Текст книги "Фырка. 58- ая грань"

Автор книги: Андрей Акшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Чёй-та? – усомнился Голодная Слюна.

– Я знаю, вижу по людям – Невод становится всё больше, всё сильней. Я знаю, что киборги Сети ненавидят вас, ведь, хотя вы и технари, но всё одно – нечисть, и союзников в Неводе у вас нет, ибо он полагает киборгов своими, а вас – чужаками. – Свирид уселся в полукруглое полукресло с отломанными железными ножками и завис в спёртом воздухе шкапа. Высказанные им познания произвели сильное впечатление на толстяка. Околоточный говорил правду. Киборги Сети, эти родившиеся из людских желаний и потока информации солдаты Невода, были виртушникам не конкурентами, но врагами.

– Так што, давай убирай всю похабель с экранов и слушай сюда, – предложил Свирид, уже зная, что у Слюны родилось понимание ситуации.

– Ищи случайность, возникшую вот в этом селении возле вот этой писательницы, – Свирид ткнул пальцем в экран и в нём возникли изображения и посёлка, и Медовой.

Случайность никак не обнаруживалась. Мелькали и выскакивали поселковые и писательские неожиданности. Рутинные сенсации, ничего необычайного. Необычного для Голодной Слюны потому, что жил в этом еженощно и даже ежедневно, а Свирид и сам был настоящей необычайностью, – он сидел и спал, оставив бодрствовать на посту кисточку хвоста да ресничку уха. Бодрость и услышала: «Есть!».

– Есть! – колыхнул подбородками Слюна.

– Ну! – чёрт подобрался поближе.

– Есть два следа, – Слюна прищёлкнул один глаз, пустил по губищам мокрый пузырь удовлетворения.

– Не томи! – принялся набирать злости околоточный аблакат.

– Да, два следа-следища. Во-первых, по виртуальности этого насёленного пункта таскается история об прицепляющейся икоте, а во-вторых, в этом посёлке есть дом, в строительстве которого использовался кирпич, взятый от взорванной церкви. Подходит?

– Подходит, – хэкнул Свирид и направился на выход. А на этом самом выходе его ждали недовольный Постельный Палец, трясущий нервами Перец и сильно злой Немец.

– Вот он, ваш босс! – Палец ткнул пальцем в сторону Свирида и скрылся с глаз.

– Давай, – Немец толкнул Перца и тот выложил всю информацию о Бересте, Джильсе и Грамотее.

Выслушав помощника, Свирид поставил ближайшую лужу «на попа», то есть, вертикально и бабахнул вопрос: «Фырка, ты цела?!»

6

Особняк был красив. Правда полная его красота открывалась с речки. Казалось, что здание выстроено по проекту Татлина, но не из бетона, а из кирпича. Три этажа венчала крыша-башенка, вот в её-то стенах и залёг ржавый кирпич, зачем-то взятый первым хозяином особняка из развалин сельской церковки, взятый без надобности, но сознательно. Что-то щёлкало в голове практика теории научного коммунизма и когда защёлкало безостановочно, то уже никакие психиатры, не сказать, что и патологоанатомы, разобраться в ней не смогли, а кабинет в башенке перешёл племяннику компрактика. Особняк же целиком, то есть, вообще, оказался приютом для родственников первого хозяина, числом трое, а вернее – три семьи. Главным же владельцем, как сказали бы великолепные советские фельетонисты довоенных времён, – ответственным квартиросъемщиком, случился именно племянник по фамилии Воропылов. Который долгое время полностью соответствовал жизненному девизу влиятельного дяди: «Думать надо меньше. А то привыкнешь – отвыкнуть не сможешь. А жить будет трудно».

– Пойду, – Ястреб открыл германскую дверцу.

– Я с тобой, – засобиралась Фырка. Апричин подождал, когда чертовка выберется наружу и попросил: – Подожди своего опекуна. А пока ждёшь, притащи-ка сюда анчутку. Думаю, сгодится.

