Текст книги "Ру-бандит"

Автор книги: Андре Шамсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Андре Шамсон
Ру-бандит

Москва

2024

Roux le bandit

André Chamson

Французское издание © Bernard Grasset, 1925.

© J. Ferenczi et Fils, éditeurs (Paris), 1932.

Программа содействия издательскому делу «Пушкин» Французского института при Посольстве Франции в России

Programme d’aide à la publication «Pouchkine» de l’institut français près l’Ambassade de France en Russie

Иллюстрированный материал обложки заимствован из общедоступных ресурсов интернета.

Перевод с французского Ольги Анисимовой и Татьяны Карташовой

Издательство сердечно благодарит за прекрасную редактуру русского текста Виталия Нуриева

Оформление и верстка Рамил Беляев

Директор издательства Анн Кольдефи-Фокар

© Издание на русском языке, перевод, оформление.

Издательство «Nouveaux Angles» (ООО «Веллингтониа Инвест Рус»), 2024

* * *

Андре Шамсон

Андре Жюль Луи Шамсон (фр. André Jules Louis Chamson) (6 июня 1900 года, Ним – 9 ноября 1983 года, Париж) – французский писатель и архивариус. Окончил литературный факультет Сорбонны. Участник Движения Сопротивления. Член Французской академии (1956). Несколько раз был номинирован на Нобелевскую премию по литературе.

Многие его рассказы связаны с родиной – Севеннами – и с жизнью простых людей.

Произведения автора

Roux le Bandit («Ру-бандит»), Grasset, Paris, 1925;

Les Hommes de la route («Люди с гор»), Grasset, Paris, 1927;

Le Crime des Justes («Преступление праведников»), Grasset, Paris, 1928;

Héritages («Наследство»), Grasset, Paris, 1932;

L’Année des Vaincus («Год побежденных»), Grasset, Paris, 1934;

La Galère («Галера»), NRF, Gallimard, Paris, 1939;

Écrit en 40… (дневник «Написано в 40»), Nouvelle Revue Française, 1944;

Le Puits des miracles («Кладезь чудес»), Nouvelle Revue Française, 1945;

Le Dernier village («Последняя деревня»), Mercure de France, Paris, 1946;

L’Homme qui marchait devant moi («Человек, шедший впереди меня»), Gallimard, Paris, 1948;

La Neige et la fleur («Снег и цветок»), Gallimard, Paris, 1951;

Le Chiffre de nos jours (автобиография «Итог наших дней»), Gallimard, Paris, 1954;

Adeline Vénician («Аделина Венисьян»), Grasset, Paris, 1956;

Nos ancêtres les Gaulois (памфлет «Наши предки – галлы»), Gallimard, Paris, 1958;

La Superbe («Великолепная»), Plon, Paris, 1967;

La Tour de Constance («Башня Констанс»), Plon, Paris, 1970;

Les Taillons ou la terreur blanche («Белый террор»), Plon, Paris, 1974;

Sans peur et les brigands aux visages noirs («Бесстрашный и чернолицые разбойники»), Plon, Paris, 1977.

Произведения, переведенные на русский язык

«Преступление праведников» (Le Crime des Justes), пер. с фр. И. Зусманович, ГИХЛ, Москва, 1934;

«Год побежденных» (L’Année des Vaincus), пер. с фр. Е. О. Сорокиной, ред. Виктора Финка, Гослитиздат, Москва, 1936;

«Люди с гор» (Les Hommes de la route), пер. с фр. А. П. Зельдович, Гослитиздат, Ленинград, 1937;

«Кладезь чудес» (Le Puits des miracles), пер. с фр. Н. Жарковой, ред. Н. Немчинова, Гос. изд-во Иностр, лит., Москва, 1947;

Очерк «Поход за счастьем», пер. с фр. В. Толли, журнал «Вокруг света», ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», Москва, 1968;

«По грибы» (Les champignons), пер. с фр. О. В. Моисеенко, антология «Французская новелла XX в. 1900–1939», «Художественная литература», Москва, 1973.

Еще один роковой вопрос. Предисловие

В Севеннах, в горах на юге Франции, в одной деревушке как-то раз после охоты собрались мужчины. Они топят камин, пьют, закусывают, отдыхают. Мало-помалу у них завязывается беседа.

