: Владимир Серебряков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Воздушный порт Царское Село, Санкт-Петербург,
24 сентября 1979 года, понедельник.
Анджей Заброцкий

В Царскосельском аэропорту я находился третий раз в жизни. Первый раз я попал сюда в далеком детстве с отцом – уж не помню, как это вышло, – и это посещение почти не сохранилось в памяти. Второй раз – когда летел на учебу в Варшаву. В тот день, как назло, невиданная буря накрыла аэропорт Владивостока, и, чтобы не опоздать к началу занятий, мне пришлось ехать безумным кругом – скорым поездом из Уссурийска в Харбин, а оттуда уже самолетом до Питера (рейса на Москву пришлось бы ждать слишком долго), а оттуда в Варшаву. Естественно, что в Царскосельском мне тогда хотелось лишь одного – лечь и заснуть.

В этот раз я был настолько пришибленным, что не обратил на окружающую обстановку ровно никакого внимания. Я до сих пор приходил в себя от осознания того факта, что дело фон Садовица, казавшееся с виду таким обыденным и сулившее разве что очередную прибавку к жалованью лишней трешки, внезапно обернулось стремительным водоворотом, который подхватил меня, потащил и еще неизвестно куда выкинет.

Огромное табло под потолком мигнуло и сообщило, что посадка на вашингтонский рейс начнется через полчаса.

– Может, присядем на дорожку? – предложил я.

– Успеем еще насидеться, – усмехнулся Щербаков. – Как-никак десять часов лететь.

– Кстати, – вспомнил я. – А Мост мы увидим? Щербаков на секунду задумался.

– По-моему, нет, – ответил он, – если только трасса полета специально не проложена. Но мне кажется, что Мост будет гораздо южнее. Хотя давайте проверим.

Мы подошли к монументальному глобусу, установленному в центре зала под табло. Был он насколько велик, что верхушка шара находилась в добрых двух аршинах над моей макушкой, и увидеть Северный полюс нам помогало только то, что ось вращения медленно крутящегося глобуса была наклонена так же, как и земная ось.

– Вот смотрите. По дуге большого круга из Петербурга в Дублин получается, что мы будем пролетать над Швецией и Норвегией. А проливы и Мост останутся в стороне. Жаль, правда. Говорят, что Мост виден даже с орбиты.

– Жаль, – огорченно согласился я. – Когда еще такой случай представится.

Я поправил новенький пиджак, к которому еще не успел привыкнуть, и переложил кошелек из правого внутреннего кармана в левый. Точнее, начал перекладывать и замер на полдороге. Собственно, кошелек был почти пустой, поскольку увесистую пачку долларов я засунул в бумажник. Доллары нам выдали в управлении, благо оно меняло их на рубли по курсу более выгодному, чем официальный курс российского казначейства, и уж, конечно, куда более выгодному, чем искусственно завышенный курс американского федерального банка. Несмотря на все реформы Форда, инфляцию в США до сих пор пытались сдержать повелительными окриками свыше.

Однако кое-что в кошельке еще оставалось. И меня как раз осенила очередная гениальная мысль – а зачем, собственно, везти этот груз в Америку? Менять их по официальному курсу – невыгодно, а на черном рынке – рискованно, да и просто смешно – всего-то пятерка с мелочью, на американские деньги это будет долларов шестьсот. Куда проще потратить их, пока мы еще в России.

– Вы куда, Андрей? – окликнул меня Щербаков, когда я сорвался с места и как ошпаренный бросился в противоположный конец зала.

– Сейчас вернусь!

Надеждам моим суждено было сбыться. Одна из сувенирных лавочек торговала магнефонными дисками, более того, выбор был такой, что ему позавидовали бы иные рижские магазины. Я не покупал новых дисков с момента обзаведения автомобилем и сейчас просто разрывался на части.