После объяснений Свирида, перетёкших из лужи в ноутбук, Вронская сложила поселковые кубики, по которым и был вычислен дом, а по описаниям Медовой и Фырки – составлен портрет икоты. План определился, теперь каждый должен был его выполнить.

– А чего сюда меня привёз? Чтобы возвращаться? – фыркнула Фырка.

– Как встретишь, сразу сюда, – не обращая внимания на оттопыренную фыркину губу, скомандовал Ястреб, нажал кнопку звонка и встал под глаз видеонаблюдения.

Воропылов был тёмен кожей, словно его подкоптили, солнце вылизало череп до лысины и хрящеватые остроконечные уши, изрядно поросшие белыми волосами, диссонировали с блестящей кожей головы. Эти-то волосатые уши услышали сигнал и Воропылов, сам не зная почему, лишь мельком глянув на экран, открыл двор и дом для чужака. Что-то было в госте убедительное, и хозяин пригласил Апричина уже и в кабинет.

– Я по поводу церковного кирпича, что был использован на строительство сего дома, – доброжелательно улыбаясь, известил о цели своего визита Ястреб. Белёсые брови Воропылова поползли к лысине: – Не понял, что-то…

– Видите ли, я представитель церковной общины, – Апричин говорил правду, но от уточнения, какая община, уклонился. – А церковные общины, как вы и сами понимаете, взывают к совести. К совести людской, в том числе и конкретно вашей.

– Моей? – в глазах Воропылова замелькала тревога. Он как-то замер, словно заснул и только спустя четверть минуты встрепенулся: – Присаживайтесь.

И вновь я вынужден дать пояснение. Прошла уже дюжина лет третьего тысячелетия и пусть эти древности, в смысле тысячелетия, некая условность, всё ж таки надо согласиться с явностью человеческого прогресса. Скрепка, что Ястреб рубил секирой-шваброй, то есть, робот, совсем скоро станет не следствием колдовских или магических чар, но очень даже результатом научных исследований. И, казалось бы, в век компьютера и принтера, в век удивительной цветной полиграфии забавно и потешно выглядит увлечение человека красивыми надписями и красивым почерком, каллиграфией. Как тут не вспомнить гоголевского Акакия Акакиевича, из шинели которого многие взяли, да и выросли, но вспоминаются не мышки мiра сего, а львы, владыки. Такие, как Андрей Боголюбский, Давыд и Улугбек, владевшие письмом не хуже, чем слогом. Но увлечение каллиграфией не делало Воропылова ни убогим писаришкой, ни вершителем судеб. Зато кабинет каллиграфиста удивлял. На довольно обшарпанных стенах, где в одном месте из трещины в штукатурке просматривался даже шов между кирпичами, висели живописными полотнами в дорогих рамах листы, испещрённые знаками. Очень-очень красивыми письменами. Здесь было много чего…

– Несколько лет назад я встретился с утверждением, что чем меньше людей будут владеть умением писать от руки, тем больше в элитных школах будут вводиться уроки каллиграфии, ибо это есть один из путей к развитию интеллекта. Не придерживаетесь ли вы того же мнения? – спросил Апричин Воропылова.

– Не могли бы назвать место, где вы встретились с этим утверждением? – глаза Воропылова заблестели ярче лысины.

– Разве это важно, я ведь пришёл к вам совсем по другому поводу.

– Ах, да! Какой-то битый кирпич… – усмехнулся Воропылов.

– Вовсе нет, – сказал Ястреб. – Сие – лишь причина войти в ваш дом. Меня интересует не битый кирпич, а убитый Юрий Маркович.

Измученный Колбаса, наконец, мог бросить объект своего наблюдения – оперативный полицейский отдел, потому как нахлебавшись видений их оперативной деятельности, Свиридов соглядатай всё-таки вышел на след «архара», который пороховым дымком привёл его на речной бережок. Прямо к «татлинскому» особняку, чей сад на берег и выходил. Колбаса взялся огибать этот сад, знакомясь заодно с окрестностями… и бац – сюрприз, он встретил Фырку! Чертовка через щели забора вела неприятный разговор с анчуткой, упорно отказывающимся покидать двор Медовой.

