Текст книги "Люди в голом"

Автор книги: Андрей Аствацатуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Первое апреля

За грибами… Или правильнее «по грибы»? В любом случае, если отправился в лес, то надо остерегаться поганок. Мне иногда кажется, что студенты меня остерегаются. Почему? Что я такого им сделал? Подхожу к зеркалу… Все понятно. Усталый человек-поганка. Голый человек на голой земле. И безо всякой частной собственности. Всего-навсего – человек-поганка. В руках – кондуит, в голове – Швамбрания, страна вдохновенной мечты романтического переростка. Такого стоит поостеречься. Может испортить любое грибное рагу. Но, слава богу, таких, как я, немного. В лесу еще остались вполне съедобные грибы.

Моя добрая знакомая Елена Петровна – женщина чрезвычайно чувствительная. Она занимает должность профессора на одной гуманитарной кафедре крупного питерского вуза. Студентов очень любит. Называет их «детьми». Кстати, в Смольном, где я работаю, среди преподавателей тоже существует такое поветрие. Называть студентов «детьми». С легкой руки нашего шефа, Николая Евгеньевича.

– Коллеги! – часто говорит он нам. – Не забывайте вовремя обеспечивать наших детей всеми материалами, необходимыми для чтения и подготовки к занятиям!

Мы, преподаватели, с какого-то момента стали копировать эту манеру любимого шефа.

Особенно Саша Погребняк.

– Как тебе дети на первом курсе? – спрашивает он меня обычно в начале осеннего семестра и, не дождавшись ответа («ты извини, старик, мне на занятие бежать, так что на ходу и очень коротко»), говорит: – А у меня четыре замечательных ребенка. И даже один мальчик. Очень толковый.

Я в ответ обычно киваю, всем своим видом выражая неподдельный преподавательский интерес.

Дети – это важно. Дети – цветы жизни. Молодая поросль. Застрельщики будущего. Словом, те, в чьи руки попадет воздвигнутое нами здание.

Правда, иногда случается, что кое-кто из «детей» оказывается старше своего преподавателя.

В середине 90-х я работал в Институте иностранных языков. И там одним из моих подопечных был весьма солидный товарищ, доцент Морской академии. Звали его Александр Петрович. Зачем-то он решил получить гуманитарное образование.

На мои лекции он приходил в форме капитана второго ранга. Всегда садился за первый стол.

Если я по какой-то причине откладывал занятие и праздно стоял у окна или читал книгу, Александр Петрович принимал меры. Сначала он выжидающе смотрел на меня. Потом поворачивался и строго оглядывал тихонько перешептывающихся девушек, сидящих у него за спиной. Девушки испуганно замолкали. И, как бы заручившись их негласной поддержкой, обращался ко мне:

– Пора уже, Андрей Алексеевич, так сказать, начинать!

А я, длинноволосый, худой, двадцатитрехлетний юноша в драных джинсах, мог выдавить из себя только невразумительное «ага».

(Оно, как вы понимаете, подразумевало:

– Товарищ капитан второго ранга! Преподаватель к лекции готов! Разрешите начинать?!

– Начинайте!)

Александр Петрович открывал пузатый портфель советских времен и, подмигнув соседке, шепотом говорил:

– Произведем досмотр личных вещей.

Из портфеля он извлекал тетрадь и авторучку, которой негромко щелкал, подавая сигнал, что готов начать вести конспект.

Александр Петрович слушал мои лекции два семестра и ни разу ни одной из них не пропустил.

На экзаменах мы оба очень волновались и краснели.

Разговаривали почему-то шепотом.

У Елены Петровны, женщины средних лет, подобных проблем никогда не возникало. Преподавать она начала сравнительно поздно. Студенты всегда были моложе ее и действительно годились ей в дети. Все они, даже самые отъявленные лодыри, ощущали ее мягкую материнскую заботу. Их проблемы Елена Петровна, как человек удивительно добрый и чувствительный, неизменно принимала (и принимает по сей день) близко к сердцу.

Однажды весенним утром в ее квартире раздался телефонный звонок.

Все ранние телефонные звонки почему-то кажутся неприятными и резкими, особенно когда ты еще спросонья, а на часах семь утра.

– Елена Петровна? – вежливо осведомился в трубке мужской голос.

– Да… – сонно отозвалась Елена Петровна.

– С вами говорит дежурный РУВД города Пушкина старшина Пилипчук!

В голосе старшины Пилипчука Елена Петровна уловила сильный украинский акцент с затвердевшими, как позапрошлогодний мармелад, согласными звуками и стершимся до неузнаваемости «г».