О чем говорят французы в самом конце 10-х – самом начале 20-х годов прошлого века? Конечно, о войне – Первой мировой войне, ставшей таким же бедствием для Франции, каким Вторая мировая обернулась для России.

Но беседа ли это?.. Не совсем. Хозяин дома Финиельс решил поведать историю, которую все уже слышали, запомнили почти наизусть и потому прерывают рассказчика, чтобы согласиться или поспорить с ним. Один только слушатель больше молчит, пристально внимая. Он – двойник автора. Назовем его «Писатель». Подобно Андре Шамсону Писатель родился в городе Ним и хорошо знает Севенны и севеньольцев. Но он уехал из родного края, выучился в престижных университетах и живет теперь в Париже; горцы хоть и относятся к нему – ученому человеку и известному писателю – с уважением, но все равно подтрунивают над ним, ведь он оторвался от своих корней.

О чем рассказ Финиельса? О войне? И да, и нет. Прежде всего о судьбе парня по имени Ру, трудолюбивого и честного хуторянина, который вдруг прослыл «бандитом». А все дело в том, что в момент мобилизации Ру не явился на призывной пункт. Он исчез и всю войну скрывался в горах. Словом, он дезертир.

Общественное и личное

Реакция горцев на поступок Ру сурова. Его яростно порицают. Для одних Ру – трус, для других – изменник Родине. Для Финиельса, чей сын пошел на войну, он не только бандит, он Ирод. Он предал всех и вся: страну, свой край, старших горцев, воевавших против немцев в 1870-м году, молодых, которые без колебаний в едином порыве отозвались на мобилизацию в 1914-м. Четыре года спустя многие не вернулись из траншей или вернулись калеками.

Читая «Ру-бандита», невольно вспоминаешь некогда скандальную повесть Валентина Распутина «Живи и помни». Свою книгу Андре Шамсон пишет в 1925-м году, почти сразу после Первой мировой войны, а Распутин свою – в 1974-м, то есть почти через тридцать лет после окончания Второй мировой. И тут, и там ставится роковой вопрос о дезертирстве – немалая отвага со стороны обоих писателей. И тут, и там герои – простые люди, родом из мест удаленных от больших городов. Обоих героев строго осуждает общественное мнение, а их поступок влечет за собой трагедию или беду для близких.

Однако, несмотря на некоторую схожесть, персонажи эти во многом различны. Андрей Гуськов, герой Распутина, становится дезертиром в последний год войны – по воле обстоятельств. Он безропотно защищает Родину, пока не получает ранение. В госпитале он уверен: после выздоровления он поедет домой в отпуск, но тут узнает, что его снова отправляют на фронт. Никого не предупредив, он решает тайком вернуться в родное село.

История Ру совершенно иная. Он с самого начала выбирает дезертирство. Как и большинство севеньольцев, он протестант. И более того, глубоко верующий. Для него превыше закона светского Закон Божий. А Слово Божие гласит: «Не убий!»

Четыре года страдает Ру от голода, холода, но прежде всего – от одиночества. Иногда он выбирается к матери, та кормит его, чем может, но и ей нелегко: она мать дезертира. А сын не готов поступиться убеждениями и ни на минуту не жалеет о своем решении.

В отличие от Ру, Андрей Гуськов не одинок. Его поддерживает жена Настена, оттого просто, что он ее муж. Таков ее долг, такова ее женская доля. Для Валентина Распутина она явно «главный герой» повести: одна против родителей Гуськова, одна против всего села, одна с ребенком, который должен родиться от Андрея, одна, можно сказать, и против мужа, из-за которого они оказались в безысходной ситуации. Отчаяние и «любопытные, подозрительные, злые взгляды» соседей и свекрови, вдруг заметивших беременность Настены, подталкивают молодую женщину к самоубийству: «Устала она. Знал бы кто, как она устала и как хочется отдохнуть». А Андрей понимает, что ни в селе его, ни в стране, прощения ему не будет.

Ру в его стране прощения тоже не будет: закон – суровый вершитель, от него не сбежать и не скрыться.

Другое дело – его село. Тут все сложнее. Случайные путники встречают Ру в горах, и он объясняет им свой поступок. Ровесники, вернувшиеся с войны, даже увеченные, не осуждают его. Никто в родном краю не доносит, не выдает Ру жандармам. Жандармы не горцы, они не «свои».