В итоге я растратил все русские деньги, что у меня оставались: купил новый диск Высоцкого «Конец охоты на волков», большую часть которого я еще не слышал, хотя саму «Охоту с вертолета» уже давно крутили по радио, последние записи «Вавилона» и Меркулова и диск с довольно интересным названием «Новый взгляд». Меня сильно заинтересовало его содержание. Собрать на одном диске Маккартни, Баха, Лорда и Рахманинова – это должно быть нечто.

На последние десять копеек я совершил крайне патриотический поступок: приобрел специальный фломастер с изображением Кремля – из числа тех, которыми россияне расписываются в туалете Эйфелевой башни. Если повезет, оставлю свой автограф на тамошнем Белом доме.

Воздушный порт Царское Село, Санкт-Петербург,
24 сентября 1979 года, понедельник.
Сергей Щербаков

Чтобы зайти в самолет, мне пришлось выложить перед неулыбчивой девушкой не только билет, но и свой паспорт с визой – очевидно, она проверяла, не отправят ли меня из Вашингтона обратно тем же рейсом за счет компании. Заброцкого встретил такой же холодный прием, хотя хитрый Андрей улыбался девушке так умильно, как только мог.

На таможенном посту с нами приключился забавный казус. Подозрение бдительных чиновников вызвала почему-то сумка Заброцкого, которую тот не сунул в икс-просветник, а понес с собой. Оказалось, что там лежали магнефонные диски, купленные им в киоске на аэровокзале и сунутые в спешке куда попало. Невзирая на путаные объяснения моего товарища, таможенники перевернули сумку вверх дном в поисках контрабанды и уже начали поглядывать на мой чемодан.

– Ну вот, – бурчал Андрей, пока мы второпях преодолевали длинный коридор в посадочную зону, – все перекопали, все перепутали, дармоеды… Делать им нечего.

– Работа у них такая, – заметил я.

– Вам легко говорить, – пожаловался Андрей, – не ваш чемодан трясли.

– Ничего, – ободрил я его, – все позади. Теперь последний рывок – и нас ждут мягкие кресла, предупредительные стюардессы и девять часов лету до Вашингтона с посадкой в ирландской столице. Можете отоспаться.

– Думаете, я засну? – Заброцкий обреченно взмахнул рукой. – Я первый раз за границу лечу. Столько всего увидеть хочется – страшно сказать! Эх, жалко, мимо Моста пролетим…

– Заснете, – уверенно пообещал я. – Перелеты быстро приедаются. А не сможете – заставьте себя. В Вашингтоне мы будем к обеду, нам еще обустраиваться.

– Как – к обеду? – переспросил Заброцкий и тут же картинно хлопнул себя по лбу. – Ах да! Обгоним солнце?

– Именно, – кивнул я.

Похоже было, что из-за задержки на таможне мы вошли в самолет последними – за нашими спинами люк закрыли. Я окинул взглядом салон и поразился тому, что свободных мест почти не было. Даже странно: США – не самая значительная страна, вдобавок всего пять лет прошло со времени Трехдневной войны, так что русских там вряд ли обожают. А вот поди ж ты – летают люди, значит, надо им.

Места наши, к вящему восторгу моего спутника, оказались у стены. Андрей немедленно занял то, что у иллюминатора, мне досталось второе. Я не возражал; мне по опыту было известно, что полет в стратосфере проходит совершенно одинаково, летите вы из Верного в Москву или из Питера в Вашингтон.

Я откинулся в мягком кресле, подвигал спинку, пока не стало совсем удобно, машинально улыбнулся стюардессе. Негромкий гул возвестил о том, что могучие турбины набрали обороты. Салон чуть качнулся, и взлетная полоса за иллюминатором поплыла влево.

Самолет компании «РВТ», рейс 478
Санкт-Петербург-Дублин-Вашингтон,
24 сентября 1979 года, понедельник.
Анджей Заброцкий

Момент отрыва от земли я скорее угадал, нежели почувствовал. За иллюминатором плавно проплыл аэродром, а затем набирающий высоту самолет нырнул в плотный серый туман облаков. Полминуты – и мы уже были наверху, там, где сияло солнце и громоздились друг на друга белоснежные облака.