– Я вас слушаю, – встревожилась Елена Петровна.

Сон как рукой сняло. Будто холодной водой из ведра окатили.

Когда тебе с утра звонят представители власти, это, как правило, ничего хорошего не предвещает. Скорее всего что-то случилось, и ты в этом виноват. Забыл заплатить за квартиру. Залил соседа. Машину припарковал в неположенном месте. Или твой пудель укусил персонального пенсионера.

Тут главное – не суетиться и не пугаться раньше времени. Может, все не так уж страшно. Власть – она ведь существует только за счет своей непредсказуемости.

Вот моего отца в таких случаях всегда охватывает паника.

Как-то раз ему позвонили «оттуда».

«Откуда?» – спросите вы.

«Оттуда, – скромно потупив взор, но с некоторой твердостию в голосе отвечу я. – Сами знаете».

Отец страшно разволновался.

И, как вскоре выяснилось, совершенно напрасно.

Официальный голос сообщил ему, что научный сборник, который отец подготовил (отец выслушивал все это в страшной тревоге и совершенно не мог сосредоточиться на том, что ему говорили)… так вот… этот сборник понравился «наверху».

– И наше министерство, – торжественно продолжал голос, – распорядилось увеличить причитающийся вам гонорар. Теперь скажите, куда и в какое время вам подвезти деньги?

Отец замешкался:

– Деньги? Какие?

– Гонорар…

– Сюда… – растерянно сказал отец.

В трубке выжидающе молчали.

– Или нет… Я это… сам приеду… Или, знаете, может, все-таки лучше вы… сумма большая…

– Очень хорошо. Я запишу адрес.

Как видите, ничего страшного не произошло.

И напрасно папа так волновался.

Кстати, это свойство папиного характера устраивать панику в непредвиденных ситуациях передалось и мне.

А Елена Петровна никогда не паникует.

Упоминание милицейского звания (вы еще помните, о чем я?) ее нисколько не смутило. Но слегка насторожило.

– Я вас слушаю, старшина Пилипчук, – сказала она, окончательно проснувшись.

– Дело вот в чем… Вчера в три часа ночи на территории Пушкинского парка нашими сотрудниками были задержаны две девушки: Ольга Гаврошина и Кира Булыкина. Вы меня слышите?

– Да-да… – торопливо ответила Елена Петровна. – И что? Что с ними?

– Так вот, – монотонно продолжал Пилипчук, – докýментов, удостоверяющих личность, при них не оказалось. Девушек отправили в ближайшее отделение милиции, где они сообщили, что опоздали на последнюю электричку, а в Пушкине оказались якобы потому, что проходили музейную практику и потом пошли в парк по грибы. Они дали нам ваш телефон, Елена Петровна, и сказали, что вы можете подтвердить эту информацию.

– Да-да! Подтверждаю! – встревоженно заговорила Елена Петровна. – Это действительно наши девочки. Простите, как вас по имени-отчеству?

– Иван Акимыч.

– Иван Акимыч! Это в самом деле, мои студентки! Отпустите их, пожалуйста!

– К сожалению… – тут старшина Пилипчук замялся, – мы вынуждены их задержать и провести расследование. Грибы будут конфискованы…

– Господи! Какие грибы? Какое еще расследование?! – удивилась Елена Петровна. – Девочки случайно опоздали на поезд! Они, наверное, перепуганы! Иван Акимыч! Я профессор! Я за них ручаюсь!

– Видите ли, Елена Петровна… – Тут Елена Петровна почувствовала, что с ней разговаривают снисходительно-утешительно, как с маленькой. – На территории парка ночью появляться категорически запрещается. В целях безопасности старинных построек и, как говорится, зеленых насаждений. Девушки ваши нарушили закон и должны понести ответственность.

– Ответственность?! – испугалась Елена Петровна.

– Да. Кроме того, у нас произошло несколько краж. Надо выяснить, не причастны ли…

– Кто?! – перебила его Елена Петровна.

– Ваши девочки.

– Мои девочки!? – задохнулась Елена Петровна. – К кражам? Да как вы… Хорошо, – успокоилась она. – Что же вы собираетесь с ними делать?

На том конце трубки повисла пауза.

– Ну… пока мы их задержим на трое суток… до выяснения обстоятельств.

– Как «на трое суток»?! – не поверила Елена Петровна. – Иван Акимыч! Миленький! Это недоразумение! Я знаю Олю и Киру три года. Это хорошие девочки. Они ни в чем не ви…

– К сожалению, мы их отпустить не можем. Спасибо за сотрудничество, Елена Петровна, и всего доброго.

