Текст книги "Ру-бандит"

Автор книги: Андре Шамсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Глава II

«А война шла. Зима приближалась: ночи становились длиннее и холоднее. В горах местами уже лежал снег, и почти каждый день на верхние пастбища спускался туман.

Если Ру прятался в горах, ему теперь приходилось не сладко, чему мы были очень рады, ведь беды давно уже пришли в наши семьи. Финиельса из Вернеды убили, Бюар из Бори лишился ноги, о Рандоне, дорожном смотрителе, добрый месяц не было весточки. Из-за всех этих несчастий местные жители еще больше озлобились против Ру и даже против его семьи. Поэтому Финетт с дочерьми затворничали в Совеплане – на рынок и богослужения не ходили. Лишь однажды старшая дочь спустилась в Сен-Жан за шерстью и, раз двадцать услышав оскорбления в лавках, вернулась, ничего и не купив…

Каждый погрузился в свое горе, Финетт с дочерьми не показывались, о Ру никто ничего не знал, и понемногу все стали о нем забывать. Но как-то раз, перед самыми холодами, две горянки несли сыры в Сен-Жан: они спускались, выгадывая путь, через Роклонгские луга, и встретили его.

Отныне сомнений не было: Ру был в горах, как зверь, как непослушный щенок, сбежавший от хозяев. Мы, естественно, думали, что один только страх мог толкнуть его на подобное безрассудство, но в наших глазах это его не оправдывало. Мы бы, может, и поняли, если бы он не хотел идти воевать, потому что урожай еще не собран или нужно присматривать за скотиной, и если бы он сидел у себя на хуторе, а к нему явились жандармы, и он – давайте вообразим худшее – стал бы в них стрелять из ружья, а потом, спасаясь, убежал в горы. Я не хочу сказать, что мы бы его одобрили, но не злились бы так сильно. Война только началась, нам было невдомек, почему он убежал в горы; судя по всему, он заслуживал лишь презрения, как зверь, который, ведомый страхом, не способен приносить пользу ни другим, ни себе…

Тогда-то мы и прозвали его „Ру-бандит“. Вы ведь знаете, что в наших краях Ру, как и Финиельсов, можно найти на каждом хуторе, в каждом загоне, в каждой деревне. Поэтому, чтобы не путаться, мы говорим: „Ру из Совплана“, „Ру из Мале“, „Ру из Вернеды“. А его окрестили „Ру-бандит“, вместо прежнего „Ру из Совеплана“.

Это не означало, что он убивал или грабил, просто больше он не был для нас жителем хутора или деревни, а стал кем-то вроде браконьера в горах…

Наверняка, глухими ночами Ру пробирался к матери, чтобы поесть и запастись провизией. Иначе бы ему не прожить и недели в горах, где даже в лучшее время года нет ничего, кроме ягод. Но, разумеется, бдительность жандармов и соседей частенько мешала ему добраться до Совеплана, вынуждая искать пропитание в горах. А теперь, когда надвигалась зима, и к голоду прибавлялся холод, мы думали, что скоро он будет наказан за своевольный проступок. В те первые студеные дни эта мысль приходила мне в голову каждый раз, когда я смотрел на горы… Вы, пожалуй, не представляете, какая зима в наших краях».

Я тешу себя мыслью, что знаю горы почти так же, как сведущий насельник, поэтому фраза Финиельса меня задела, и я сразу возражаю, рискуя прервать его рассказ.

– Да нет, Финнельс… мы вместе прошли перевалы в непогоду.

Финиельс смеется.

– Помню… Вы видели снег и метель – причем самую настоящую, но место было удачное, где дорога в сторону деревни была покрыта крепким настом. Мы были в здравом уме и твердой памяти, и к тому же с полным провианта мешком и ромом для согрева.

Финиельс произносит «роон», но я прекрасно понимаю, о чем он говорит: я помню тот солидный глоток рома, без которого, наверное, не сделал бы ни шагу больше.