Я оторвался от иллюминатора и откинулся на спинку кресла.

– Сергей, я вам сейчас буду нужен?

– Зачем? – усмехнулся Щербаков, перебирая бумаги. – До Америки можете спать спокойно.

– Я спать не собираюсь. А вот музыку…

– Да ради бога. Слушайте себе на здоровье.

Тяжелые мягкие наушники наглухо отрезали меня от звуков окружающего мира. Да, на комфорте межконтиненталов «Сикорский» не экономит. Я вставил пластинку, нажал «пуск» и закрыл глаза.

 
Те, кто были, по-моему, сплыли,
А те, кто остался, спят,
Один лишь я сижу на этой стене
(Как свойственно мне).
Мне сказали, что к этим винам
Подмешан таинственный яд,
А мне смешно: ну что они смыслят в вине?..
 

Забавно, как устроено человеческое сознание. Ему обязательно нужен какой-нибудь зримый внешний символ для того, чтобы осознать происходящее. Не тогда, когда мы получили распечатку с данными по фирмам, не тогда, когда нас доставили в Питер, словно сверхсекретный груз, и даже не в кабинете щербаковского начальника, а именно сейчас, после того, как Россия осталась позади, а впереди… пожалуй, только господь знает, что у нас впереди, я вдруг понял, что вся моя жизнь разделилась на до и после.

До – малыш Анджей делает первый шаг и валится с табурета, у самого пола подхватываемый папиными руками, такими большими, сильными, надежными. До – первые друзья, до – первая любовь, пока еще безответная. До – учебный лагерь Памирского горнострелкового, где рванувшаяся страховка вырвала клин и я закачался над пустотой, больше всего боясь почему-то глянуть вниз. Все это – до.

Смешно получается, Анджей. Ты так старался обмануть судьбу. Не пошел в летное, по стопам деда, отца и старшего брата. Не остался в полку на действительной. Ты не хотел быть маленькой пешкой, которую посылают в такую нужную, но такую бессмысленную игру. А судьба тебя все равно достала. Не мытьем, так катаньем.

Мы все – солдаты великой империи. Я, Щербаков, Старик, этот… фон дер Бакен. Все.

И ты прекрасно знал, что тебя ждет, унтер третьего резервного Уссурийского егерского полка. Забытый всеми клочок чужой земли в африканских джунглях, нескончаемый дождь, а кругом – ржавые гильзы без маркировки и такой же проржавевший короткий автомат с толстым стволом-глушителем, прозванный «гадюкой» за тихое свистящее шипение, в которое он превращает сухой треск выстрела.

А вот тот, длинный, вон за тем стволом, – он считался лучшим взводным во всей парашютной дивизии «Викинг». И когда он шел по улочкам родного Кельна – пятнистая форма, зеленый берет, – все окрестные мальчишки сбегались поглазеть на него. А этот, рыжий, его целых два раза представляли к Кресту Виктории. Но оба раза так и не вручили. В первый раз – за пьяную драку в ливерпульском пабе, а второй – за то, что, вернувшись с задания, он поднялся в рубку эсминца и на глазах у всей вахты так врезал полковнику из МИ-6, что три новых зуба полковника пришлось оплачивать из британской казны.

И давно уже снова зарос джунглями обгорелый фундамент научного центра, и офицеры всех штабов давно забыли координаты и центра, и того уголка джунглей, где схлестнулись в коротком, отчаянном бою их отборные пешки. И подшито к сданному в архив делу копия извещения: «Погиб, выполняя долг перед Отечеством».

А где оно, мое Отечество? На гранитных набережных Санкт-Петербурга? На засыпанных снегом улицах Уссурийска? Или на варшавских площадях?