– Стойте! – закричала Елена Петровна. – Вы не смеете так просто бросать трубку! Слышите! Я профессор! Я найду на вас управу!

– Елена Петровна! – услышала она в ответ. – Вам же ясно сказали, что разговор окончен.

– Да вы… Вы знаете, кто вы?! – крикнула Елена Петровна, окончательно потеряв самообладание. – Сволочь вы!

В трубке послышалось сдавленное хихиканье.

А потом молодой женский голос произнес:

– Елена Петровна! Не переживайте! С Первым апреля!

– У дуры! – в сердцах сказала Елена Петровна и хлопнула телефонной трубкой.

На часах четверть восьмого. Нужно было одеваться и ехать в университет, чтобы не опоздать к первой паре к юным грибникам-практикантам.

Часть вторая

Эпический гений и злодейство

Литературные лентяи, такие как вот я, избегают сочинять романы и повести. Крупные и полукрупные формы отпугивают своим женским плодоовощным изобилием, потому что они требуют долгой изнурительной пахоты.

А если я быстро устаю?

Если я не герой-любовник?

Не садовник?

Не цветок?

И одиноко сижу в темнице собственной квартиры (ее, кстати, давно пора ремонтировать)?

Что тогда остается? Одно сплошное безденежье и зависть к более успешным коллегам по перу.

Да и к каким еще коллегам?

Тем, которых по телевизору показывают? И которым премии вручают?

Я им не ровня…

Куда там…

Они так ловко пишут. Так бодро.

А вот мне даже простой сюжет толком не удается.

Хотя, знаете, было время, я мог сочинять сказки. Мне тогда исполнилось пять лет, и я еще читать толком не умел. Приходилось просить маму за мной записывать. Мама в таких случаях вздыхала – ей казалось, что у дочери академика более высокое предназначение в жизни, – вздыхая, долго искала письменные принадлежности. Потом устраивалась в крошечном гэдээровском кресле и, раскрыв толстую тетрадку на коленях, начинала выжидательно постукивать по ней ручкой. А я, увидев, что она готова, тут же безо всякого смущения принимался торопливо рассказывать очередную сказку, которую, как правило, сочинял экспромтом. Мама за мной старательно записывала, иногда прося уточнить некоторые детали.

– Дыхнул, значит, Змей Горыныч в Ивана-царевича огнем, – говорил я, – и тот от него сразу отлетел на десять метров.

– Именно на десять? – участливо переспрашивала мама. – Ты хорошо подумал, Андрюша? Может быть, достаточно трех? Давай напишем лучше «три». Все-таки Иван-царевич… как-никак герой.

– Ладно, давай, – соглашался я. Мне было приятно, что мама проявляет интерес к моему творчеству.

Я решил сочинять собственные сказки, потому что те, что были в книжках, меня решительно не устраивали. В них все казалось скучным, нечестным и вызывало протест. Заранее было ясно, что положительные герои, эти наглые, смекалистые зайчики, белочки, коньки-горбунки, всякие там Иванушки-дурачки, Иваны-царевичи, скучные златовласки, белоснежки и василисы победят, в конце концов, злобных лис и волков, страшных великанов, разбойников, людоедов, победят Горыныча, и даже Кащея (а он так старался, так хитро прятал от посторонних свою смерть!). В реальной жизни дела обстояли примерно так же.

Помню, Лариса Пална, воспитательница в детском саду, нам рассказывала про то, как добрые рабочие и крестьяне прогнали злого старого царя, а вслед за ним – министров-капиталистов. Я очень удивлялся, почему их прогнали по очереди, а не одновременно. И вообще не мог понять, откуда эти лиходейщики взялись, хотя с какого-то момента догадался, что, видимо, враги прибывали к рабочим и крестьянам поочередно и совершали свои злодейства тайно, пока их, наконец, не разоблачили. Еще она нам читала вслух сказки про Чиполлино и про Буратино.

Я слушал воспитательницу и всегда оставался недоволен. Победители вызывали у меня почему-то раздражение, а вот побежденные, наоборот, – сочувствие и жалость. Я жалел старого царя, которого прогнали. Жалел министров-капиталистов. Жалел сеньора Помидора, которого Чиполлино, этот луковый деревенщина, заставил плакать. Жалел Карабаса-Барабаса, которого обманул и обокрал деревянный длинноносый выскочка, тупой, как дрова.

