Текст книги "Студенты. Книга 2"

Автор книги: Анатолий Аргунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Савва Николаевич, – она осторожно пошевелила пациента за плечо, – к вам пришли.

– Что? – не понял Савва Николаевич.

– К вам приехала жена… Мы сейчас ее к вам приведем. Доктор просила вас принять успокаивающее, и встреча не более пяти минут. Савва Николаевич, вы только, пожалуйста, не волнуйтесь…

В это время дверь распахнулась, и в проеме показалась Людмила Сергеевна. Она стремительно подошла к постели Саввы Николаевича.

– Саввушка! Ну здравствуй! Как ты себя чувствуешь? – Она присела на край кровати, нагнулась и поцеловала Савву Николаевича. – Слава Богу, теперь я спокойна. Врач сказала, что у тебя все нормализовалось – и давление, и ЭКГ. Сделают контрольные анализы и отпустят домой. Я без тебя не уеду…

Савва Николаевич смотрел на жену и не мог насмотреться. Кажется, он ее знает давным-давно, больше сорока лет, детей вырастили, внуков, но каждый раз при встрече с ней он испытывал то же ощущение, как когда-то при первых свиданиях: восхищение и удивление. Он удивлялся ее оптимизму, вере во все хорошее и душевной любви к своим близким.

– Саввушка, ты не представляешь, как я к тебе пробивалась; только звонок губернатору помог. Вернулась домой – тебя нет, записки нет. Звоню к тебе на работу; говорят, что ты больной и лежишь в Валдайской больнице. Но туда категорически никого не пускают. Господи! Звоню губернатору. Прошу, чтобы дали разрешение на выезд и встречу. Охрана около больницы такая, что без специального указания не пройдешь… Спасибо, что разрешил.

– Как ты добралась. С кем?

– Твой шофер Паша привез. Передавал тебе привет от себя и всех. Ждут тебя… Ну как ты сам-то себя оцениваешь?

– Вполне нормально. Не волнуйся, все тяжелое позади. Сейчас, если бы врачи не запрещали, смог бы уже ходить, но не разрешают. Сама понимаешь, я человек дисциплинированный.

– Ты, Саввушка, не спеши. Меня устроили в гостинице, буду здесь столько, сколько надо. Чего тебе принести из еды или питья? Сегодня я ничего не успела.

– Ничего не надо. Ты же видишь, режим питания специфический. Не стоит нарушать. Если будет, купи гранатового сока. Хочется чего-нибудь такого кисленького, и потом, он полезен для моих болячек…

– Хорошо, хорошо, Саввушка, постараюсь разыскать.

В дверь вошла лечащий врач и улыбнулась Савве Николаевичу, тихо тронула плечо женщины.

– Людмила Сергеевна, вам пора. Савва Николаевич должен отдыхать, набираться сил.

После ухода жены в палате вдруг поднялся шум:

– Как, одних можно посещать родственникам, других нельзя? Где демократия? – гремел на всю палату голос высокопоставленного чиновника из Москвы с кардиостимулятором. – Безобразие! Требую немедленно главного врача, пусть объяснит, как так можно.

Но тут неожиданно подал голос молчавший все это время шестой человек в их палате. Все о нем даже забыли: кто он и что из себя представляет, никто не знал.

– Послушайте, как вас там, Клавдий Аркадьевич, кажется, оставьте в покое профессора и его жену. Савва Николаевич спас не только меня, но еще с десяток человек в этом аду. А сколько он их спас за свою многолетнюю работу, трудно представить. Но думаю, тысячи и тысячи… Он лежит в такой же общей палате, как и мы, ничего ни у кого не просит. Хотя у него на это есть моральное право… Но он им не воспользовался.

Человек закончил взволнованную речь и вновь замолчал… Белые бинты, опоясывающие его, как куклу, не давали возможности разглядеть мужчину подробнее.

– Да кто вы такой, чтобы командовать? Здесь не тюремная камера, хотя и очень похоже, – взорвался гневом больной с кардиостимулятором.

