Текст книги "Ру-бандит"

Автор книги: Андре Шамсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Глава III

Об ту пору сын Пажеса, воевавший с первых дней на фронте, вернулся домой на поправку: он был ранен в плечо, что не мешало ему крутиться как белка в колесе, занимаясь бытовыми делами.

Снег в горах полностью стаял, и он решил проверить, сильно ли пострадала от непогоды его овчарня в Пюэлонге. Она стоит на горе намного дальше нашей – в одном из самых опасных мест, ближе к Эр-де-Коту. Снег там лежит больше полугода, зато летом колосится трава для скота, у кромки лугов бьют родники и всегда можно отдохнуть в тени на опушке леса…

К Эр-де-Коту Пажес-младший направился кратчайшим путем – через Роклонгские луга вдоль горного карниза. Не прошел он и полкилометра под буками (так по крайней мере он сам рассказывал), вдруг видит – навстречу идет человек: молодой еще парень, весь обросший, бородатый, в лохмотьях.

В четырех шагах от Пажеса человек резко остановился, поздоровался, назвав его по имени. Пажес узнал Ру и сначала подумал – «нежить». Но нет, точно Ру-бандит, живее всех живых.

Пажеса охватила ярость: несмотря на больное плечо, ему хотелось наброситься на Ру и за шиворот приволочь его в Сен-Жан. Большого труда это не составило бы – ведь после зимних лишений Ру худой был как щепка.

Так стоят они друг против друга, и, поддавшись гневу, Пажес спрашивает:

– Почему ты не пошел с нами?

Он не нуждался в ответе, просто хотел выплеснуть злобу, и поэтому сперва не давал Ру вставить ни слова, вновь и вновь повторяя:

– Финиельс из Вернеды погиб четыре месяца назад, Рандон без вести пропал еще в сентябре. Мне изувечили плечо, Бюфор из Бори лишился ноги. А ты все это время преспокойно жил тут.

Но Ру, заручившись терпением и упрямством, все же заставил выслушать себя. Спокойно и серьезно начал он объяснять свои доводы, и Пажес, который думал, подобно всем нам, что Ру не явился на сборы от страха, с изумлением понял – на то имелись веские причины.

По правде говоря, Пажес так и не смог повторить всего того, что сказал ему Ру. Но вечером после этой встречи на все наши вопросы он отвечал:

– Ру не плохой человек. Он отказался исполнить свой долг, только сказать, будто он не делает то, что ему надлежит, нельзя… Это божий человек, он не смог пойти на войну с нами, потому что он постиг то, что нам непостижимо.

Ну и спор вышел тогда у нас, стариков, с Пажесом! Он воевал, вернулся он раненным, иначе бы мы заткнули ему рот, как неразумному мальчишке.

Пажес-старший кричал сыну:

– Вот паскудник! И ты туда же! Давай, иди и ты за ним!

На что сын возражал:

– Каждый поступает, как считает нужным: у меня были причины пойти на войну, у Ру – чтобы не ходить.

– Ничего себе причины! Паскудные!

– Причины понятные, – настаивал сын Пажеса.

Мы просили объяснить их, но он лишь твердил:

– Целый час Ру говорил со мной лучше любого священника. Казалось, его устами вещает Бог, и всё, что он рассказывал о себе, походило на Святое Писание. Он несколько раз повторил: «Всевышний оставил наш мир, и мир обезумел. Вы поступаете правильно, ибо в безумии мирском ваша покорность происходит от мудрости. Но нельзя оставить нам Господа и презреть Слово Его, поэтому я не пошел воевать – чтобы следовать заветам Его и хранить закон Божий…»

Эти объяснения еще больше приводили нас в ярость, и Пажес-старший, говоря за всех нас, отвечал сыну:

– Обращаясь к Богу, следует разделять страдания других, а не бежать от них.

Но Пажес-младший упорно защищал Ру:

– Ру страдает не меньше нашего, я не хотел бы оказаться на его месте. Он заслуживает большего сочувствия, чем многие, кто якобы воевал, но никогда не был на передовой, а лишь катался на автомобиле…

– Он задурманил тебе голову, пойми: вряд ли ему так тяжело, как он говорит – в горах пропитание найти не трудно.