И вот я захотел восстановить справедливость и помочь злодеям. В моих сказках все было наоборот. Отрицательные персонажи давали решительный отпор положительным. При этом положительные персонажи действовали подло, нападая на отрицательного всей гурьбой. В свою очередь, злодей у меня сражался в одиночку против ватаги честных, добрых, доблестных героев и непременно побеждал. Иногда, впрочем (тут я, как истинный сказитель, отдавал дань традиции и реализму), он погибал в неравной схватке, но всегда успевал убить или съесть кого-нибудь из своих недругов. Особенно доставалось всякой нахальной живности, которая была на побегушках у этих Иванушек и Василис, прислуживала, подзуживала, подсказывала, подобострастно суетилась, повсюду совала свой хитрый нос или глупый клюв. Этих волшебных помощников я карал безо всякой жалости, прямиком отправляя в пасть хищнику.

Моя фантазия была неистощима, но маме это, похоже, с какого-то момента стало надоедать. Она все чаще прерывала мою диктовку, как правило, в самом захватывающем месте, говорила, что «дела» и что «некогда».

Как-то раз вечером, когда отец вернулся с работы, мама со словами: «Леша, я сейчас тебе кое-что покажу», – достала из ящика письменного стола тетрадь, куда заносила все мои сказки, и прочитала одну из них ему вслух. Помню, как оба давились от хохота. Отсмеявшись, отец нахмурил брови и сказал, чтоб мама «прекратила издеваться над ребенком», а мне посоветовал выбросить из головы всякие глупости и «заняться делом». Каким «делом» я должен был заниматься пяти лет отроду, отец не уточнил. Но с тех пор со сказками было покончено раз и навсегда. У меня появилось стойкое отвращение к сочинительству, особенно если нужен сюжет.

Так погасили тот эпический огонь, который едва начал во мне разгораться. Ну не то чтобы разгораться, но, по крайней мере, мерцать.

Я в последнее время все чаще думаю: кем бы я стал, если бы родители меня тогда поддержали? Наверное, каким-нибудь модным московским писателем или сценаристом.

Москва: издательский дом

– У вас не проза, Аствацатуров, – сказала мне, дымя сигаретой, одна грузная литературная дама, – а огрызки из отрывков. – Или она тогда сказала «отрывки из огрызков» – я не помню. В любом случае, получилось очень остроумно. – Такое, – продолжала она, – печатать никто не будет. Тем более наше издательство.

Я сидел в мягком кресле, приставленном боком к огромному редакторскому столу, неуклюжему и неожиданному символу ностальгии по советским временам в окружавшей его суете мелких, но многочисленных проявлений ультрасовременной дизайнерской фантазии. Такой интерьер встретишь только в московском издательстве, вполне успешном на нынешнем рынке и при этом помнящем славную эпоху большого стиля, больших писателей, больших проблем, больших книг.

– Вы, дорогой мой, – продолжала дама, – не умеете строить сюжет, перескакиваете все время с пятое на десятое, рассказываете какие-то глупости, повторяетесь, ковыряетесь в никому не нужных мелочах, как, извините, жук в дерьме.

– Это папа с мамой виноваты, – начал оправдываться я. – А вот в детстве…

– При чем здесь ваши папа с мамой?! При чем здесь ваше детство?! Читателей ваше детство совершенно не интересует! – в прокуренном голосе литературной дамы появились нотки раздражения. – Вы с человеческим материалом работать не умеете! Понимаете?

– Почему это не умею? – обиделся я.

– Не знаю уж, почему, – ответила дама. – Поймите, – ее голос стал мягче, – поймите, Андрюша… Можно мне вас так называть? Это для вашего же блага. Сейчас, когда все так сложно, сложно, сложно, не улыбайтесь, оглянитесь вокруг, главное для писателя – человек, персонаж. Людей, дружочек мой, соединяют едва уловимые нити, и писатель, – тут она тронула кончиком сигареты край пепельницы, – обязан идти, двигаться, так сказать, в фарватере времени, должен мыслить сюжетно. Почитайте нынешних авторов… наших московских. Поищите. А потом приходите к нам. Талант у вас ведь есть… Придумайте что-нибудь. Словом, дерзайте.

– Спасибо, – ответил я. – Попробую.

– Пробуйте! – кивнула с улыбкой дама и снова потянулась сигаретой к пепельнице. – Как что-нибудь получится, свяжитесь с моими секретарями.

Дама величественно поднялась, давая понять, что аудиенция окончена, и я торопливо, даже слишком, пожалуй, торопливо, откланялся.