– Привет, мистер Колбаса, на верёвочке оса! – сходу сваляла дурочку Фырка, но не смогла скрыть тревоги: – А где Свирид? Ты что, вместо него?

– Босса давно не зрил, мотался чёрте где, я ж не похомжа[1]1
  медленно ходящий


[Закрыть] какой, – в доказательство сказанного Колбаса сунул в Фыркин взгляд медицинскую выписку с мудрёным заглавием – «Государственное бюджетное учреждение городская клиническая больница N7 ДЗМ».

– Ловко! – восхитилась Фырка, не очень понятно чем. То ли Колбасой, то ли родившимся предчувствием встречи с торжеством каллиграфии.

Колбаса было подумал, а действительно, надо бы выяснить, где босс, как выяснилось, что расспросы больше не понадобятся. Из узкого и пыльного переулка, заканчивающегося тупиком у развалин старой водокачки, прямо сквозь заросли крапивы, на посёлковую улицу шагнули Свирид и два сослуживца Колбасы, Немец и Перец. Аблакат визуально убедился в целостности и сохранности опекаемой им сироты, а уж потом произнёс: «Эй, банник! Хватит кочевряжиться, давай помогай».

Ястреб, прохаживаясь по кабинету и разглядывая шедевры каллиграфии, объяснял Воропылову, почему смерть мужа писательницы привела его, Апричина, именно в этот дом.

– Улица… Улица и соседи. Улица всегда просматривается, даже, если и пустынна, а соседи, соседи замечают многое.

– Очень может быть, – отвечал Воропылов. – Но что из этого следует?

– А следует весьма странная история – единственным недоброжелателем Юрия Марковича в посёлке случились вы, господин Воропылов, – Апричин остановился напротив замысловатой вязи, писанной красной краской, одновременно не теряя из виду хозяина кабинета.

– Отчего же так случилось, что именно я?

– В том-то и загадка, – Ястреб развернулся, шагнул ближе и смотрел на коллекционера в упор. – Поселковые говорят, что ваш конфликт, господин Воропылов, начался из-за мелкого ДТП.

– Вы почитатель слухов и сплетен? – удивился коллекционер. – Кстати, предпочитаю, чтобы ко мне обращались «товарищ».

– Как вам будет угодно, – согласился Апричин. – В сплетнях и слухах не вижу ничего плохого, я моралистом не являюсь, да и вы, насколько я знаю, совсем не духоподъёмный праведник, товарищ полковник интендантской службы.

– О! – воскликнул Воропылов, и на его лице возникло нечто вроде улыбки, эдакой складки на натянутой коже барабана. – Ваша информация… превышает посёлковый банк данных. Вряд ли старая Ворона настолько знакома с моей биографией.

– Ну-ну, – поднял ладонь Ястреб. – Вы недооцениваете местную старушку.

– Может быть, может быть… Да вы присаживайтесь, хватит болтаться, словно яйца в шароварах. – Воропылов проследил, как гость, пожав плечами, опустился на стул и добавил: – Разумный и непрошибаемый… Уж не каббалист ли вы, не саентолог?

– Что вы, что вы, – Апричин подстроился под манеру говорить коллекционера, – всего лишь консультант.

– В каких вопросах консультируете? – Воропылов явно тянул время.

– В жизненно важных, – ответил Ястреб. – Не хотите пожаловаться на обстоятельства?

– Пожалуй, что и хочу, – неожиданно ответил коллекционер. – Надеюсь, вы не «пишете» наш разговор?

– Пишу, конечно, – честно сообщил Апричин.

– Тогда я включу приборчик, – Воропылов нагнулся к одному из ящиков письменного стола. – Создам помехи.

– Да я выключу диктофон, чего там, – заверил Ястреб.

– Тогда, тем более… – Воропылов удобнее устроился в полукресле, как будто собирался пересказывать нечто милое и классическое, к примеру, Лескова или Диккенса, интонируя на наивных и романтичных поворотах сюжета. – Как-то пятьдесят седьмой перекрыл мне дорогу…

– Пятьдесят седьмой – это Юрий Маркович? – решил уточнить Ястреб.