– Он тощий, ест мало, даже если ходит иногда к матери… Но не голод и холод доставляют ему больше всего страданий: пожалеть его нужно за то, что он все время один – как зверь прячется от людей, ему не с кем поговорить… При виде любого путника он вынужден скрываться, но я учился с ним в школе, и от меня он убегать не стал: до войны мы крепко дружили, целое лето работали вместе рубщиками на вершине Люзетт, и мы родня по крови – вот почему он решился заговорить со мной, и часа, проведенного с ним, мне не жаль.

Сын Пажеса распалялся все сильнее, нам же надоело с ним спорить – он вернулся с войны и его слово весило больше наших. Сам Пажес-старший только и смог ответить:

– Да знаю я, Ру не был дурнем, пока не выкинул эту штуку. Я всегда говорил, что он один из самых честных людей в нашей долине, и радовался, когда вы работали вместе… Но потом он поступил дурно, и ты не прав, что попускаешь ему.

– Каждый поступает, как считает нужным, – повторил Пажес-младший, – у Ру свои причины не идти на фронт.

Я не был согласен с ним, но, в отличие от других, не испытывал такого сильного гнева и слушал спор, пытаясь во всем разобраться. В поведении Ру меня больше всего возмущала добровольная обреченность жить бесполезной жизнью.

– Что проку от него там, в горах? – думал я. Он лишь бьет баклуши, а тем временем его поле, как и все остальные поля в долине, зарастает, словно он ушел воевать.

Чтобы удостовериться, я спросил Пажеса, знает ли он, что делает Ру целыми днями в горах, и тот ответил:

– Я задал ему этот вопрос, и он сказал: «Я хожу и молюсь, у меня есть Библия, и я читаю ее в буковой роще, потом я ложусь на горном склоне полюбоваться долиной и деревнями. В холодную пору, днем я сплю на солнце между камней, укрывшись от ветра, а ночи напролет хожу по горным пустынным тропам. Даже в ненастье мне не разжечь костер, ветер подхватит дым и быстро выдаст меня. Но бывает, я развожу огонь в пещерах и часами смотрю на пылающие дрова, а затем – на раскаленные угли, как зимними вечерами в Совеплане…»

На несколько минут Финиельс замолкает: мы почтительно ждем, и наше затаенное внимание мешает его безмолвию прервать рассказ… Снаружи скулят собаки: усталые после охоты, они тоскуют по утренней беготне. Их жалостный лай напоминает звериную травлю, вызывая картины долгих ночных скитаний по горам, скотную тропу и ее мелкотравье, ожидание ледяного рассвета на вершине, в дальнем углу буковой рощи; это ожидание превратилось для меня в задумчивое созерцание: большой трехскатный отрог высится, нависая над тремя долинами и верхними лугами Совеплана…

А старик Финиельс продолжает, обращаясь непосредственно ко мне, как будто хочет меня в чем-то убедить, что-то мне доказать: «Как вы знаете, Мсье Андре, я не часто посещаю Часовню. Я уже давно туда хожу лишь на свадьбы и крестины, потому что так принято… Но вам также известно, что я уважаю чужую веру и даже чту тех, кто строго живет по Закону Божиему».

Не в первый раз Финиельс старается уверить меня в своем равнодушии к делам религии.

Частенько, поднимаясь со мной в горы по отлогому склону, он объяснял причины своих сомнений. Вместе с ним я разбирал их, отталкиваясь от его суждений, подбирая слова и образы, знакомые ему. В этих беседах наши мнения всегда совпадали по всем вопросам, Финиельс уверился, что я считаю его атеистом, свободным от религиозных обетов, и поэтому принялся выказывать передо мной уважение к религии из чувства такта, а также, наверное, из-за природного тяготения к вере. Правда, его утверждения были напрасны и не могли меня обмануть: в одиночестве я размышлял над его словами, приходя к выводу, что Финиельс не только не безбожник, наоборот – он сын своего народа, верующий, почти аскет.