В тот же вечер я сел на питерский поезд и уже следующим утром читал лекцию очередной группе невыспавшихся студентов. Все в моей жизни осталось прежним: наспех отремонтированные душные аудитории, грязная квартира, еда на скорую руку в одной и той же дешевой забегаловке, никому не нужные научные статьи, доклады на конференциях, толкотня в вагонах метро. Но мысль о новом сюжете и о человеке, о персонаже, стала меня неотступно преследовать. Я сел читать московских авторов, недавних, тех, у кого мне посоветовали поучиться уму-разуму.

Москва: москвичи

Похоже, литературная дама была права. Все они явно понимали, что такое человек, и действительно, в отличие от меня, двигались в фарватере времени. Не то что двигались – прямо-таки летели на всех парусах. Сюжеты и лирические откровения сыпались из них, как из рога изобилия. Наши питерские авторы, те, кого я знал, явно уступали им в изобретательности, словоохотливости и были более сдержаны, словно что-то скрывали. А читатель, он ведь как следователь или даже как женщина, что, впрочем, одно и то же. Он очень не любит, когда от него что-то скрывают. Поэтому и предпочитает московских писателей, которые не скрывают ничего. Их книги покупают. Их самих повсюду возят и везде показывают. Они богаты, хорошо одеваются, прыскаются дорогими духами и пользуются успехом у женщин.

Мне кажется, дело тут в самой атмосфере их города.

Москва небрежно размашиста. Словно кто-то, очень славный и добрый, не на шутку расщедрился и сбросил дорогую шубу с плеч: вот, мол, люди, соседи дорогие, все для вас, пользуйтесь, владейте. Я вам тут в кучу все свалил, а вы разбирайтесь, берите, чего хотите! Если не понравится, говорите! Не стесняйтесь! Я вам другое принесу, поновее, поинтереснее!

Москва готова постоянно вас удивлять.

Это как в детстве. Проснулся в свой день рождения раньше всех. А в комнате на столе рядом с твоей кроватью много-много подарков. И солнце радостно пробивается сквозь шторы. И потом еще вечером придут гости – и снова будут подарки, поздравления и праздничный стол со всякими вкусностями. Вот и с Москвой так. Гуляешь себе по бульвару, заприметил какое-нибудь здание. Хочется поближе подойти, получше рассмотреть. Тем более, вот и улица эта к нему ведет. Пошел по улице, а она куда-то заворачивает. Ты все идешь-идешь и выходишь к какому-то казино. А здание твое осталось где-то в стороне, и до него теперь, оказывается, надо полтора часа добираться с тремя пересадками.

Хотя, с другой стороны, москвичи нисколько не ценят этой свободы, этого обмана всех и всяческих ожиданий, который дарит им родной город. Они привыкли и ничему не удивляются. Когда я впервые в сознательном возрасте попал в Москву и вышел погулять на Тверскую, то сразу же почувствовал: я единственный, кто ходит здесь просто так, единственный, кто болтается без дела. Москвичи в отличие от приезжих не разевают рот попусту и не глазеют по сторонам. Им некогда и неинтересно. Они двигаются быстро, глядя прямо перед собой. Их совершенно не удивляет, что улицы, по которым они ходят, все время извиваются, петляют, идут то вверх, то вниз. Они нелюбопытны, хотя и неленивы.

И Москва, даю голову на отсечение, недовольна своими коренными жителями. Она, как девушка, не терпит безразличия. Ей непременно нужно, чтобы ее любили. Ну, если не любили, то хотя бы ненавидели, желательно страстно, на пределе человеческих чувств. А москвичи не в состоянии ей всего этого дать. Они любят Москву по инерции. Так занудливый старый муж, занятый работой и рыбалкой, любит свою жену в силу привычки.

Москвичам надоедает их московская работа, московские газеты, столичная суета, шум, гам. Они все чаще норовят вырваться из своей московской жизни, хоть ненадолго. Поехать в Питер, погулять по набережным Невы, посидеть в театре среди интеллигентных сдержанных людей. И тогда Москва пустеет, призывно звеня курантами и сверкая ночной рекламой. Ей некуда девать энергию могучих зданий, улиц, рвущихся во все стороны, магистралей метрополитена, пронзающих древние земные слои. Протягивая горожанам ладони больших площадей, она ждет, что на них будут танцевать девчата, радуя добродушный взгляд орденоносца-старика, но получает от девчат лишь жалкую подачку – окурок, брошенный мимо урны. И тут прибывает…