– Это еще ничего, оттуда можно выбраться… Хотите неприятностей – сойдите с дороги, сверните направо или налево в лес, идите на плато: уже через сто метров собьетесь с курса, а рискнете взобраться на хребет, и вы, считайте, покойник.

Слово берет старик Лирон: «До появления этой дороги ни одна душа не проходила через горы в разгар зимы. Раньше на хребет поднимались по скотной тропе, и это было нелегкое испытание. Между тем, у первого ущелья стоял один-единственный дом – других еще не построили, назывался он „Кампанетт“. Его так прозвали из-за колокола, в который сторож звонил ежечасно в ненастную осеннюю погоду или в первые дни зимы, когда еще ожидали путников… И все-же люди терялись в горах; иногда подолгу кружили вокруг колокольни и погибали в ста метрах от убежища, так и не найдя спасительной двери…»

С детства я слышал эти истории: о доме Кампанетт, его старом стороже и двадцати тамошних происшествиях – два жандарма сгинули в метель, семью Лозеротт погребло под снегом, лавочника Мейрюеса съели волки… Я уж точно хорошо знаю эти горы, много раз проходил через них в самую стужу, и кажется мне, что горцы преувеличивают опасность, которая там таится.

Крестьяне с равнины много радуются и не ведают меры, а горцы совсем другие – сдержанные и строгие, они в рассказе не умеют преувеличить или что-то перекроить. В отличие от других южан, их моральные устои, взгляды, представления и чувства не меняются. Они воспринимают все буквально, с холодной точностью бережливых и дальновидных людей. Когда горцы судят о человеке с точки зрения нравственности, они никогда не выносят безоговорочного суждения. Даже их обыкновение полагаться на Библию не смогло повлиять на эту склонность: они хоть и говорят постоянно о нечестивцах и безбожниках, ссылаясь на Писание, но всегда только для условного порицания, а не для осуждения человека, которого знают.

Зато они всегда преувеличивают мощь природных сил: малейшая буря уже сбивает с ног, а малейший паводок смывает всю долину…

Прекрасно зная эту особенность горцев, я с недоверием отношусь к их разговорам об опасности в горах. В силу своей чрезвычайной зрелости, богатого многообразия чувств и способности усмирять их, они полноправно участвуют в миросозидании, тем не менее сохраняя первобытность перед лицом природы…

Старик Финиельс, чувствуя мое недоверие, упорно пытается меня убедить:

– Я помню Кампанетт и те времена: бывали такие суровые зимы, что по два месяца не приходили вести из горных хуторов. Если кто умирал, тело прятали в снег, в двадцати метрах от дома, и хоронили только весной. За все это время оно не портилось, словно смерть наступила накануне…

Теперь почтальон доходит до этих деревень в любое время года, за исключением двух или трех непогожих недель: можно подумать, дорога повлияла на климат в горах, и для местных поселений и сторожек оно так и есть.

Но я уже говорил: едва свернешь с дороги направо или налево – тебя встретит стародавняя зима. Как-то раз, лет пятнадцать назад, даже видел ее, и мне есть что рассказать. Хотя ноги мои были тогда здоровее и крепче, я подумал, что пришел мой конец.

Было это до войны; господин Роллан приехал в усадьбу на Рождество с каким-то господином из Парижа. Зима стояла чудесная – в долине целыми днями светило солнце, и было сухо, но такая погода вполне могла обернуться ужасным ненастьем в горах.

В один прекрасный день господин приходит ко мне со своим парижским гостем.

– Финиельс, нам хотелось бы прогуляться до Эр-де-Кота.

– Там, наверху, много снега, и он не скоро растает. Сейчас не время для прогулок, особенно в Эр-де-Коте, где нет дороги. Если господин желает посетить этот пустынный край, лучше уж ему вернуться летом.

– Нам бы как раз хотелось увидеть самый нехоженый горный край в снегу; и лучшего проводника, чем вы, нам не найти. Вы должны нас сопроводить…

Я возражаю. Господин всячески уговаривает меня, и я в конце концов соглашаюсь.