– …заставил меня пятиться метров семьдесят. И ладно бы, проехал я задним ходом, но вот его взгляд… Спокойный такой. А на роже – умненькая усмешечка. Меня это до поясницы проняло!

– Высказались бы и всё, – заметил Апричин.

– Я и высказался, – барабанную натяжку перекосило гримасой, – но этот пятьдесят седьмой и разговаривать со мной не стал! Зато ткнул в бампер своего пластмассового пылесоса, где было накарябано «в жопу гламур!». Это было слишком.

– Вы и гламур? – искренне удивился Ястреб, но, ещё не акцентируясь на вопросе, понял, что сказал глупость. – Дело было в корявости надписи, верно? – Воропылов молча смотрел в стену и Апричин воскликнул: – Но ведь за почерк не убивают!

Анчутка, пыхтя и надувая щёки, выложил всё, что помнил об икоте, особенно напирая на крысиный хвост узлом. Немец задал баннику уточняющий вопрос, Перец слегка подтолкнул анчутку коленом, а Колбаса понюхал сквознячок. Молчаливо наблюдавший за сценкой Свирид резюмировал: «В общих чертах чёрту, хе-хе, картина понятна. С собой тебя брать не будем, не нужон». Такие слова весьма обрадовали банника, порадовали, вплоть до мобилизации, сыскарей и объяснили набегающую нетерпеливость Фырки.

– Интересно, что выжал из подозреваемого Ястреб? – риторически спросила она, но околоточный понял вопрос буквально и обратился к Колбасе: – Чего сквознячок-то принёс?

– Тот, которого девица называет хищной птицей, пытается прижать лысого, в открытую обвиняя его в убийстве, – доложил сыскарь.

– Толку-то! – Немец досадливо цокнул языком. – Ну, признается душегуб, а потом откажется и признание будет недействительным.

– А мы на что?! – загорелся Перец. Все молча глянули на него и Перец потух. Из ярко-малинового превратился в оранжевый. Получилось хорошо, – приятный и не раздражающий взор цвет.

– План такой, – нарушил молчание Свирид, пригласил сотрудников и Фырку под полузасохшую грушу, где группа и принялась умысливать этот самый план сообразно оперативной расстановке сил.

Обездвиженный восклицанием Ястреба Воропылов продолжал упираться взглядом в стену с голым кирпичом и трещиной ещё несколько минут, а затем неожиданно икнул. Очень тихо икнул, но уже через несколько секунд издал тот же звук, но значительно громче. Тут же икнул ещё громче и вскоре икал беспрерывно, икотой, похожей на птичьи крики. Ястреб несколько оторопел, видя такую жутковатую картину, а из наблюдательного состояния его выдернул голос Фырки, звучащий над ухом и извещающий о родившемся под грушей плане. Воропылов никакой чертовки, понятно, не видел, но икота – совсем другое дело. Коричневой мухой с красными глазками и зелёными крылышками ринулась она наружу, где встретили её стрельцы на номерах Немец, Перец и Колбаса, и Свирид, державший туес-ловец. Бац! – и за икотой захлопнулась крышка. Воропылов перестал икать и произнёс:

– Нет никаких доказательств, что я кого-то убил. Прямых улик нету, а от косвенных я откуплюсь.

– Человек вы состоятельный, это верно, – заметил Ястреб и пояснил свою позицию: – Мне не доказательства нужны, мне нужно понять, зачем…

– Зачем?! А я знаю?! – завопил, чуть ли не взвыл Воропылов. – Встречал этого пятьдесят седьмого, не поймёшь, я за ним следил, или он за мною, и вдруг – раз, а он в речку валится, а у меня охотничий карабин в руках!

– Так ты не помнишь! – осознал Апричин. – И как икал, тоже не помнишь?

– Я? – барабанная кожа сжалась на лбу Воропылова.

– Тебя бес попутал…, – Ястреб постарался подпустить в голос как можно больше ноток жалости.