– Шагай вперед, пешка! – скомандовали мне. – Если ты дойдешь до восьмой линии, ты, конечно, не станешь ферзем. Но, может, тебе позволят снять вражеского короля. Ведь королей бьют именно пешки, как бы это ни не нравилось королям.

Глава 13

«ВАШИНГТОН ПОСТ»,

24 сентября 1979 года

«Вчера в Мемориальном госпитале после долгой и продолжительной болезни скончался видный политический деятель, на протяжении многих лет служивший представителем США в Китайской республике, кавалер многих орденов Поль Аарон Майрон Энтони Лайнбержер.

Бессменный посол Соединенных Штатов в Кантоне был одним из тех, кто сохранил влияние нашей державы в этой части света. Его сорокалетнему беззаветному служению американской дипломатии мы обязаны долговременными дружескими связями нашей страны с Гоминьданом, не прервавшимися даже во время катастрофической Трехдневной войны. Человек острейшего ума и энциклопедического образования, свободно владевший шестью языками, он снискал себе славу не только на политической арене, но также получил известность как романист, создавший под псевдонимом Феликс Форрест блистательный цикл «Троевластие», адаптирующий для современного читателя классические древнекитайские романы.

Уйдя в отставку через год после завершения Трехдневной войны, Поль Лайнбержер читал лекции по азиатской политике в Институте международных отношений имени Джона Хопкинса. Однако тяжелая болезнь почек не позволила ему до конца отдаться преподавательской деятельности.

Похороны состоятся 28 сентября на Мемориальном кладбище при участии представителей Государственного департамента. Соболезнования просим направлять супруге покойного Женевьеве Лайнбержер».

Вашингтон, округ Колумбия,
24 сентября 1979 года, понедельник.
Кейтлин Тернер

Я с ненавистью посмотрела в зеркало. Зеркала – они как факсимильные машинки. То, что видится, имеет к оригиналу ровно столько отношения, чтобы проглядывало смутное сходство. И не больше. Так бы и врезала чем-нибудь тяжелым в эту стекляшку, за которой маячит усталая кислая рожа в рамочке из обвислых волос, хмурая, как осеннее утро за окном женской туалетной Главного управления полиции округа Колумбия.

– Ну, и что делать будешь? – поинтересовалась я у мерзкого отражения. – А, офицер по связям с общественностью? Образцово-показательная полицейская женщина?

Вот именно, что показательная. Чтобы было кого показывать старым козлам и молодым жеребцам. Отвлекающий такой маневр. «Лучше поговорите с Кейт, она у нас все знает…» Нужны им мои знания, как быку сковородка. Замуж надо было выходить, дура, пока детские розовые мечтания из головы не выветрились. Сидела бы дома, горя бы не знала… Разве что с детьми, будь они неладны, никогда не умела с детьми обращаться… Опыт нужен… А сейчас ты кто? А никто. Связь с общественностью. А лет через пять, когда показывать тебя станет уже совершенно стыдно, поставят на твое место очередную молоденькую дурочку в свежей боевой раскраске, а тебя – в архив. Папки перебирать. До конца жизни. Вот и вся твоя карьера и все твое, долбана мать (господи, как же приятно выругаться хоть про себя!), высшее юридическое образование.

Опомнилась я, только когда занесенная для удара сумочка пискнула, раскрылась и ее стошнило на пол косметичкой. Во все стороны брызнули перепуганные щеточки, флакончики, тюбички, забиваясь по углам. Я оглянулась, и по щекам, смывая только что наложенную раскраску, призванную скрыть последствия прошлой ночи, проведенной за чтением одного особенно мерзкого уголовного дела, покатились крупные слезы – не то от горя, не то от смеха.