Финиельс не мог оставаться протестантом, как не могли оставаться католиками его предки; тем не менее отход от Церкви – это тоже проявление веры. Такая склонность к ереси, любовь к богословским спорам и расколам, которые порождаются ими, есть не что иное, как результат мистического радения души. Ереси и даже отречения не дают права утверждать о безразличии к религии, напротив, они доказывают, что познание религиозного – единственный поиск, имеющий духовное значение.

Финиельс повинуется духу своего народа. Еще в X веке в горах Трех Гардонов и Эро проповедовали простые пастухи: в Летописях крупных севенских аббатств, они наделены чем-то вроде божественного дара речи, чудесным краснословием. Сколько я сокрушался, что их стихийные речи не записаны и тех пастушьих сюжетов не найти ни в устных легендах, ни в мудрых горных поговорках. Зато более поздние религиозные потрясения, настигшие эту землю, нам позволяют представить суть их проповедей.

Жители гор не ждали научного и поступательного просвещения, они желали мгновенного и полного откровения. Может, поэтому они не примкнули к Альбигойцам[1]1
  Альбигойцы – участники христианского дуалистического движения, ветви ереси катаров, развившейся в Южной Франции в XII–XIII вв. Названы по центру движения – городу Альби. Движение было предано анафеме папой Иннокентием III (1209 г.) и стало объектом крестового похода, возглавленного графом Симоном IV де Монфором.


[Закрыть], отринув доктрину, где хитрости больше, чем мистики, а многоречивость заслоняет собой красноречие, и по той же причине несколько веков спустя они охотно приняли Реформацию.

Новая религия усиливала в них склонность к лиризму и любовь к пророчествам. Ее Ветхий Завет и Апокалипсис обрушились на горцев бесконечной лавиной сюжетов, с которыми изначально их познакомил католицизм, однако они посчитали это знакомство чересчур осторожным – а то и слишком умеренным – и более вещественным, а не словесным.

Сегодня эти люди в большинстве своем желают освободиться от обычаев протестантизма. Их предки отказались ходить на мессу, они не хотят идти в храм, но это не значит, что уважение к сакральному утрачено, более того, именно религиозные споры всегда вызывают у них наибольший интерес. Они напускают на себя безразличие, но в жарких беседах только и делают, что обсуждают вопросы греха, смерти и вечной жизни…

Финиельс пояснил свое отношение к вере и замолк на несколько секунд, а потом продолжил:

– Узнав, что Ру-бандит отказывается воевать не из страха, а по соображениям веры – потому что Слово Божие гласит: «Не убий!», я почувствовал, что меньше злюсь на него.

Я не оправдывал его и не ставил бы в пример другим, но его веру я уважал. Все, что Ру сказал Пажесу, дало мне повод для размышлений, и больше он мне не казался затравленным зверем, а, скорее, представлялся сведущим человеком, с которым можно порассуждать.

Но эти мысли вытеснялись многотрудными другими заботами – работой, переживаниями о войне и домашнем хозяйстве. Время шло – сложное время для всех. Иногда от Ру не приходило вестей по одной-две недели, и мы волновались, думая, что его убили. Все мои земельные наделы требовали ухода, и я один никак не справлялся.

А Ру все еще жил в горах. Он уже не так сторонился людей: изредка местные жители встречали его, когда шли за дровами в сторону Роклонга. Общался он только с теми, кого хорошо знал или кто приходился ему родней по отцу или матери. Все эти люди, возвращаясь, рассказывали то же, что и Пажес, и некоторые старухи уже поговаривали, что устами Ру глаголет Святой Дух…

Я вам уже говорил, что он до этой своей выходки был не слишком языкастым и жил скорее затворником, но, кстати, говорил правильно, особенно когда хотел объяснить что-то. Случись ему выступать, он использовал слова и фразы, которые казались чужими и даже удивляли, не вызывая при этом насмешек.

Изъяснялся он, как и все мы, на местном наречии – для нас оно удобнее и привычнее; но, и по-французски, пожалуй, он умел не хуже вашего, не то, что мы – говорим и половину слов путаем.