Сам Финиельс объясняет слушателям, почему он стал иначе думать про «Ирода»:

«Узнав, что Ру-бандит отказывается воевать не из страха, а по соображениям веры <..>, я почувствовал, что меньше злюсь на него. Я не оправдывал его и не ставил бы в пример другим, но его веру я уважал. Все, что Ру сказал Пажесу [одному из тех, кто встретил Ру в горах], дало мне повод для размышлений, и больше он мне не казался затравленным зверем, а, скорее, представлялся сведущим человеком, с которым можно порассуждать».

Интересно, что образ «затравленного зверя», «одинокого волка» появляется и у Шамсона, и у Распутина. Причем Ру не считает себя «затравленным зверем»: в собственном понимании он настоящий человек, послушный Воле Божией. Андрей же Гуськов говорит о себе: «Я здесь по-волчьи научился выть».

Финиельс не хочет ставить Ру «в пример другим». Но в романе Шамсона имеется персонаж, которого горцы ставят в пример «бандиту». Это пастор, тоже не желавший сражаться из-за своих убеждений. Он «пошел на фронт, как все остальные, чтобы потом не пенять на себя. Прибыв в свой полк, он отыскал полковника и заявил, что совесть не позволяет ему убивать, а велит идти навстречу опасности и помогать раненым. Полковник его выслушал, пастора никто не тронул, и тот ушел на войну со всеми, но без оружия». Он умер на поле боя.

Так, проводя читателей через судьбы людей, помещенных в предельно схожие обстоятельства, Шамсон как будто задает вечный роковой вопрос: что делать, когда твоя страна в опасности?

Края особые

Если вдуматься, главные персонажи и у Шамсона, и у Распутина служат для наведения фокуса, они становятся увеличительным стеклом, сквозь которое авторы пристально и увлеченно разглядывают родные края: Севенны и Сибирь (Ангару).

И тут, и там суровый климат, всесильная, дикая природа, с которой жители ладят только оттого, что относятся к ней уважительно. Они и боятся ее, и восхищаются ею: у Распутина Настена завороженно смотрит на Ангару, и та притягивает ее, манит своей сказочной жуткой прелестью.

Взращенные суровой природой, здешние обитатели не страшатся труда и его тягот. Они молчаливы: знают цену словам, не разбрасываются ими, попусту не болтают. И вместе с тем, у обоих писателей персонажи говорят языком богатым, поэтическим, подцвечивая его местными речениями, пословицами, поговорками. Благодаря этой писательской любви к языку и виртуозному владению им возникает иногда впечатление, будто читаешь сказку или былину.

Правда, в тексте Шамсона севеньольцев отличает одна особенность, которой не мог наделить сибиряков Распутин в советской повести. Имеется в виду чуть ли не дословное знание Библии. Но и тут можно найти общее с Россией и ее историей. Своим кропотливым знанием Библии севеннские протестанты во многом напоминают тех русских староверов, которым посвящен, например, короткий рассказ Бориса Пильняка «Арина», написанный в 1919-м году:

«Единая Книга есть – Книга книг – Библия, и жить надлежит библейским обычаем. Чти отца твоего и матерь твою, люби ближнего, не сквернословь, трудись, думай о Господе Боге и о Лике его, в тебе несомом»…

Эти краткие заметки о языке «Ру-бандита» дают лишь самое малое представление о его сложности для перевода, и надо отдать должное двум молодым переводчицам, которые взялись за эту работу. А самой горячей признательности заслуживает редактор, совершивший настоящий подвиг.

Анн Кольдефи-Фокар

Глава I

«Ру? Да, он сидел. У нас его зовут „Ру-бандит“: это так вошло в обиход, что не могу иначе его называть. И все же, будь он здесь, я счел бы за радость и честь пожать ему руку».

Присутствующие одобрительно кивали… Очевидно, среди горцев все знали историю Ру-бандита. Видно, им приходилось слышать ее не раз и не два, но сегодня в послеобеденный час отдыха они готовы были выслушать ее снова, причем с тем почтенным вниманием и горячим интересом, какие у них могут вызывать лишь события символические.