– Прекратить! – сказала я себе лучшим командирским голосом. Но получилось все равно жалко. Женщина со смазанной косметикой не может выглядеть иначе, как жалко. Уж лучше тогда выставить на всеобщее обозрение и сиреневые мешки под глазами, и подвальную бледность. Я встала на колени и покорно принялась собирать раскатившиеся гримировальные принадлежности. Слезы капали сами по себе, вне всякой связи с моим настроением.

– Прекратить! – Уголки рта были тяжелые, как гири. Но я все равно подняла их к ушам. Глянула в зеркало. Брр…

В результате к боссу я опоздала – пока смывала старую косметику, пока наносила новую. И, хуже того, явилась в совершенно расстроенных чувствах. А в таком состоянии ко мне подходить опасно.

Я распахнула дверь, вошла, шлепнулась в кресло и одарила капитана Стивенса своим лучшим взглядом «вамп».

На Стивенса это не произвело никакого впечатления. Сколько я знаю, он такой подкаблучник, что в сторону других женщин боится даже глянуть, чтобы жена, не дай бог, не прознала.

– Ну и кто к нам пожаловал на этот раз? – поинтересовалась я сладенько. – Техасский конгрессмен? Сенатор из Поданка? Или сам мэр нашего любимого города соблаговолил посетить наш скромный участок?

Капитан оторвался от разложенных на столе бумаг и злобно посмотрел на меня.

– Что вы себе позволяете, Тернер? Я что-то не припоминаю, как разрешил вам войти. Или вас уже назначили шефом вашингтонской полиции, и только я об этом еще не слышал?

– Поверьте, капитан, когда шефом полиции назначат меня, вы узнаете об этом первым. Все намного проще. Я нарываюсь на очередной выговор. Решила их коллекционировать. Когда-нибудь издам, получу бешеный гонорар и поеду на Кубу ловить акул. Ну так кого я должна эскортировать на этот раз?

Босс ухмыльнулся. Мне стало страшновато. Если капитан Стивенс улыбается, значит, у кого-то умерла любимая бабушка.

– На этот раз, – Стивенс выцеживал слова, точно загонял гвозди в крышку моего гроба, и с тем же непередаваемым наслаждением, – мы поручаем вам особое задание. Сегодня после обеда к нам прибывают двое коллег. – Капитан сделан паузу. – Рейсом из Сент-Петербурга.

Я попыталась привести мысли в порядок.

– Питерсбурга?

– Нет. Сент-Петербурга. Столицы Российской Империи.

– Русские?!

– Русские, – подтвердил капитан, ухмыляясь еще шире.

– Вы серьезно?!

– В отличие от вас, офицер, я не расположен шутить, – съязвил капитан. – На нашем управлении висит пять серийных убийств, и мне хватает забот и без вас.

– Какое счастье, что вы не подозреваете меня в совершении этих убийств, – огрызнулась я.

– Совершенно верно, – в тон мне ответил капитан. – А знаете, как я догадался? Все пять жертв убиты из револьвера двадцать второго калибра, а не противотанковой ракетой.

– С…пасибо. – Когда-нибудь Стивенс захлебнется собственной желчью. Только вот свидетелей при этом не останется, потому что такой концентрации злобства обычному человеку не перенести.

– Прибывают… – капитан покопался в бумагах, – как я сказал, двое. Энджей Забротский, детектив уголовной полиции, и… – последовала еще одна театральная пауза, – и Серж Ст… Сч… – Капитан встряхнул головой и попробовал еще раз: – Шчербакоф.

– Щербаков, – поправила я.

– Что?

– Щер-ба-ков, – повторила я по слогам.

– Когда мне потребуется ваша помощь, я о ней попрошу, спасибо. А то, что вы знаете русский, мне и так известно. – Капитан потер лоб. – Так о чем я? А. Мистер Шчербакоф работает на русскую охранку. Чему соответствует его чин, я так и не понял. Сами разберетесь. Видимо, некрупная, но все же шишка.

– А что им надо? – поинтересовалась я. Капитан бросил мне туго набитую папку.