Старик Финиельс, улыбаясь, посматривает на меня:

– Парлас бэн лу патуас, Мусси Андре, май авэс анкаро а фаир пер лу парла кумо лу Ру парлаво лу франсэс[2]2
  Вы хорошо говорите на патуа, мсье Андре, но вам нужно еще поучиться, чтобы говорить так же хорошо, как Ру говорит на французском.


[Закрыть].

Все слушатели смеются. Эти горцы не представляют, какое удовольствие для меня – говорить с ними на патуа; я владею им почти как местный, и это вызывает у них легкий восторг, но они не преминут указать на ошибки, которые нет-нет да и проскользнут в мою речь.

Слова Финиельса – это дружеская шпилька и в то же время подсознательное стремление взять реванш или поровняться со мной.

Хотя я свой по рождению и много лет жил в горах, эти люди считают меня чужим, потому что, по их словам, «я много странствовал и учился». В отличие от моих предков, которых они знали, я больше не крестьянин, и в их сознании это возвышает меня над ними. Из-за этого я утратил бы их доверие, если бы не одна слабость, которую они обнаружили в моей любви к их языку – в грамматических и смысловых недочетах. Эти мелкие ошибки – которые они с улыбкой поправляют – компенсируют в их глазах мое ученое превосходство, позволяют находить общий язык, поскольку, в конечном итоге, мы люди одного рода, одинаково сведущие, связанные общими слабостями и сомнениями.

Вот почему в полной мере мне удалось сохранить их доверие, словно я здешний крестьянин или горец; и этот повод для доверия отнюдь не мелок или несоразмерен, напротив, он кажется мне удивительно символичным и столь же благородным, как само их доверие.

По сути, недочеты в моем патуа – это не грубые ошибки, возникшие от недостатка опыта и языковой практики, наоборот, они подчеркивают мое отличие и, как свидетельство приобретенных слабостей, совершаются ввиду знания литературного языка и явного видоизменения разума. Эти люди совершенно правы, что видят в них только оплошности, детские ошибки, которые желательно замечать и исправлять, даже если они происходят от учености и находят свое оправдание в словарях и учебниках по филологии.

И все же местные жители с благодарностью принимают мое знание патуа: благодаря ему, пользуюсь их повседневным доверием, а сегодня узнал о Ру, чью историю они вряд ли поведают чужаку, который не сможет им ответить на диалекте Совеплана, Сен-Жана и Бесседы.

На этом наречии я много историй слышал от Финиельса, даже странно, что в этот раз он отказался от языка Окситании, хотя обычно навязывал его и мне, и вообще всем своим слушателям.

Лишь воля лукавого случая определила сегодня выбор французского языка; похоже, причиной тому стал несколько выспренный тон первых фраз в рассказе моего старого друга. Такой почти торжественный зачин истории о Ру не мог выйти иначе, как на французском: Финиельс выступал свидетелем на суде, где приносить присягу и давать показания надлежало только по-французски…

Но вот, смех и шутки, раздавшиеся в ответ на его подтрунивание, затихли, и Финиельс продолжил рассказ, прервав мои размышления.

– То есть неудивительно, что Ру говорил хорошо, до своей этой выходки он упражнялся вволю. Тем не менее, рассказы о его нынешних речах очень удивляли, и мы задавались вопросом, может, его красноречие отмечено знаком свыше… Краснослов всегда одержим чем-то: у скупцов и у себялюбцев говорить хорошо не выходит, язык у них заплетается при любой попытке что-то сказать.

Итак, речи нашего Ру доносили до нас горные путники, давая всем пищу для размышлений, но гораздо более серьезный оборот дело приняло после того, как Делез, встретив его, тоже встал на его защиту.