Следующим утром в три часа мы отправляемся в дорогу, погода стоит очень тихая, ясная. Поднимаясь в Совеплан, проходим небольшой луг, и вот мы в пихтовом лесу: снега еще нет… В трехстах метрах от песочной насыпи мы оказываемся на теневой стороне склона, и вдруг понимаем, что под ногами снег: плотный, давнишний наст, толщиной полтора метра, наверное.

С рассветом мы добираемся до хребта; господа смотрят вокруг, насколько хватает глаз… Им открывается, как вы говорите, красочный вид: утренний туман опустился на долину, простираясь до снежной границы, он чем-то напоминает море. Где-то вдалеке, за этой пеленой, виднеются другие горы и дальние края.

– Финиельс, что это за большая белая равнина слева от нас?

– У вас за спиной гора Монтальс, она указывает путь вниз… а это не равнина, господин, скорее наоборот, высокогорье – Кос-Межан; оно почти такое же высокое, как здешние горы, но плоское, как гумно, и земли там не больше, и столько же камней…

– Значит, море у нас позади; его даже видно между вершинами нижних Севенн…

– Море показывается в хорошую сухую погоду, а сейчас вы видите только пруды со стороны Сет и Монпелье. И куда ни глянь – видимость такая же.

– Какой восхитительный обзор! – обратился к своему спутнику господин Роллан. – Это поистине одно из самых значимых мест Франции. За спиной у нас Центральный массив, слева долина Роны, а впереди Средиземное море. Это место силы, буйства первозданной природы, гармонии…

Они еще много чего говорили, я уже все не вспомню, а что-то и вовсе плохо понял; но слушал я их с удовольствием, потому что всегда любил разговоры умных людей. Когда я хорошо понимаю какую-то фразу, то запоминаю ее навсегда, как все, что я только что вам рассказал…

Пока мы разговаривали, солнце уже взошло… Настоящее летнее солнце, в лучах которого снежные прогалины рассыпались бликами по земле, подобно кузнечикам на лугу.

Идти было легко; мы скользили под буковыми деревьями, господа наслаждались прогулкой…

Мы дошли до Кампанетт: вы же знаете, сейчас от дома остались только стены. Господин попросил меня объяснить, что это за постройка. Парижанин заинтересовался и стал тщательно осматривать кладку:

– Вот видите, Роллан, какие монолиты и толщина. Это явно строили не вчера.

Потом они спросили меня, давно ли известно о Кампанетт, видел ли кто-нибудь из старшего поколения, как его возводили.

Затем, расположившись у ворот, мы перекусили, после чего я предложил им двинуться в обратный путь.

– Рано, – возразил мне господин Роллан, – нас не ждут до темноты… Пройдемте еще немного в гору, километра два-три, по старой скотной тропе.

Так мы и сделали… Время было, наверное, полдвенадцатого: солнце по-прежнему жарило, и снег сверкал, как росяные луга. Я уже чувствовал, что он становится мягче и проседает: иногда мы проваливались по колено, а порой по пояс.

Господа укрывались в тени под пихтами, где худо-бедно снег еще держал… Не сворачивая с тропы, мы прошли ущелье Трекумбос и спустились чуть в сторону Бузюж. И вдруг перед самым нашим носом видим лес, а тропы нет ни слева, ни справа. «Чертовщина, – думаю я, – сбились с пути». Оборачиваюсь и вижу Монтальс вдалеке, слева от нас. Я говорю: «Чтобы выбраться на тропу, надо свернуть направо». Господа держатся деревьев, так идем минут десять – тропы все нет. Лес в этом месте вековой, в его тени снег держится прочно. Неожиданно попадаем в подлесок, где снег настолько рыхлый, что мы тут же проваливаемся по пояс. А тропы нет как нет.

До сих пор господа весьма уверенно держались для городских жителей, но дальше им передвигаться было все труднее, да и сам я каждый раз сомневался, выберусь ли из сугроба. Я твердил:

– Тропа в двадцати метрах справа, под откосом снег будет прочный.