– Вот все, что вам положено знать. Разберетесь. Свободны. До обеда. Из аэропорта русских доставит шофер их посольства. О времени прилета узнаете в справочной. И… – капитан вперился в меня гипнотическим взором, – чтобы без глупостей. Сверху поступило указание – оказывать этим двоим всемерное содействие.

– А это как? – неосторожно спросила я.

Капитан Стивенс медленно поднялся из-за стола. Сделать это величественно он никак не мог – пришлось прогнуться, чтобы водрузить на столешницу нажитое годами кабинетной работы брюхо.

– А это так! – рявкнул он. – Если они захотят пойти в бордель – вы поведете их в бордель! Если захотят посмотреть Белый дом – покажете Белый дом! Им можно все и еще чуть больше. Ясно?

– Ясно, – покорно ответила я.

Вашингтон, округ Колумбия,
24 сентября 1979 года, понедельник.
Сергей Щербаков

Самолет вырулил с посадочной полосы и медленно, торжественно, как императорская карета, подкатил к аэровокзалу.

– Вот мы и приехали, – задумчиво отметил Заброцкий.

Я в который раз подивился человеческому умению подмечать очевидное. Ну, приехали, а дальше что?

Воздушный порт города Вашингтона, гордо носивший имя президента Рузвельта – не Теодора, конечно, а Франклина, – не произвел на меня впечатления. Было похоже, что я прибыл не в столицу мировой державы, а куда-нибудь в Дальний – помнится, там точно такое взлетное поле, занесенное пылью, и неновый аэровокзал – не то чтобы обшарпанный или тем паче рассыхающийся по швам, но словно бы изрядно постоявший на своем месте. Правда, в Дальнем не было самолетов со всех концов света – только российские, «Маньчжоу Тяньхе» и японские. А здесь… Пока самолет тормозил и разворачивался, я насчитал два десятка машин из разных стран. Большинство – британские, канадские и мексиканские, но попадались флаги со всего мира: Франция, Италия, был даже один германский самолет с молотом на хвосте и невероятной дряхлости туполевский «Вихрь», украшенный индийской оранжевой свастикой. «Теософы приехали», – ни к селу ни к городу подумалось мне, и я тихонько фыркнул.

От самолета к аэровокзалу идти пришлось пешком по взлетной полосе, но между двух редких цепей морских пехотинцев. Я знал, что им поручена охрана посольств Соединенных Штатов за рубежом – сам не раз видел их в карауле ворот Белого барака в Питере, – но не предполагал, что и население США от зловредных иностранцев тоже защищает самое боеспособное подразделение армии страны. Даже президент Форд, урезавший военные расходы втрое, не осмелился сократить их численность.

Хотя, на мой взгляд, гораздо выгоднее было бы построить, как в том же Царскосельском, обыкновенный терминал с крытыми переходами. И безопаснее – безумный блеск в глазах морпехов наводил на мысль, что они только и мечтают о том, как бы пристрелить кого. В самом деле – чем им еще заняться в охранении?

Прием, устроенный нам на таможне, был не менее прохладным. Пассажиры послушно становились в очереди – очевидно, большинству процедура досмотра была не в новинку. Мы с Анджеем, пометавшись немного, пристроились в очередь к стойке, за которой восседал мрачный толстяк в кителе. Фуражку таможенник повесил на спинку стула.

Очередь двигалась медленно, под шарканье ног и тягостные вздохи. На меня ощутимо повеяло присутственным местом, и я опять вспомнил Царскосетьский аэровокзал. Простор, чистота; снующие вокруг услужливые носильщики с их вечным «позвольте-с…» – и только успевай указывать, куда поставить свои чемоданы: отнесет мигом; степенные уборщики с гудящими пылесборниками; и постоянный веселый, деловитый гул. Здесь такая тишь, что каждый вздох отдается эхом под гулким сводом; колонны почему-то хромированные, зеркальные, а зал похож на ярмарочную комнату смеха; и пахнет отчего-то затхлостью, хотя вроде бы гуляют вокруг сквозняки.