По их интересу заранее угадывался нравоучительный характер истории, ибо севеньольцы – жители долины и горцы – яро почитают священные притчи: они скупы на собственные сказания и легенды; их занимают лишь библейские сюжеты, жития немногих святых и мучеников – в них они черпают молодость, приобщаясь к вечности. Так что обычным писательским вымыслом севеньольцев не увлечь. Предание западает им в душу, если в нем обнаруживается нравственное поучение, естественное продолжение Евангелия, живая проповедь, о которой можно так же рьяно размышлять и рассуждать, как о библейских стихах.

Эта их склонность походит на привычку древних римлян потолковать обо всем на свете: эти простые погонщики коз и коров, эти коренастые пахари, живущие у истоков реки Гар, напоминают мне средневековых схоластов, постоянно обсуждавших извечные вопросы, но не желавших взглянуть на них по-новому.

Финиельс продолжил: «Мы все его знаем, он же из Совеплана, крайнего хутора в нашей долине, ближе к горам… Его хозяйство – по левую руку, по дороге к перевалу Люзетт, за большими лугами Пюэшагю. Оно на самой опушке каштановой рощи, где бьет обильный родник и растут три тополя, единственные в этих краях. Ру жил там с матерью и двумя сестрами. Он не бедствовал: отцовское наследство позволяло зимовать спокойно – работать приходилось усердно, но без особых тревог. У него был хутор, несколько виноградных лоз и тутовых деревьев вблизи долины, а также горные пастбища для скота. Только зимы в Совеплане суровые, а в мертвый сезон прибыли не жди, и как ни трудись, виноградников, скудных ржаных полей и скота на жизнь не хватает; да и нужно было заботиться о сестрах и матери, которые ухаживали за животными и вели домашнее хозяйство. Поэтому Ру шел в горы, в казенные леса, покупал нетесаные бревна; там была его основная работа и заработок. Он рубил дрова, собирал хворост, грузил все на повозку, а затем, в хорошую погоду, после распутицы, свозил на станцию на паре волов, которые стоили добрую тысячу довоенных франков… В сезон каждую неделю он проезжал мимо нашего дома: мой сын свистел, чтобы тот остановился и взял его с собой в Сен-Жан. Они вместе ходили в школу, закончили учебу в один год и всегда были рады повидаться».

Это уточнение разрушало ореол легенды. Мне казалось, будто угадываю в Ру чуть ли не чудесный образ из местных старинных былей; а на поверку он был всего-навсего парень, подобный тому, что сидит рядом со мной и одобрительно внимает словам своего отца…

Парень тридцати пяти лет; невысокий, но крепкий; урожденный крестьянин, окончил начальную школу, обирал чужие поля и огороды; привычный к животным – к лошади и волам, – привычный к хозяйственной утвари и к земле. Но под этим абсолютно крестьянским обличьем проступают следы иной доли – давняя привычка служения не только земле, горький опыт бремени еще более тяжкого, чем ручной труд, скудная и вечно тревожная жизнь, полузатворническое существование в горах.

Я гляжу на сына Финиельса и других горцев, воображая Ру среди ему подобных: благодаря им я с точностью могу представить себе и его самого, и его жизнь… Бродяжное детство в тесной долине между двух горных хребтов: заготовку грибов, хвороста, каштанов и винограда, выпас скота; общую строгость этого детства – ежедневное созерцание суровых вершин и унылых лощин, скудность природы, бедные деревеньки и дома; реку, большак, четыре дороги, тысячу горных тропинок; рачительность стариков, их всевластие, домашнее обучение, по догматизму превосходящее школу; религиозные обряды, проповеди и молитвы, холодную решимость протестантов и горцев в следовании главным правилам христианской морали… И вдруг, нарушая этот привычный уклад, традиции, физическое и духовное уединение – война: пять лет боевых действий, изможденности и опасности. Солдатский быт, ставший вторым ремеслом.

– По воскресеньям, – продолжал Финиельс, – Ру отправлялся в Сен-Жан с матерью и сестрами на вечернюю службу. На утреннюю не ездил – слишком далеко, зато всегда ужинал пораньше, чтобы успеть на богослужение в главный храм или методистскую часовню. Даже чаще в часовню, – там ему больше нравилось, но не потому, что он был из тех ревностных богопоклонников, которым только и надо что выставить себя напоказ и проскользнуть повсюду. Нет, парень он был правдивый, любил слушать слово Божие и, хоть в церковь ходил не на каждую службу, Библию знал и моральные устои чтил.