Но через двадцать метров тропы не было, только сугробы еще глубже.

И тут господин Роллан говорит:

– Вы с ума сошли, Финиельс, так нам не выбраться: вы берете слишком вправо, давайте возьмем левее и выйдем на прочный снег.

Я снова оборачиваюсь – гора Монтальс по-прежнему слева вдалеке. О том, чтобы идти на равнину и потеряться в пихтовом бору, не может быть и речи. Тогда я говорю:

– Не хочу с вами спорить, но я пойду направо: именно этот путь приведет нас в долину. Если желаете, поворачивайте налево, но тогда смерти не миновать.

Наступила ночь: теплая, темная – не видно ни зги. Вот уж повезло: снег не схватится до утра, останется рыхлым…

Мы продолжали идти вправо, но тропы не было. Усталость брала свое, и еда закончилась. Парижанин проваливался в снег, как мертвец в могилу: постоянно приходилось останавливаться, чтобы он перевел дух… Всю ночь мы метались в снегу, как обезумевшие псы…

Утром подморозило, идти стало легче. Но местность казалась теперь незнакомой, и я вертел головой во все стороны, – пытаясь выяснить, где мы; шел я все так же вправо, как одержимый, сам не понимая, зачем… День опять ожидался теплый, и я знал, что снег снова будет таять…

В итоге мы целый день бродили по плато и только лишь в пять вечера вышли к Бори-де-Коту, оголодали как волки и устали вусмерть…

Старик Лирон подхватил:

– А сын сторожа из Кап-де-Кота погиб в прошлом году во время пурги – замерз в пятидесяти метрах от своего дома…

И ведь крепкий был и горы знал. Воевал в пехоте, всегда в самых опасных местах. Женился после войны и остался в Сен-Жане; работал в ткацкой мастерской и зарабатывал неплохо, особенно в последнее время…

На прошлое Рождество ему втемяшилось поехать в горы к отцу. День выдался погожий, и у жены, оставшейся в Сен-Жане, не было причин для беспокойства.

Весь день в долине стояла прекрасная погода, но вечером горы накрыла сильнейшая вьюга.

Вы же знаете, до горной сторожки на Кап-де-Коте добраться не так уж сложно. Она стоит почти на дороге, с той стороны, которая лучше всего защищена от ветра сверху. Но именно здесь тогда разразилась буря.

Ветер завьюжил сугробы, отрывая ледяные куски, которые прыгали по снежному насту, словно блинчики, пущенные по воде детьми: и этот снег, и этот лед кружили всю ночь, как в водопаде во время таяния.

А сторож, не ожидая сына в гости, закрыл двойные двери и спокойно лег спать.

Никто не знает, что пришлось пережить молодому человеку этой ночью около дома, где спал его отец…

На следующий день буря унялась, и старик, улучив момент, пошел смотреть, много ли бурелома – такая у него работа, следить за деревьями: зимой, потому что пурга, а летом – пожары.

Помните, в пятидесяти метрах от сторожки мостик: в ту ночь с одной его стороны все замело снегом, а с другой – нет. Проходит старик по мостику, глядит – из-под снега торчит солдатский мешок; он наклоняется поднять его, и видит: под мостом получилось что-то вроде снежного грота или пастушьей хижины, а там его сын сидит – глаза открыты, кулаки прижаты ко рту, окоченел насмерть.

– Так что, вы должны понимать, – продолжает Финиельс, – зимой с горами шутки плохи…

Вот почему все местные думали, что Ру в конце концов сдастся.

Говорили, будто он спустится с гор перед снегом, вместе с кабанами… Но снег выпал, а Ру-бандит все не объявлялся.