Наконец мы добрались до стойки. Я пошел первым, решившись принять удар на себя.

Таможенник долго изучал мой паспорт, еще пару минут сличал фотографию с лицом, визу глядел на просвет, выискивая водяные знаки, и наконец неохотно признал, что я имею законное право въехать на территорию Соединенных Штатов Америки и оставаться на указанной территории аж целых три месяца.

– Что везете? – спросил он, кидая подозрительные взгляды на мой чемодан.

– В чемодане – личные вещи, – ответил я, – в сумке – документы.

Таможенник пожевал губами, изображая томительную работу мысли.

– Чемодан – на ленту, – скомандовал он.

Я помедлил чуть-чуть, ожидая, что сам таможенник и займется перетаскиванием, нельзя не признать, довольно тяжелого баула. Ничего подобного не произошло. Толстяк как продолжал гнуть свой табурет к земле, так и не оторвался от него; только взгляд его становился с каждой секундой все мрачнее. Я покорно поднял чемодан и водрузил на ленту. Механизм, как и следовало ожидать, протестующе взвыл и чихнул. Меня начинал разбирать смех, хотя как раз неуместного веселья мне следовало бы избегать – вряд ли чиновник наделен чувством юмора.

Просветив икс-лучами внутренности баула, толстяк с сожалением констатировал, что вещи там лежат и вправду личные и отобрать что бы то ни было не удастся. Повезло – рядом уже громоздилась изрядная горка предметов, на мой взгляд, совершенно безобидных – фотоаппараты, радио, магнефонные пластинки (с записями непристойного содержания, надо полагать), еще какое-то барахло.

Только после этого я смог наконец проследовать мимо бдительного цербера. Не успел я миновать прорисованной на полу пунктирной линии, отмечавшей границу таможенной зоны, как меня нагнал голос толстяка:

– Эй, стойте.

Я остановился.

– А сумку?

Я грохнул чемодан о землю, вернулся и шлепнул на стойку перед таможенником эластиковую «под кожу» сумку с документами.

Официальное разрешение на ведение следствия по делу об убийстве вызвало очередной приступ причмокивания и пожевывания губ. Я всерьез начал опасаться, что сейчас толстяк примется исследовать документ на предмет подлинности, а то и того веселее – пошлет на экспертизу, но обошлось – бумага с одноголовым орликом заняла свое место в папке.

Рука американского таможенника уже поднялась было отодвинуть выпотрошенный кофр, как неожиданно дрогнула.

– А эт-то еще что? – поинтересовался толстяк опасным голосом.

«Этим» был копеечный календарик из серии «Памятники Российского искусства», который я захватил с собой на тот маловероятный случай, если мой хронометр Буре не выдержит американского климата и перестанет показывать число, день недели и фазу Луны.

– Календарь.

– Конфисковать придется, – ехидно заключил таможенник.

– За что?! – не выдержал я.

– За нарушение закона о безнравственности, – пояснил толстяк. – Видите – голая женщина нарисована. Непорядок.

– Это репродукция картины Маяковского «Женщина на закате», – терпеливо попытался объяснить я. – Шедевр живописи.

– На закате, на рассвете – какая разница? Раздетая ведь. Впрочем… – таможенник ехидно прищурился, – можете оставить себе, предварительно заклеив непрозрачной лентой.

Он помахал рулоном клейкой ленты вроде той, которой заматывают посылки на почте.

– Нет, спасибо, – ответил я вежливо. – Можете забрать. – И добавил по-русски: – Набокова на вас нет, лицемеры хреновы!

– Что-что? – переспросил таможенник.

– Ничего, – невинным голосом отозвался я. Потом дрожащими руками подобрал чемодан, вышел за пунктир и уже оттуда проорал на весь зал:

– Счастливого онанизма!