– Дурака-то из меня не делай, – зло, барабанной дробью, рассмеялся коллекционер. – Какой ещё бес?

– Вы примите какое-нибудь успокоительное, товарищ Воропылов и тогда я вам кое-что продемонстрирую. Покажу, – пообещал Ястреб. Коллекционер внял предложению, закурил толстенную крепчайшую сигаретину, нервно покашлял и согласился: – Показывайте.

– Фырка! – позвал Апричин. – Тобой хотят полюбоваться. Остальными – не очень, но я их всё равно приглашаю.

Надо сказать, что реакция Воропылова случилась весьма сдержанной. Белое лицо и прилипшие к голому черепу уши – вот, пожалуй, и всё. Свирид же поглядывал на коллекционера вальяжно, помощники – настороженно, а Фырка – нахально. Молчание первым нарушил хозяин кабинета.

– Вы кто? – спросил он нечистую силу.

– Мы – твои черти, – ответил Свирид.

– Коловёртыши, – добавил Немец.

– Кутузики, – пояснил Перец.

– Жмарцы, – уточнил Колбаса.

– А почему мои? – упавшим голосом попробовал уточнить Воропылов.

– Положено так, – будто бы и с сочувствием сказал Свирид. – Тому, кто совершил преступление с помощью нечисти, положены черти-пособники, в распоряжение которых преступник поступит после смерти.

– Параграф «Три вершка» Скользкого Уложения, – вставил Немец, во всём почитавший точность.

– Я поступлю?! – Воропылова передёрнуло.

– Ты, соколик! – уверила его Фырка.

– А какая нечисть мне помогла, вы что ли? – всё-таки самообладания Воропылову было не занимать.

– Нет, не мы, – ответил Свирид. – Тебе помог икота. Этот паразит и сейчас здесь. – Фырка шлёпнула кончиком хвоста по туесу из ракитовой коры, что держал подмышкой её опекун.

– Разве он, а не она – икота? – занимательно, но каллиграф любящий ранжир и порядок, остаётся таковым в любой ситуации.

– У таких зараз всегда мужское имя, – ответила за сыскарей и аблаката Фырка.

– Вы же, вроде, одной породы? – продолжил, видимо оттягивая момент истины, любознатничать Воропылов. – Зачем же вы своих-то ловите?

– Свои? – ухмыльнулся Немец. – Свои-наши по воле-вольной ходют, а не взаперти сидят.

– Мы и они ведём происхождение от разных инфузорий! – гордо отрапортовал Перец.

– В нас и в них течёт разная нуклеиновая кислота, – поддержал сослуживцев Колбаса.

– Они шуткуют, но по сути – это правда, – сказал Свирид и почесал бороду с левой стороны. – Суть же в том, что мы – природные. Сиречь, такие происхождением. А такие, как икота – колдовские, искусственные. Потому и продажные.

– Обманки, – добавила Фырка.

– Ну, повысил запас знаний? – спросил коллекционера молчавший всё время красноречия чертей Апричин и не дожидаясь ответа, обратился к Фырке: – Можешь показать товарищу Воропылову, что его ждёт?

– Очень могу, – ответила Фырка, развернула веер и дунула в гребень. На поверхности веера возникли изображения бсов, одни жутковатее других. Воропылову хватило пары клипов.

– И что мне делать? – с тоской спросил он Ястреба.

– Сознаться, – ответил консул. – С вашими деньгами и связями найдёте адвокатов, вхожих в судейские кабинеты, подкупите правосудие и, если и сядете, то ненадолго. Отсидите немного. Там и покаетесь. Предлагаю вам прямо сейчас позвонить в следственный комитет. И мы вас покинем.

– Советую ответить по людским законам, – продолжил Свирид своими аргументами. – У бсов-то тебе лихо придётся. А об икоте не думай, мы её с собой захватим.

– Согласен, – после недолгого раздумья заявил Воропылов и решительно поднял телефонную трубку: – Прокуратура? Я хочу сознаться в убийстве.