– Заткнись, московский дундук… Ты ничего не понял. Нет тут твоей власти, она закончилась за Садовым кольцом. Здесь Россия, и твои законы нам не указ, понял? – вдруг заступился за забинтованного пациента молодой человек с повязкой на голове.

– Не тыкайте мне, я с тобой гусей не пас… – завелся Клавдий Аркадьевич.

Неизвестно, чем бы эта перепалка закончилась, но тут неожиданно в палату вошла главный врач с двумя санитарками, которые тащили носилки.

– Геннадий Андреевич, вас будем эвакуировать. Вертолет уже ждет.

– Куда? – поинтересовался забинтованный пациент.

– К вам, в Санкт-Петербург…

– Пожалуй, полечу! Савва Николаевич, не составите мне компанию? Полетим вместе, если главный врач разрешит. Профессора Мартынова я хотел бы захватить с собой, если состояние его позволяет, Наталья Юрьевна, – обратился к главному врачу забинтованный пациент.

– Нет-нет! Ему нельзя! Через день Савва Николаевич будет транспортирован к себе домой. Договоренность имеется во всех инстанциях. Санитарный вертолет уже заказан. И потом, к нему сегодня приехала жена и ждет его, – ответила главный врач больницы.

– Это, конечно, меняет дело. Но мое предложение в силе.

Когда его проносили мимо Саввы Николаевича, пациент попросил остановиться.

– Савва Николаевич, меня трудно сейчас узнать. Моя фамилия Красновидов. Мы когда-то с вами встречались у нас в Питере по делу об институте пульмонологии, помните?

– Ааа… – осенило, наконец, Савву Николаевича. Вот когда он слышал этот голос. – Так это вы? – не то удивленно, не то удовлетворенно произнес Савва Николаевич.

– Кстати, Савва Николаевич, Мельниченко просила передавать вам привет, интересовалась, как вы, и просила, если что, перевести вас в Санкт-Петербург. Говорит, что помнит вас со студенчества, – вступила в разговор главный врач.

– Да, да, это так, – ответил тихо Савва Николаевич. – Спасибо Валентине Ивановне за приглашение, но я не поеду… Меня через день переводят к себе, можно сказать, в родной дом. И жена здесь… Так что я остаюсь.

– Ну как знаете. Выздоравливайте! Спасибо за то, что спасли меня, и до свидания, – попрощался Красновидов.

Савва Николаевич кивнул в знак согласия.

– И вам всего хорошего.

Красновидова унесли, а Савва Николаевич, оставшись один на один со своими мыслями, опять погрузился в прошлое, словно в нем ища опору и поддержку себе сейчас, когда он такой беспомощный…

Глава 9. Год хромой лошади

Савва Николаевич живо вспомнил студенческий «разбор полетов» в комитете комсомола института, когда его пропесочивали за посещение концерта Высоцкого. Рыжая (крашеная) девица со стрижкой «Каре», представленная собравшимся, как инструктор обкома комсомола, и была Валентина Мельниченко. У нее тогда была другая, девичья, фамилия – кажется, Соснина или Елкина. Савва Николаевич напряг память. Да, точно Елкина. Он тогда еще подумал, что девица наряжена и яркая, как новогодняя елка, подстать фамилии. Воспоминания о далекой юности нахлынули на Савву Николаевича, унося его все дальше и дальше в розовый туман. Он отчетливо вспомнил все детали того непростого для него собрания, когда решалась его судьба: быть или не быть ему студентом, а в конце-концов и тем, кем он теперь стал – врачом.

– Судьба все же была благосклонна ко мне – мелькнула молнией мысль в голове Саввы Николаевича. Староста Федорченко, комендант Вася, его заступница Светочка, ребята из его десятой комнаты в полном составе – все пронеслись перед его мысленным взором, словно и не было почти полувековой дистанции между ним юным студентом Саввой Мартыновым и теперешним, увы, пожилым Саввой Николаевичем.