Я бы поручился за него, как за сына, и даже больше: возле девиц он не крутился, вино пил охотно, но выпимши его никто никогда не видел…

По правде говоря, он был диковатый, замкнутый и, сдается мне, редко смеялся: даже вид он имел суровый, а еще как будто природную гордость, мешавшую разговаривать с теми, кого он знал плохо. Но замкнутость его происходила от жизни в горах, от работы в лесу, где он проводил в одиночестве дни напролет, а не от злобы или коварства.

Так и шло привычное житие-бытие, пока не наступила война.

Помните, как она нас застала: о ней говорили уже несколько дней, и вдруг в субботу объявляют мобилизацию. Мы все едем в Сен-Жан, словно на рынок, но идем к мэрии. А там – приказ, глашатай-барабанщик, звон церковных и храмовых колоколов.

Моего Ру я встречаю на площади – там собрались: молодежь поет, женщины плачут, а мы, старики, переживаем за поля, животных, дома и весь семейный достаток… В общей суматохе мэр, проходя мимо, кричит мне: «Твоего сына забирают, Финнельс, но мобилизация – еще не война: в последний момент враг испугается, когда поймет, что мы наготове». – «Да, – отвечаю я. – Хорошо…» – «А если бы все отказались воевать, – говорит мне Ру, – было бы еще лучше».

Кровь закипает во мне: «Не хочешь идти на войну, а хочешь, чтоб другие шли вместо тебя?» – «Я только хочу, чтобы люди не убивали друг друга».

И тут мой сын с друзьями проходят гурьбой: «Эй, Ру, ты с нами воевать?»

Ру в ответ говорит словами Писания, будто проповедь читает о войне и справедливости. Молодежь слушает, но ей становится невтерпеж. Ему кричат: «Ты что же, хочешь, чтобы они добрались досюда, захватили твой дом, взяли в плен твоих сестер и мать?»

Все знают Ру, кругом его друзья, но на миг мне кажется, что его вот-вот поколотят.

«Ты несешь вздор», – бросаю я.

Мы прекращаем разговоры и возвращаемся домой, чтобы помочь сыну собраться.

Ру идет с нами, всю дорогу молчит. У нашего дома мы расстаемся, и он направляется в Совеплан.

«До скорой встречи!» – кричит ему мой сын.

Ру оборачивается, машет рукой так, словно прощаясь надолго, и скрывается из виду.

Мы собираем вещи, считаем деньги, решаем все дела и идем на станцию… Вы же знаете Сен-Жан: одна-единственная улица, длинная, узкая, так что, стоит только лавочникам выйти на порог дома, и городок кажется многолюдным. Прямо перед вокзалом улица упирается в такую же тесную площадь, где летними вечерами толпится молодежь в ожидании десятичасового поезда… Никогда еще не было здесь так много народу.

Собрались горожане, обитатели трех долин и даже горцы…

В этой толпе мы ищем Ру. Я спрашиваю каждого встречного, но никто не видел Ру из Совеплана.

«Мы с ним встретимся в Ниме, – говорит мой сын. – Видно, он срезал путь и уже в поезде».

Тут мы забываем о Ру… Сами понимаете, нам есть о чем потолковать…

После отъезда сына я возвращаюсь на хутор: теперь приходится трудиться вдвойне… Мы остались одни, без молодой подмоги, в разгар деревенской страды: в горах сбор урожая не завершен, а в долинах уже надо собирать виноград…

Вскоре после этого я работал на своих виноградных террасах, возвышавшихся над дорогой – и вот мимо идут полицейский бригадир из Сен-Жана с жандармом.

«Здравствуйте, Финиельс». – «Здравствуйте, господа».

Я спускаюсь к ним и спрашиваю: «В Совеплан направляетесь?»

Оно и так понятно – дорога-то ведет лишь в Совеплан и в горы, но в горах в эту пору жандармам точно делать нечего.

«Именно, – говорит бригадир. – Ру не явился на сборы. Может, он у себя на хуторе».

Я подумал о сыне, от которого не было новостей уже две недели, и снова разозлился.

– Ирод… – начал я.

– Дезертир, – перебил меня бригадир.

Дезертир? Нашему брату слово не слишком понятное – ученое такое.

Я говорю бригадиру:

– Дезертир? Как вам угодно. Возможно. Но прежде всего – ирод.

Жандарм был не местный, он посмотрел на меня, как на дикаря, и вмешался в разговор: «Именно что дезертир».