– Обманет? – Свирид отвёл Ястреба в сторонку, почти в переулок.

– Без сомнения, попробует, – уверенно ответил Апричин.

– А зачем тогда…

– Он червяк на крючке.

– Большую рыбу думаешь взять? – чёрт прищурился.

– На крючок – рыбу. А на рыбу акулу загарпуним, – и Ястреб хищно выгнул шею.

– Во как! Не ожидал, – Свирид не уточнил, чего он не ожидал, но его физиономия говорила – я надеюсь на колоссальный приз в большой игре.

– Рассчитываю на тебя, – добавил Ястреб.

– Рад! – заверил Свирид. – Я так рад, что «рад бы к чёрту провалиться, когда бы сам я не был чёрт!»

– Неужто Гёте? – предположил Ястреб.

– «Фауст». И ни строчкой меньше, – осклабился околоточный аблакат.

– Красиво, – похвалил Апричин и показал на туес. – Вам, уважаемый Свирид, надо что-то делать с этой пакостью. С икотой.

– Ни мне, ни моим помощникам с этой пакостью делать ничего не придётся. Не положено нам, мы не можем обратиться к истинному попу, а грешный тут не помощник. Только истинный может уничтожить икоту. Однако найти такого попа придётся вам, Ястреб.

– Я попытаюсь, – Апричин взял туес. – А чем вы займётесь?

– Займёмся Грамотеем Недоучкой, – ответил Свирид.

– Можно я останусь с Ястребом? – Фырка одним глазом посмотрела на опекуна, вторым – на консультанта.

– Можно, – вздохнул Свирид.

– Можно, – вздохнул Ястреб.

Отец Гавриил, называемый одними батюшкой, другими – попом, а третьими именуемый официально, священником, еле-еле отвязался от неприятной беседы. Выслушать людей, ответить им, внеся в душу успокоение, хотя бы на одну ночь – ночь без ужасных снов-видений, вливая во взор надежду, хотя бы на один день – день, когда свет сильнее тьмы, собственно этим-то и занимался отец Гавриил в небольшом храме на берегу Ях-Ромы, бывшем приходе слободы камнетёсов. Церковка, сохранившаяся провидением Божьим и беззаветным подвигом одного русского интеллигента, что служил чиновником в заповедно-историческом ведомстве, спасшим не одну церковку и палату, и умершим от хулы и гонений власть поддержащих, изорвавших ему сердце. А церковка была не простая и даже не сложная, но весьма сложно сложенная. Была родом не токмо старообрядческая, но и старой веры, которую рушили кромешники, врываясь на конях в храмы, где верующие радели ночью. У кого вера была истинной, у радеющих или кромешников, а затем – у раскольников или никониан, отец Гавриил – решать не брался. «Заблудшие души – все равны», – повторял поп, если кто-то пытался вызвать в нём злые чувства.

Люди приходили разные. Глупые и умные, больные и здоровые, верящие и изверившиеся. Отец Гавриил, полноватый, с мягкими чертами лица, слушал и говорил, крестно знаменовал и отпускал страждущих с Богом. Но изредка в церковку вползали человеки, душам которых помочь было никак нельзя, да чаще и души-то никакой, даже гаснущей, у них не бывало. Такой-то и покинул только что храм, безуспешно пытаясь оболгать соседа, и всё ради выгоды. И так уж ожидаемая выгода туманила разум человека, что потащился он за отцом Гавриилом и в подсобные помещения, где священнику предстояло заняться делами хозяйственными, коих всегда было немало.

– Зачем же батюшке докучать? – услышал отец Гавриил за спиной и обернулся. В солнечном свете дверного проёма трудно было узнать говорившего, но голос отцу Гавриилу был знаком. Апричин шагнул внутрь, деликатно взял докучающего прихожанина под локоть и произнёс: «На внешний взгляд, приверженцы ереси оставались православными христианами и сохраняли наружное благочестие. Пред людьми они являлись строгими ревнителями Православия, обличали и проклинали лжеучение. В тайне же они совершали свои сквернословия». Иди отсюда, болезный, не сквернословь, – и Апричин, под локоток, вывел злопыхателя из церковных строений.