Чем же закончился тот день? Савву оставили в институте благодаря заступничеству Светланы. Потом он пришел к себе в общагу и отомстил обидчику… Сколько лет прошло, но ему и сейчас стыдно за тот поступок. Он тогда ударил «кронштадского мальчика» в лицо кулаком. Брызнувшая кровь из носа и тихий стон… до сих пор стоят перед ним, как немой упрек. Нет, Савва не дрался, он наказал виновного, того кто предал его, как тогда говорили, «заложил». Провинившийся сам во всем потом сознался. Как услышал разговор Саввы с Владом, его земляком, приглашенным на концерт Владимира Высоцкого в Политехе, как написал письмо, отнес его в Смольный и опустил в ящик для писем и заявлений граждан.

Однокашник завидовал независимому характеру Саввы и успехам во всем: в учебе, в спорте. А еще тому, что Савва легко, шутя общается со всеми, тому, что его любят девчонки всего цикла. Зависть – вот что толкнуло на предательство «кронштадтского мальчика», маменькиного сынка, пристроенного в институт по просьбе отца, секретаря Кронштадтского райкома, пожелавшего (чтобы сынок лучше изучил народ) поселить его в студенческом общежитии. Папочка оказался, кстати, порядочным человеком и не стал «давать ходу» делу об этой драке. Он приезжал в институт на разборку и понял, почему досталось его сыну.

Осадок злого, хотя и мотивированного, поступка остался у Саввы Николаевича на всю жизнь. Тот удар ему часто вспоминался и служил своеобразным тормозом, когда нужно было снова «махать» кулаками. Бить по лицу – не лучший способ выяснения отношений, хотя иногда так хочется кому-нибудь врезать по морде, что спасу нет. Но Савва Николаевич, получив прививку от «злости» в той далекой юности, старался больше «не махаться руками».

«Бить нужно головой, мозгами», – сказал он себе однажды и придерживался этого правила всегда.

Ну ладно, а что там с моей Светочкой? Они симпатизировали друг другу, и злые языки на цикле даже стали поговаривать об их близких отношениях. Савва Николаевич улыбнулся, вспомнив об этом. Он стал бывать в гостях у Светы. У той была прекрасная четырехкомнатная квартира в обкомовском доме с видом на Неву. Савва никогда бы не подумал, что эта простая в общении девушка – дочь знаменитости: не только известного адмирала, но и ученого с мировым именем. Его частые поездки по заграничным симпозиумам удивляли Савву не меньше, чем полеты очередного космонавта в космос. Заграница для Саввы была чем-то тайным и неведомым, а потому притягательным и очень заманчивым.

Светлана с губами-марципанами и полной фигуркой всегда вызывала восхищение и похотливые взгляды студентов с Кавказа.

– Богиня! Дай подержать твою руку, – говорил ей какой-нибудь выходец с гор. Но Света была равнодушна к их ухаживаниям. Ей очень нравился Савва, однако, воспитанная в духе сдержанности и коммунистической морали, она не могла себе позволить первой заговорить о своих чувствах.

Савва догадался об этом сам. И перед ним возникла очередная жизненная дилемма: Света или его давнишняя подружка Людмила. Савва не стал взвешивать все «за» и «против». Он спросил об этом свое сердце, и то без колебаний ответило: «Людмила». Объяснился Савва со Светланой легко и просто, как обычно он делал это в самые трудные минуты своей жизни:

– Знаешь, Света, ты очень нравишься мне, но я люблю другую. Извини, не могу врать, тем более тебе.

Света посмотрела на него грустными глазами, отвернулась, чтобы он не видел ее слезы, и, не произнося ни слова, пошла быстрым шагом по набережной. Савва хотел догнать, что-то такое сказать, чтобы она его поняла, но ноги как будто приросли к граниту мостовой и не слушались его. Тогда он решил крикнуть:

– Постой, подожди, я сейчас, я, я… – Голос его застрял в глотке, выдавив только глухое «пааа…».

А Светлана, его друг и товарищ, уходила, не оглядываясь назад.