А Делеза вы знаете – в нашем краю его послушает всякий: и гугенот, и католик, и тот, кто живет без веры. И справедливо, ведь он может все рассудить и за шестьдесят лет не нажил в долине врагов. При этом он человек имущий, бережливый, но щедрый к тем, кто испытывает нужду не по своей вине… Благодеяния Делеза продиктованы верой, он хочет претворить в жизнь Слово Господа, и я вам скажу, если бы каждый, кто ходит в часовню, хоть немного, хоть самую малость, был похож на него, я бы стал, наверное, более прилежным прихожанином – и не я один…

Так вот, стояли последние погожие дни 1915 года. Делез пошел в горы за грибами и на равнине Монтальс в одном глухом местечке встретил Ру.

Они долго беседовали о религии и о нашем времени, но Делезу не к чему было придраться. Напротив, его поразили доводы, какими Ру подкреплял свои слова и поступки. Когда тот пытался выразить свою мысль или хотел объясниться, то сначала говорил что-то от себя, а затем подтверждал сказанное, цитируя отрывки из Библии.

Об этой встрече Делез частенько рассказывал. Мы, жадные до подробностей, давали ему хорошую возможность поведать Слово Божие… Некоторые цитаты Ру он даже отметил закладками в Библии моей жены. Сейчас попробую найти их; кажется, я помню, в каком порядке они шли.

Финиельс встает и берет тяжелую черную Библию, которую его жена хранит на каминной полке, за пестрым календарем из лавки Низолля и солонкой, расписанной ромбами.

Это обычная толстая Библия – из тех, что в 1830 году лоточники раздавали всем обитателям гор: «„Святая Библия, или Ветхий и Новый Завет“, стереотипное издание, исправленное Ж. Ф. Остервальдом, опубликованное Парижским Протестантским Библейским обществом, 1823 г.». На каждой странице – два длинных столбца, напечатанных мелко и плотно; они удерживают внимание силой, заставляя прочитывать стих, пока страничная и буквенная одноликость не утомит чтеца, и тот, освободившись от оков печатного текста, останется во власти какой-то дремоты наедине с прочитанным стихом.

Финиельс листает Библию, ищет мелкие закладки, находит нужное место и, придерживая пальцем страницу, начинает читать про себя отрывок за отрывком, как будто восстанавливая последовательность, проникая в тайну сложного сочинения.

Затем, точно школьник над учебником, боясь шевельнуть головой и плечами, он ведет пальцем по строчкам и старается осмыслить прочитанное:

– Когда Делез начал пенять Ру за его поведение, не называя никакого проступка, можно ли было ответить лучше, чем словами псалма: «Кто усмотрит погрешности свои? От тайных моих очисти меня». Но стоило Делезу уличить Ру-бандита в неявке на сборы, и тот без труда доказал, что Писание воевать запрещает. Эти речения я вам читать не буду, они всем известны. Кому придет в голову ставить их под сомнение?! Уж точно не Делезу. Он сразу же согласился, заметив, однако, что к этому примеру Ру прибегать не пристало, ведь и более достойные подчиняются мирским законам. А теперь послушайте, что отыскал Ру в Священном Писании, и скажите мне, найдется ли ответ мудрее? «Закон Господа совершен, укрепляет душу; откровение Господа верно, умудряет простых». – Многое в Библии словно предназначено Ру – прежде всего, чтобы выразить его чувство отверженности:

«От всех врагов моих я сделался поношением даже у соседей моих и страшилищем для знакомых моих; видящие меня на улице бегут от меня. Я забыт в сердцах, как мертвый; я – как сосуд разбитый». Для прославления веры к Богу не найти слов лучше этих: «Господи! Ты нам прибежище в род и род. Прежде нежели родились горы, и Ты образовал землю и вселенную, и от века, и до века Ты – Бог». И не кажется ли вам, что следующие строки, в которых заключена некая надежда, особенно применимы к истории Ру: «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя. Помощь моя от Господа, сотворившего небо и землю».

Сами видите, со Словом Божьим не поспоришь, и мне нет смысла убеждать вас дальше – вы и так понимаете, что, беседуя, Ру и Делез сошлись во многих взглядах. Причем настолько, что, когда опустились сумерки и Делез начал прощаться, Ру предложил помолиться вместе с ним, прежде чем тот уйдет и оставит его одного в горах.