Жандармы по-прежнему обходили дозором Совеплан, но никак не могли обнаружить нашего беглеца. Однажды, когда смеркалось, они увидели его и чуть не поймали: несколько раз выстрелили из ружья, но поторопились, да и расстояние было слишком большое…

В тот день я трудился на винограднике на дальнем косогоре, со стороны четырех дорог. Этот виноградник ближе всего к горам, в наших краях выше виноградников нет. Издавна сохранилось несколько виноградных террас – немного песчаной земли и кремень, которым хоть огонь разводи; вино мы делаем, может, не первосортное, но я к нему привык и люблю его пить. Да и виноградничать мне не сложно – лоз осталось там очень мало и за ними требуется бережный уход…

Так вот работаю я себе в этом красивом солнечном уголке и вижу – по дороге под виноградником, метрах в трехстах, идут жандармы. Было около пяти, уже повернуло на весну, смеркалось, и из долины поднимался туман. Оба «синих мундира» медленно направлялись к Совеплану; я подумал, что они хотят осмотреть окрестности, все по той же причине… И неудивительно: не первый раз они шли с проверкой. Ясное дело, им поступил приказ из города: там очень хотели, чтобы Ру-бандита поймали, потому что случай его развязывал языки и был дурным примером даже для тех, кого он особенно приводил в ярость…

Итак, пока светло, я завершаю свои дела, убираю инвентарь в лачужку на краю виноградника, собираюсь спускаться вниз. Прыгая по террасам, вдруг слышу со стороны Совеплана выстрел, причем не охотничьего ружья, а сухой щелчок военного карабина. Про жандармов я уже забыл и, остановившись, удивляюсь:

– Кто же пошел на кабана в такой час?

Поворачиваюсь к Совеплану, через несколько секунд со стороны лугов на теневом склоне хлесткими хлопками раздаются еще три выстрела.

– Черт, – говорю я себе, – это же перестрелка, – и добавляю, сразу вспомнив про жандармов, – пожалуй, так и есть, они застали Ру врасплох возле хутора и прикончили его.

Мне очень хотелось посмотреть, что произошло, но я боялся: вдруг парень лежит у дома мертвый или тяжело раненый, и умирает на глазах у матери? Из-за Финетт и ее дочерей было бы не очень понятно, что делать дальше, и поэтому я, как ни в чем не бывало, вернулся к себе, почти уверенный в смерти Ру.

У нас, как обычно, все уже обсуждали случившееся. Кто-то видел жандармов, кто-то слышал выстрелы, и было вполне очевидно, что Ру-бандита убили, когда он пробирался к своему хутору.

Всем хотелось тотчас убедиться в этом, но нас останавливал страх очутиться рядом с трупом лицом к лицу с семьей убитого. Тщетна была наша ярость при мысли, что Ру, возможно, только что погиб смертью солдата; нам стало как будто жаль его.

Мы ожидали, что вот-вот прибудут жандармы, но те появились только в девять часов, когда мы уже начали закрывать двери. Стараясь не привлекать внимания, они прямиком направлялись в Сен-Жан. Лирон заприметил их и, сделав знак остановиться, спросил:

– Сегодня, стало быть, кто-то охотился на горном склоне?

– Время прошло, – ответил бригадир, – охота запрещена.

– Некоторым можно охотиться без разрешения.

Но жандармы продолжали путь, не выказывая желания поговорить. Я стоял на пороге своего дома и, услышав Лирона, тоже подошел с вопросом:

– Вы никого не видели на горе?

– Сегодня никого, – ответил бригадир на ходу.

– Упустили, – сказал мне Лирон, и на этом мы разошлись…

Он был прав; подробности выяснились потом, но мы с самого начала поняли, что произошло… Сидя в засаде у хутора, жандармы увидели, как на пихтовой полянке появился Ру. Бригадир, должно быть, слегка опешил и стал кричать, чтобы Ру сдался, а тот был еще на самой опушке леса, метрах в ста от них. Он тут же бросился в чащу, и жандармы пустили четыре выстрела по нему, но прицелиться толком не смогли: он бежал, да и темно. Ру скрылся, а гнаться за ним посреди ночи они не решились: особого смысла в этом не было, ведь они не знали, как пройти по горам – где срезать, а где легче идти…

Вот почему вид у них был не особо довольный, и говорить они ни с кем не хотели.