Из ребят своей группы Савва уважал ее больше всех. Но после того объяснения стал еще больше уделять ей внимание, бережно относясь к ней, своей Светке, подружке трудной юности. Светка же избегала встреч с Саввой и старалась не оставаться с ним один на один даже в группе. Сережка Ковалев, как всегда первый, заметил это охлаждение чувств и как-то в перерыве между лекциями как бы невзначай сказал Савве:

– Слушай, Савва. Не мое дело, но так же нельзя. Девчонка к тебе со всей душой, а ты…

– Что я?

– Не знаю, но что-то ты напортачил, старик.

– Ничего не напортачил! Просто я люблю другую и сказал об этом Светлане. Нельзя же врать, не могу, как другие.

– Это верно! Тогда извини, не хотел тебя обидеть… – Сергей хлопнул Савву по плечу и отошел в сторону.

– Да ладно, чего уж там… Виноват я, конечно, дал повод, а потом – «люблю другую». Нехорошо получилось! Но врать еще бы хуже вышло…

– Все понял, старик. Трудный выбор, надеюсь, ты его сделал правильно. – Он пожал Савве руку. – Держись, я с тобой.

Да… как же это давно было! С позиций морали нынешнего времени те отношения между полами кажутся какими-то неестественными. Теперь у студентов переспать друг с другом, удовлетворяя свою сексуальную потребность, без проблем – заявила ему одна студентка, «перепробовав» всех парней в группе, куратором которой являлся Савва Николаевич.

– А что вы ставите выше и ценнее всего, – поинтересовался у нее Савва Николаевич.

– Личную заботу и деньги.

– Ну, вы же девушка, в смысле женщина, – поправился Савва Николаевич. – Неужели вам не хочется иметь семью, свой уютный дом, детей? То, без чего счастье женщины, да и любого человека, невозможно. Кто бы что не говорил, но рано или поздно эта потребность почувствуется.

– Ерунда, Савва Николаевич. Вы мыслите категорией позапрошлого века. Ну кому нужна семья, если не на что ее содержать. И какая я буду жена, если муж не сможет заработать, чтобы его дети и я жили в достатке… Все это в прошлом.

– Погодите, погодите. Но вот как вы считаете – Мадонна, поп-звезда всех народов и времен, счастлива ли со своими миллиардами денег?

– Конечно! У нее есть все, что она захочет, мужчины на коленях в очередь, губернаторы, бизнесмены, президенты Америки стремятся коснуться ее божественной ножки. Чем же ей плохо?

– А тем, что она плачет по ночам, как и другой ваш кумир, недавно умерший от передозировки снотворного, Майкл Джексон. Они глубоко несчастные люди, у которых нет семьи, друзей. А что есть? Бизнес, борьба за рейтинги, за престижные премии «Грэмми», «Оскар». Деньги, деньги… Но рано или поздно они кончаются, и тогда вчерашние кумиры становятся никому не нужны. И тут приходит отчаяние, которое они пытаются заглушить наркотиками, водкой, безумным образом жизни.

– Профессор, ну если у кумиров все так плохо кончается, зачем же тогда тысячи новых и новых людей стремятся занять их место? Зачем ночные бабочки летят на свет? Так и люди, им кажется, что именно им повезет! Они разбиваются, они гибнут, но летят и летят, чтобы стать кумиром. Миллионы поклонников! Ради этого стоит прожить хоть и коротко, но ярко! Майкл Джексон умер, а миллионы поклонников по всему миру плачут, подражают ему. Он для них больше, чем Бог! Выше любой морали и денег, они готовы жизни отдать, чтобы их кумир ожил. Разве этого мало?

Савва Николаевич слегка оторопел. Надо же, как сильна власть идеи! Майкл Джексон не что иное, как новая идея старой, уставшей от богатства и постоянного страха Америки. Ей хочется чувствовать себя хоть чуточку свободно, быть другим, не как все.

И вот она, идея для подражания Майклу. Человек-кукла, которая собственно, не живет, а движется, как заведенный механизм. Нелепо размахивая руками и двигаясь по сцене, как механическая игрушка. Они, дети новой Америки, хотят быть игрушками, ничего не видеть, не слышать.