Вы же знаете, обычно верующие молятся совместно и произносят молитву вслух, чтобы воспрянуть духом и укрепиться в вере. По-моему, это хороший обычай, и мы все более-менее соблюдаем его, делясь друг с другом горестями. Мне даже кажется, я делаю нечто подобное, когда вместе с Блуном вожусь на клочке худой земли и все время о чем-нибудь с ним толкую, чтобы он тянул плуг посильнее…

Так же и Ру-бандит с Делезом совершили совместную молитву в горном уединении – в глухом местечке, в самом сердце буковой рощи, за перевалом Монтальс, в ложбине, где бьют родники и ручьи. Под буками там раскинулись пышные – быть может, вековые – лужайки, залатанные грибами после осенних дождей.

Поставив корзину в траву, Делез преклонил колени под деревом, Ру последовал его примеру, Делез произнес молитву. Потом начал молиться Бандит, да так, что каждое слово казалось Делезу благословенным…

Помолившись, они встали среди сумеречной мглы, почти окутавшей гору. Делез много раз говорил нам: в это мгновение он понял, что Ру тверд в своей вере и преисполнен убеждения в правильности избранного пути; понял, что путь этот избран осознанно и окончательно, а не от животного страха…

А сумерки сгущались, идти до хутора Делезу было добрых два часа, причем самым коротким путем, который в потемках был небезопасен. И прежде, чем распрощаться, Делез решил объяснить, что сам поступок Ру он не осуждает, но считает бессмысленным:

– Надо было всем людям Земли, когда им велели воевать, подняться на горы в своих странах, тогда, может быть, Господь Бог пришел бы и воссел среди них… А здесь ты один-одинешенек…

Вслед Делезу, во тьму, Ру выкрикнул стих из псалма:

– «Будет обилие хлеба на земле, наверху гор; плоды его будут волноваться, как лес на Ливане, и в городах размножатся люди, как трава на земле».

На этом Делез ушел, и тут же, словно по чьей-то воле, в эту минуту поднялся ветер – первый зимний ветер, принесший ненастье в наши края.

Всю зиму мы ничего не слышали о Ру: из-за плохой погоды в горах никто не был, и мы сами в Совеплан не ходили, оставались в долине.

Впрочем, вряд ли Ру жил у матери: раза четыре или пять туда спозаранку заявлялись жандармы, но никого не нашли. Значит, как и в прошлом году Ру зимовал в горах, среди снегов.

Поговаривали, будто он укрылся на самой вершине Люзетт, в пещере над поселением Бори. Это легко могло статься, но в бурю ему все равно приходилось тяжко, а, добывая пропитание, он рисковал замерзнуть в снегах… Говорили, однако, что у входа в пещеру он из камней сложил насухо стену, устроив себе что-то вроде убежища…

– И не врали, – подтверждает Панар, – когда Ру не прятался в горах, я своими глазами видел это укрытие или, если угодно, убежище. Его словно только построили, и казалось, там еще кто-то живет.

Мы шли мимо, ничего не замечая, но пастух из Рандона, который был с нами, сделав знак рукой, объявил: «Вон там второй дом Ру». И, видя наше недоверие, добавил: «Я знаю, что говорю, откуда – объяснять не буду. Идите и посмотрите сами».

И мы взобрались на вершину Люзетт – на луговину, которая отделяет хребет от утесов, нависших над Бори. С краю бьет родник, в скалистом откосе – две-три пещеры. У входа в самую большую Ру построил стену. Около нее он поставил лавку – отсюда открывается вся долина… Как на ладони видны все изгибы дороги и извивы тропинок, и путника можно высмотреть загодя – за пару часов до прибытия, если не мешает туман или ночная мгла.

Вроде бы Ру написал что-то на плитняковой стенной кладке. Наши товарищи вычитывали там всякие истории, какие-то слова…

– И что за слова?