В том году зима в горах окончилась скверно. Неделю в нашем краю бушевала пурга. Она пришла из Роккальты и обрушилась на Люзетт, а назавтра Люзетт как будто вернул ее снова в Роккальту.

После этой бури ненастье явилось к нам из Руэрга, и на две недели зарядил дождь, – не осенний ливень, готовый бурым потоком обрушиться с гор и набедокурить в долине, а затяжной моросей, сквозь который изредка, на часок, проглядывает солнце… Сами знаете, в такую непогоду легко заболеть чахоткой, и согреться невозможно – сырость повсюду – на простынях, на стенах, на камине, на каменном пороге. Со снегом погода мягче, меньше зябнешь, а с этой изморосью – дрожишь весь день… И для Ру время было тяжелое: его убежище в горах наверняка затопило…

А зима проходила, унося с собой и снег, и дождь. Больше мы о Ру ничего не слышали и думали, что он не пережил ненастье. Люди говорили:

– Не пошел со всеми и ведь ничего не добился. Наверное, сгинул в горах, а вот с войны, глядишь бы и вернулся.

В начале весны, как обычно, мне предстояло ехать через Совеплан на повозке.

Я вам уже рассказывал, что после зимней распутицы, как только дороги высыхают, мы едем в горы проверить овчарню. Зима всегда наносит вред постройке: срывает кровлю, портит балки, лучше клещей выдирает из дверей крупные гвозди, а самый прочный цемент превращает в мелкий песок. Чтобы починить крышу, двери и ограду овчарни, мы берем с собой кое-какой инструмент. Надо еще везти железную кровать, соломенный тюфяк для нашего пастуха и кухонную утварь: оставишь все это здесь на зиму, считай, пропало – тюфяк сгниет, а котелки проест ржавчина. Но для этой поклажи нужна повозка, а на повозке приходится ехать через Совеплан…

Итак, снова, как и прежде, мой путь в горы проходил через дом Финетт. Мы не виделись с того самого дня, как я пришел к ней с жандармами, и должен признаться, мысль о встрече вызывала у меня беспокойство.

Я думал, стоит ли мне проехать молча, отведя взгляд от хутора, или лучше остановиться и перекинуться с ней словом, как я привык за двадцать лет.

Я злился на ее сына и потому предпочел бы первое, но, с другой стороны, было отчего жалеть эту женщину и даже уважать. В конце концов, у нее, как и у всех нас, отняли сына, и она осталась с двумя дочерьми одна лицом к лицу с суровыми крестьянскими тяготами, непосильными для женщин…

До последней минуты я не знал, как поступлю, и по дороге в Совеплан прикидывал то так, то эдак. Но свернув у родника рядом с тремя тополями и оказавшись перед хутором, я, как обычно, без колебаний, остановил лошадь.

На хуторе все было на своих местах, ничего не изменилось, если не считать непаханных ржаных полей. Финетт стояла на пороге и смотрела на меня, не двигаясь. Ей не надо было заговаривать первой, она и не стала.

Выкрикнув приветствие, я спрыгнул с повозки. Финетт подошла и мы завели обычный разговор. О земле и о скотине, о зиме, которая, верно, напакостила в горных овчарнях, и, наконец, о ясной, но еще не надежной погоде, при которой в долину могли вернуться дожди Руэрга.

Несмотря на мое желание выяснить, что происходило в последние недели, мы ни словом не обмолвились о Ру. Я гадал, знает ли она, что сын жив и прячется в безопасном укрытии, или, напротив, думает, что он мертв где-то в пустынных горах; я наблюдал за ней, пытаясь понять, что у нее на уме.

Вид у Финетт был усталый и, конечно же, грустный. Но она так выглядела всегда, и разгадать причину ее грусти не получалось: вся эта тоска была частью ее натуры.

Мне пришлось уехать, так ничего и не узнав, но после встречи с Финетт я кое-что понял, и в тот день, продолжая свой путь, я беспрестанно возвращался к мысли, что как ни посмотри, а эта война принесла горе в каждый дом.