А я все твердил на местном языке «ирод эдакий, ох, эдакий ирод», обращаясь к бригадиру. Тот наши слова понимал, он больше десяти лет жил в этих краях. Помолчав, он спросил в замешательстве: «В Совеплане только его мать и сестры?» – «Насколько я знаю, да».

Подумав, я добавил: «Если вам нужна помощь, можете на меня рассчитывать: эту семью и их угодья я знаю». – «Давайте, Финиельс, поговорите с этими женщинами: вас они меньше боятся, чем нас». – «Право, мы ведь соседи. Для них так будет лучше».

На этом я взял куртку, – и мы пошли.

У нас принято следить за тем, что происходит в Совеплане, да и тамошние жильцы потихоньку приглядывают за нами. Так издавна повелось, а иначе в наших краях не выжить. Случись беда в Совеплане – мы сразу туда; беда у нас – и они торопятся к нам.

Впервые я оказался в Совеплане с дедом, мне не было и восьми: несчастье случилось с прадедом Ру. Он рубил дрова, и его укусила змея, в бок, через рубаху.

Тогда в Совеплане, на заброшенном пастбище у ключа, жила еще одна семья… С той поры на долю этих людей выпали свои невзгоды, доживать век они уехали в город, а дочь их стала продаваться мужчинам за гроши… В тот день она-то и прибежала к нам: «Ру-старшего ужалила нечисть».

Мой дед разбирался в лекарственных травах и зельях. Он надел куртку и позвал меня: «Идем со мной! Нужно будет что, ты вернешься».

И я пошел с ним. Добрались мы до Совеплана: старик лежит на соломе, у дома, весь синий, опухший, как жаба, в рубахе нараспашку, со страшной раной на боку. Женщины прижгли ее каленым железом, но было поздно: он двадцать минут бежал, а яд растекался под кожей. Он уже бредил.

Посмотрев на него, дедушка говорит мне: «Беги домой, пусть отец скажет бабам, чтобы не ждали нас вечером, а сам пусть идет сюда». Наверняка он думал о том, что нужно одеть в саван покойника и сидеть ночью возле него…

Итак, я впервые один возвращаюсь домой из Совеплана, что не так сложно, ведь через долину пролегает только одна дорога…

Тем же вечером прадед Ру скончался от укуса змеи, мой отец и дед всю ночь просидели возле него, а я от страха не сомкнул глаз. С тех пор так сложилось: в Совеплан приводят нас только беды, и лишь изредка радость, когда, например, нашу девушку выдают там замуж…

Еще мы непременно едем в горы на телеге весной – проверить крышу овчарни и отвезти кое-какие вещи… А если идем в горы пешком, то срезаем, обходя Совеплан сверху через буковую рощу и Роклонгские луга.

Но вернемся к нашей истории: вот иду я с жандармами – вновь беда позвала.

По дороге обсуждаем войну; бригадир многое знает, но, похоже, не особо хочет откровенничать… В восьмистах метрах от хутора, на последнем повороте перед пастбищем, он просит меня: «Ступай вперед, Финиельс: птичка вряд ли в гнезде, давай, поговори с женщинами…»

Наверное, жаль их ему, не хочет сильно тревожить. Я ускоряю шаг, подхожу к дому. Старуха стоит на пороге, сестры хлопочут в саду. Спрашиваю у матери Ру: «Где сын?» – «А мне почем знать?» – «Вы, может, и не знаете. Но другие, может, и знают». – «Кто другие?» – «Власти, может быть, знают». – «Что ж, пусть ищут! Сын там, где ему надобно быть».

Дальше расспрашивать бесполезно…

Между тем сестры продолжают возиться в саду, относят кроликам траву. А я думаю про себя: «Прячут они его, прекрасно знают, что он не пришел на сборы». И ярость снова обуревает меня.

Мать Ру – святая женщина, набожная и честная, трудолюбивая, добросердечная: она лечила мою жену, когда та простудилась. Но от гнева ничего этого я не помнил…

И тут являются мои жандармы.

– Добрый вечер… всем, – вежливо приветствует нас бригадир.

– Добрый вечер, господа, – отвечает Финетт (так зовут мать Ру). – Идете в горы?

– Не совсем… мы к вам, сюда – по одному делу…

Помолчав, бригадир спрашивает у Финетт: «Сын ваш здесь?» – «Нет, конечно… ушел давным-давно».