– Сказать не могу: я невеликий чтец, да надписи на камнях читать не стану, тем более что разобраться в них особенно сложно… Не иначе как Слово Господне, стих из Библии или молитвы…

Итак, полпещеры закрывала эта стена. По левую руку, с открытой стороны, была расставлена утварь, которую смастерил Ру, своего рода гранитные ступы, с блестящими прожилками, какие еще попадаются на хуторах; верно, в них он толок ржаные колосья, добытые в дальних горных полях: думаю, в самые голодные дни он выпекал хлеб – рядом было углубление в стене, напоминавшее печь со сводом из плитняка…

По другую руку, между кладкой и скалой лежала подстилка из веток и еловой хвои, а на ней – несколько пучков травы и мха вместо подушки. И лучше невозможно обустроиться в одиночку, без инструмента, когда вокруг лишь горы, лес, камни и ветки…

– Но что такое сложенная насухо стена, – подхватывает Финиельс, – еловая хвоя и пещерный свод у нас в краю, где дом зимой не спасает от холода, если стены в нем толщиной меньше полутора метров и нет двойной плотно подогнанной двери?.. Согревался он разве что снегом или землей – они таят в себе какое-то природное тепло, и никогда не обожгут холодом, как вода или камень… Вы только представьте, какие лишения испытывал этот парень – один среди снегов, все время отдаваясь молитве.

Та зима оказалась не ласковее предыдущей; снег в горах выпал позже, зато лежал дольше, а метели, наверно, были свирепее прошлогодних. О Ру мы ничего не знали и, видя, какое ненастье бушует среди горных хребтов, опять стали думать, что он умер.

Поговаривали: «Не иначе, как звери съели, снег стает, и найдутся лишь кости!»

«Звери съели» – я улыбаюсь. Я же знаю: у Финиельса и всех местных крестьян, эти слова вызывают мысль о таинственном мире. Опять эта их склонность к сочинению небылиц и преданий о чудищах и миротворении, слепое стремление возвысить все силы природы.

Горцы искренне верят, что есть животное царство – опасное, населенное жуткими, гнусными тварями… Но уличить в незнании их нельзя: напротив, они изучили здешних зверей досконально и даже собрали о каждом точные сведения, по натуре своей оказавшись естествоиспытателями.

Однако, это почти научное знание соседствует с невероятным вымыслом: зверь бежит-бежит, да исчезнет, птица-невидимка взлетит, жук под камешек юркнет, и все они принимают облик существ диковинных, чудовищ невиданных.

Явился сюда зверь Жеводанский и рыскал по горным окраинам. Видно, скалы над Совепланом служили ему для отдыха – на плоских вершинах покоилась его волчья пасть; когтями он бороздил гранит Эр-де-Кота, проложив русло потокам воды. От века к веку воображение местных жителей возвращает его к жизни.

Рядом с ним, огромным дьявольским зверем Апокалипсиса, тысячами кишат меньшие существа, почти такие же опасные и столь же невероятные: крохотная, меньше червя, гадюка, чей укус убивает мгновенно; кабан-людоед, по силе сравнимый с боевыми быками; дикая белка, что нападает, словно тигровая кошка; и птицы, крупные хищные птицы, выклевывающие глаза – двухметровый орел, ястреб с железным клювом, полусотенные стаи вороньи, одним махом накрывающие добычу!

По правде сказать, в этих горах живут одни падальщики: кроме гадюк, способных убить жарким летом, все остальные звери бессильны перед людьми. Оставшиеся волки измельчали, от страха они прячутся в самых укромных уголках леса; кабаны бегут, едва почуяв человека; а хищные птицы просто кружат над одинокими странниками. Во время горных прогулок я, случалось, видел гниющую падаль, нетронутую даже мухами…

Однажды на белой скале сидел одинокий ворон и высматривал добычу, рядом с ним лежала вздутая овечья туша; услышав мои шаги, он повернул голову и без сожаления улетел, будто не привык пировать над падалью…

– Но, – продолжает Финиельс, – звери не съели Ру-бандита зимой: как только распогодилось, и жители долины стали ходить в горы, о Ру снова заговорили.

Несколько лесорубов столкнулись с ним в лесосеках Люзетт, а горцы, повстречав его на перевале Фовель – по дороге на рынок в Сен-Жан, беседовали с ним больше часа.