Эти мысли пронеслись тогда в голове Саввы Николаевича. Но он ответил совсем иначе:

– Юные подражатели вырастут и поймут, что жизнь не заканчивается на Майкле Джексоне. Останутся при своем убеждении лишь те, кто болен, с ущербной психикой. Они и составляют небольшие, но готовые на все группы фанатов. Так было, так, наверное, и будет. Я не призываю с этим бороться, я хочу, чтобы вы, молодежь, поняли.

Сейчас, лежа на больничной койке и размышляя об этом, Савва Николаевич почувствовал себя неловко перед той молодой девицей. Стоп, она же в чем-то права. Мы любили Высоцкого, Окуджаву. Они любят Майкла Джексона, Мадонну, авангардных, нетрадиционных и совсем не похожих на других певцов, музыкантов, писателей. Нашими героями были легендарные вор Ленька Пантелеев и разведчик майор Вихрь. Они оба олицетворяли героизм, романтику, но один – воруя и грабя, а второй – работая у врага в самом логове. Что их объединяло? Почему к ним тянулись парнишки того времени? А потому, что эти герои рисковали, они смелые, неважно, кто и как это делал, но делал.

– Вот ведь до чего доведут рассуждения, – усмехнулся Савва Николаевич. – А ведь, собственно, я не за этим окунулся в прошлое. Что-то важное хотел вспомнить. Ах, вот что! Валентина Мельниченко и Светлана – два персонажа из юности, ровесники, можно сказать, моего времени. Но какие же мы все разные! Разными были в дни юности, разными остались на пике жизненного пути. – Савва Николаевич улыбнулся. – Надо же, как все люди по-разному существуют этом мире. Вот, например, Валентина! Вчера отчаянный комсомольский вожак, коммунист, представитель правящей партии в стране, стойкий и несгибаемый ленинец, а сегодня – либерал, приверженец капитализма. В чем причина парадокса? Один и тот же человек, а как быстро поменял свои взгляды.

Второй раз Савва Николаевич Мартынов столкнулся с Валентиной Ивановной Мельниченко уже в годы перестройки. Шел 1995 год. В стране все коренным образом поменялось: то, что считалось плохим, стало хорошим, а то, что было в сознании многих людей хорошим, неожиданно стало плохим. Интеллигенция в происходящих преобразованиях искала свое место в новом устройстве государства. Она лихорадочно шарахалась из одной крайности в другую. На гребне преобразований оказался и когда-то всесоюзный Ленинградский институт пульмонологии, в котором одно время работал Савва Николаевич. Союз распался, и судьба института, оставшегося на попечении городских властей, была не ясна. Савве Николаевичу предложили возглавить институт, чтобы спасти отечественную клинику пульмонологии, с которой считались во всем мире. Савва Николаевич был срочно вызван в Москву к министру здравоохранения. Тот по-военному коротко и ясно приказал:

– Возвращайтесь в Петербург, возглавьте институт и примите все меры по его сохранению. Приказ о вашем назначении я уже подписал. Есть вопросы?

Савва Николаевич собрался было высказать свои сомнения в целесообразности назначения, но, посмотрев на лицо министру, не стал. Сказал обычные в таких случаях слова:

– Спасибо за доверие.

И вышел.

Разговор был в конце октября. Ноябрь и декабрь пролетели за различными согласованиями, передаточными актами и прочей канцелярщиной, без которой невозможно уйти с одной должности и принять другую. Неожиданно наступил Новый год – год Лошади.

– Год для трудяг, – так отозвался о нем Савва Николаевич в кругу своих новых коллег.

Противники назначения его директором института зря времени не тратили. Они заручились поддержкой местной власти. Мол, не нужен нам в Питере такой институт: Союза нет, лечить больных будут на местах, там везде есть хорошие медицинские центры, зачем зря деньги тратить. Не нужен! И все! В тот сложный период, когда финансирование из центра было фактически прекращено и каждый выживал как мог, подобные идеи были встречены на «ура»! Кроме того, говорили оппоненты, директором назначен какой-то варяг, не свой, не питерский – будто у нас своих кадров нет.