– Из храма изгонять – не по-христиански, – сказал отец Гавриил.

– Странно слышать, – улыбнулся Ястреб. – Сын Божий изгонял торгующих из Храма…

– Торгующих верой, – заметил священник.

– Думаю, что такие, – Ястреб показал рукой в сторону изгнанного, – именно верой-то и торгуют, – верой человека в людей.

– Пожалуй, вы правы. Но тогда, они враги Христовы, а сказано, – голос батюшки стал гуще. – «Гнушайся врагов Божьих».

– По мере возможности, гнушаюсь, – заверил отца Гавриила Ястреб.

– Думаю, что племянник благодарной Елизаветы излишне резв и изрядно лукав, – в словах батюшки, однако ж, не было упрёка. – Как тётушка-то поживает?

– Поклон шлёт, – уверил Апричин, вовремя остановившись и не ляпнув, мол, вашими молитвами.

– Уж не ты ли этим поклоном являешься? – отец Гавриил перешёл на «ты» и откровенно посмеивался.

– Я, – честно сказал Ястреб и добавил: – Не переживайте, батюшка, никакой резвости, одна суровая необходимость. – Поп прислушался и остановил взор на туесе: – «Эта?» – Ястреб кивнул и протянул затвор священнику. Тот взял, и некоторое время продолжал вслушиваться. Затем принялся беззвучно шевелить губами – шептать над туесом. Вскоре возник и звук, отец Гавриил читал молитву всё громче и громче, одновременно накладывая на туес знамение своим нательным крестом, старым процветшей формы. И началось! Из затвора понёсся рёв икоты-пошибки, вой на разные голоса! Длилось это не более двух минуток, но Ястребу показалось, что несколько часов. Вой и рёв внезапно затихли, и постаревший поп спросил:

– Что с ней делать, с нечистью? Сжечь?

– Пока не надо, батюшка. Прошу запереть её, может понадобиться как свидетель смертоубийства.

– Хорошо, – согласился отец Гавриил. – Есть у меня один сундук заветный, ни одна зараза не выберется. Помоги-ка на воздух выйти. – Поп опёрся на Апричина, они вышли через боковую дверь в небольшой палисадник на заднем дворе и сели на широкую скамью у церковной стены.

– Ты не один? – отец Гавриил кивнул на липовую аллею, где в кроне первого к церкви дерева томилась ожиданием Фырка. И настолько истома надоела чертовке, что начала она полегоньку куролесить, заменяя на одной ветке липовые листочки на лавровые, имея в планах сооружение лаврового венца. – Почему же эта не взаперти?

– Из природных сил, не колдовских, – заверил Апричин священника. – Пора мне.

– Как крестница-то? – отец Гавриил спрашивал о Шарлиз.

– Нормально, – ответил Ястреб и поднялся со скамьи. – Вы, батюшка, туес с икотой никому не отдавайте, даже по моему звонку. Только лично мне.

– Иди с Богом, – поп перекрестил Апричина в спину.

Липовая аллея мерещилась бесконечной, уходя стрелой в розоватое марево. Консул оглянулся, бросил прощальный взгляд на церковку и попа, удивился гармонии строения и человека и зашагал в нескончаемое неизвестное. Фырка, устроившись в наплечной сумке, продолжила мастерить венок победителю.

– Знаю я единственный ихний психологический фортель, этих психологинь, склёпанных весёлыми, вёсельными и висельными общагами пединститутов, – в манере торговки залежалым товаром резюмировала Калерия Берест, подышала на ноготок большого пальчика левой руки, протёрла запотевшую поверхность, заглянула в неё, как в зеркальце, чему-то огорчилась и продолжила: – И хотя они изумительные дуры, воспользуюсь их единственным рецептом, что для привлечения мужчин, что для избавления от мужчин: поеду и отдохну!

– Куда изволите? – с готовностью вылез Джильс. – В пещеры Лимпопо или на пляжи Марианской впадины?