Жалость к этим женщинам и гнев мутили мне голову. Я решил не мешать жандармам и, ни с кем не прощаясь, повернул обратно домой. А жандармы остались.

Шел я не спеша, на полпути жандармы меня догнали…

«Ру в Совеплане нет, – говорит мне бригадир. – Но и на сборах его не было. Наверное, сбежал в Испанию или…» – «Или?» – «…прячется в горах. Женщины точно знают, где он, но молчат, и непонятно, как их разговорить…»

«Пожалуй и вправду прячется в горах, погода позволяет. Но через месяц ночи станут холоднее, а через два – вполне может и снег пойти». – «Через два месяца уже и войне конец… но беглеца нашего мы поймаем».

«Да вряд ли! Гора большая, а парень этот знает ее лучше всех. Там, может, трудно будет кормиться, но вот укрыться от посторонних глаз, ему труда не составит». – «Лучше поджидать его дома», – говорит бригадир жандарму, а я твержу на ходу: «Экий ирод… Ирод, и все тут».

Тем временем в долине весть уже разлетелась, женщины час как судачат: «Ру из Совеплана не явился на сборы, его ищут теперь жандармы».

Все яростно его осуждают: «Если каждый отлынивать будет, пруссаки легко захватят Монпелье, а то и Ним. Все на богатых грешим, а директор ткацкой фабрики вон добровольцем пошел».

Старик Сангинед – он умер в прошлом году – всем повторял: «В семидесятом году больше храбрецов было; я и сам хотел воевать, даже доехал до Нима. И ведь война была другая, зимняя, а зима была суровой».

В наших краях жандармов не очень-то любят: они запрещают собирать валежник, охотиться, ловить рыбу; следят, чтобы ночью повозка была освещена, да мало ли еще почему. Однако в тот день я позвал их к себе выпить стаканчик крепкого… Почти все наши тоже пришли – те, кого не отправили на войну… Лирон, Панар, Бертезен и другие, которых уже нет в живых.

Из своего угла старик Лирон кивает в знак согласия: тот вечер он помнит.

И вот, выпив, я заявляю жандармам: «Как бы, так сказать, парень не хорошо поступил». – «Так и есть», – подхватывают остальные. – «Он дезертир», – вставляет приезжий жандарм, глядя на нас, как на дикарей.

А бригадир, видя наше хорошее расположение, и особенно мое отношение, говорит: «Финиельс, парень этот бесчестный, он заслуживает тюрьмы… Если он прячется в горах, то рано или поздно вы его увидите там, в лесу, и сообщите нам, правда?» – «Вполне может быть», – отвечаю я ему на прощание. И мы расстаемся на хорошей ноте.

Мы все были злы на Ру, и я, пожалуй, больше остальных – из-за сына; тем не менее, просьба бригадира меня смутила… Жандарм есть жандарм, а мы – земледельцы: каждому свое ремесло. Хотя мы так разозлились на Ру, что в кои-то веки, наверное, помогли бы им. Панар постоянно твердил: «Попадись он мне, а я с ружьем, убью, как скотину».

«Я был в бешенстве, – подхватывает Панар, – ведь мой зять ушел на войну и хозяйство осталось в запустении. Но, даже успокоившись, я все равно мог бы его прибить».

Я тоже. Как и все мужчины в нашей долине. Война ни у кого не вызывала вопросов: в наших горах никому не приходило в голову, что воевать не надо, и мы без разговоров отпустили наших парней на фронт. Поэтому мы не могли понять человека, идущего наперекор всем… Но больше всего нас бесило, что в этом деле мы ничего не знали наверняка.

«Он в Испании. Его поймали на границе», – говорили одни, а другие утверждали: «Он прячется в горах, за перевалом Люзетт, неподалеку от леса Убре. Он по ночам спускается в Совеплан за едой, и карабин всегда держит при себе».

Лесничий Люзетт давал понять, что он настороже, и повторял раз десять на дню: «Я его за уши притащу в Сен-Жан!»

Но это была пустая болтовня, никто ничего не знал.

А жандармы, меж тем, частенько появлялись у Совеплана, иногда даже ночью… Как-то раз я отправился на станцию ранним утром и видел, как они спускаются с горы, промерзшие насквозь.

Но о Ру – ни слуху, ни духу.