И, как всегда водится, началась склока вокруг судьбы научного центра.

Савва Николаевич составил обстоятельный доклад о целесообразности сохранения единого научного центра по пульмонологии в стране и направил материалы в правительство. Ответ пришел незамедлительно. Разберитесь на месте! В правительстве нет денег на содержание центра, как и многих других институтов и научных учреждений. Все права об их судьбе переданы в местные органы власти.

Савва Николаевич записался на прием к мэру Санкт-Петербурга Анатолию Собчаку. Из приемной Собчака позвонили:

– Вашим делом займется заместитель мэра Щербинин Антон Пантелеевич.

Савва Николаевич навел справки о нем. Выяснилось, что этот Щербинин в прошлом контр-адмирал флота, отслуживший на северах почти тридцать лет. Последние десять лет преподавал в Институте Севера, втянулся в политическую деятельность и успешно с Собчаком выиграл выборы. Савве Николаевичу он назначил встречу в начале марта.

Ровно в десять Савва Николаевич был в Смольном; пока оформляли пропуск, осмотрелся. Ничего не изменилось со времен его студенчества, только дверные коробки поменяли на новые.

– Вам на второй этаж, в 311-й кабинет.

В приемной Савву Николаевича встретила секретарь, женщина зрелых лет, в строгом костюме, с хорошо ухоженной кожей и ладной фигурой. Предложила на выбор:

– Чай или кофе?

– Спасибо, ни того ни другого.

Женщина понимающе улыбнулась:

– Хорошо! Сейчас я доложу, и вас примет Антон Пантелеевич, он уже интересовался, здесь ли вы.

Секретарша скрылась за дверью. Вторая дама в приемной, более яркая молодая особа, не отрываясь от компьютера, что-то быстро-быстро печатала, не обращая на Савву Николаевича никакого внимания.

– Заходите, – пригласила секретарша, приоткрыв дверь в кабинет.

Савва Николаевич зашел. Его с приветливой улыбкой встретил хозяин кабинета, зам. мэра Щербинин. Высокий, статный человек лет за пятьдесят с выправкой офицера. Он был в светло-бежевом костюме, подобранной в тон костюму сорочке, галстук строгий, но модный.

– Рад вас приветствовать, профессор. – Они крепко, по-мужски пожали друг другу руки. – Савва Николаевич, вас не удивит, если я скажу, что давно Вас знаю? – И, показав на кресло около стола, Антон Пантелеевич усадил гостя.

– Откуда? – удивился Савва Николаевич.

– Разумеется, заочно, заочно, – продолжал с загадочной улыбкой говорить зам. мэра.

Савва Николаевич не знал, как себя вести, поэтому спросил напрямую:

– Кто же тот человек, кто нас познакомил заочно?

– Думаю, даже не догадываетесь!

Савва Николаевич пожал плечами:

– У меня, конечно, много знакомых в городе, но среди военных вашего уровня никого из них не припомню.

– Ну, я не всегда был генералом, Савва Николаевич, это, во-первых, а во-вторых, почему именно военный человек может мне рассказать…

Видя, что Савва Николаевич полностью озадачен, бывший контр-адмирал пришел на помощь:

– Савва Николаевич, вам что-нибудь говорит имя Светланы Чугуновой?

Савва Николаевич удивленно посмотрел на Антона Пантелеевича.

– Это моя однокурсница! А Вы каким образом с ней знакомы?

– Она моя жена, – ответил вице-мэр.

– Светлана?

– Да-да, Савва Николаевич, Светлана. Моя жена, мы тридцать лет как женаты. Весь Север со мной прошла, можно сказать, заслуженный полярник. Вот такая она, жизнь.

Савву Николаевича охватило чувство какой-то неопределенности: не то тревоги, не то радости.