– Гораздо ближе, мой миролюбивый хищный голубь, – сплела пальцы рук и хрустнула коленными суставами Береста. – Мы едем в кабак! В «Жгарь»!

Да! Не какое-то сопливое «вау», а первозданное и разгуляйное русское «во»! Именно поднятый вверх большой палец и сие разгуляйное во-склицание можно с полным основанием отнести к самому модному на вечерних и ночных улицах кабаку. Собственно, конкурентов у него и не было. «Жгарь» – единственный настоящий русский кабак, расположенный в огромном полуподвале, в который можно было попасть с любой из сторон Быржавой площади, и по причине своей редкости требует отдельного описания.

Уже единственный вход в заведение удивлял своим своеобразием. Пять кружевных чугунных ступеней вели к широченной распашной на две стороны двери, крашеной грязно-коричневой половой краской, с зелёным рваным кантиком по периметру. Пять ступеней, это в теории, ибо четвёртая по счёту сверху, была дощатая, нетщательно вымазанная кузбасслаком. Если нога спускающегося или спускающейся попадала на эту четвёртую, что случалось необязательно, ибо ступеньки были невысокими или неглубокими, точно определить трудно, то деревянная кренилась вперёд, словно устроенная на шарнирах и отступившийся мог полететь носом вниз, но… ни разу никто не полетел. Швейцар у входной двери отсутствовал, и посетители открывали дверь самостоятельно. Зрелище часто случалось весьма забавным: страждущий выпить и закусить тянул на себя обычно правую дверцу, но нарывался на тугую, скрипучую пружину и, ежели не справлялся с законом противодействия, хватался за левую дверцу, которая оказывалась болтающейся на слабых петлях, без какой-либо пружинки вообще, а потому моментально распахивалась настежь, пропуская отворившего, но готовая прибить его спутника или спутницу.

Когда посетитель справлялся с параднодверным испытанием, он оказывался в изрядной величины прихожей, которую при достатке воображения можно было назвать и холлом, но называли отчего-то сенями. На стене слева висело немалое зеркало в потрескавшейся и крашенной явно алюминиевой пудрой, той, что красят основания уличных фонарей и в просторечии именуемой серебрянкой, раме. Зеркальная поверхность приносила великую радость сунувшим в него свои лица, а иногда и личины вперемежку с харями. Радость заключалась в том, что одна сторона зеркала, та, что правая, была мутная и темнела угольными, абсолютно не зеркальными пятнами, как бывает у зеркала, ободранного с тылу, тогда как левая сторона случилась массово засиженной мухами, несколько десятков трупиков которых, багрово в черноту усеивали зеркальную поверхность. Если же посетителя не радовали такие варианты, сопровождающие его собственное отражение, то он мог определить центр зеркала и, сместившись взглядом на пару вершков в сторону, неважно в какую, увидеть очень даже приемлемое отражение физии, чела или рыла, это уж кому как суждено. И надо заметить, что ни один из посетителей никогда не высказал претензий своему отображению, зато их спутницы всегда высказывали претензии своим спутникам, хотя на самом деле, претензии могли быть адресованы именно зеркалу, в том смысле, что свет мой зеркальце скажи, но спутницы уже с детства книжек не читали, а единственной сказкой считали появление принца при смерти на белой яхте, который, одарив спутницу россыпью богатств, прямо с мостика отправлялся в мир иной, почитай, что зазеркальный.

Я не могу определить в каком мире, зеркальном или зазеркальном, бежит мышка с шестицветным кошачьим хвостом и чертит искрящийся пунктир округ ваших домов, читатель, но вам рекомендую приглядеться. Ибо уже разгоняется тело и вот-вот, на полном ходу, врежется в 58-ую грань. И стремительной дугой тёмно-синий ворон с чёрным клювом упал вниз из маленькой тучки, словно специально для этого возникшей в белёсом небе, и тут же унесённой ветром. Воздушным омутом, втягивающим и втягивающим рябой осиновый лист всё вправо и вправо, и там они будут дружить с маленькой тучкой, выступая музыкой для писателей и детей.