– Расскажите о ней – попросил он, забыв, зачем пришел на прием к этому высокопоставленному чиновнику.

– Только, если коротко. Закончила институт вместе с вами. Я в тот год заканчивал военно-морское училище. Мы встретились случайно на Невском. Познакомились, полюбили друг друга, я сделал предложение, и мы расписались в ЗАГСе. Вместе уехали на Север служить Родине. Собственно, вот и все.

Савва Николаевич живо представил себе Светочку с ее пухлыми губами, очаровательной и доброй улыбкой, с удивленным взглядом через стекло очков.

– Боже, Светочка и Крайний Север со льдами, штормами, полярной ночью. Невероятно!

– Савва Николаевич, я понимаю вас, но сейчас не до подобного разговора о прошлом. Давайте условимся, а это, собственно, просьба и Светланы, встретимся у нас дома и обо всем поговорим. Принимается?

– Конечно, конечно.

Савва Николаевич все никак не мог отойти от мысли, что это не сон, а реальность. Находящийся перед ним мужчина – супруг любимой его защитницы Светочки.

– Тогда давайте перейдем к делу. – Вице-мэр пригласил Савву Николаевича за стол. Сел напротив и стал внимательно слушать доводы директора института в пользу сохранения уникального научного центра.

Савва Николаевич проговорил минут десять-пятнадцать, и все это время вице-мэр ни разу его не прервал, ничего не уточнил. Когда Савва Николаевич закончил, вице-мэр помолчал, потом встал со стула и прошелся по кабинету, явно что-то обдумывая. Потом подошел снова к столу, сел напротив директора и, смотря в глаза собеседнику, наконец, ответил:

– Я ваш сторонник! К сожалению, решение принимать буду не я, для этого создана целая комиссия, ее возглавляет Валентина Ивановна Мельниченко. Знаете такую? – спросил он Савву Николаевича явно с какой-то иронией в голосе.

Савва Николаевич кивнул:

– Она, кажется, представитель президента в городе.

– Именно так, Савва Николаевич. Представитель президента, и лишь от ее мнения, боюсь, будет зависеть исход дела.

– А что, другие члены комиссии и вы не можете ее, как бы это сказать, переубедить, – спросил напрямую Савва Николаевич.

Вице-мэр опять встал со стула, походил вдоль кабинета и, вернувшись на место, ответил просто и ясно, как все военные:

– Не можем, приказы не обсуждаются. Единственное, что я в состоянии для вас сделать, это организовать вашу встречу с Мельниченко. Попытайтесь вы сами убедить ее в необходимости сохранения института. Договорились?

– Да.

– Тогда я вам позвоню и скажу, где и когда состоится встреча.

Савва Николаевич понял, что обсуждение закончилось, и встал.

– Спасибо за честный разговор, Антон Пантелеевич. Я рад был познакомиться с вами. Светлане Николаевне передавайте привет, если захочет, я готов с ней встретиться.

– Не о том разговор, Савва Николаевич. Мы же условились, что встреча у нас дома.

– Хорошо.

Савва Николаевич попрощался за руку с хозяином кабинета и вышел.

Не зря говорят: кто хочет чего-то добиться, добивается, а кто не хочет, ищет причины своих неудач. Савва Николаевич относил себя к первым. И он практически решил вопрос о сохранении института, обойдя почти всех членов комиссии, заручившись их поддержкой.

Непростая это была задача. Время было сложным. Никто не знал, чем все закончится. Страна бурлила, митинги на улицах не прекращались, заводы и фабрики позакрывались, магазины заполнились дешевыми товарами с Запада и из Турции. Трудовой народ, оставшись не у дел, кинулся в коммерцию или политику. Толпы людей собирались на стихийно возникших рынках, где гремела незатейливая музыка о Ксюше в юбочке из плюша, а Таня Буланова слезливо и с надрывом пела о несчастной любви. Толстый до безобразия и слюнявый политик, внук легендарного писателя, на всю страну призывал ударить по красной морде коммунизма и со всех ног бежать строить капитализм, догонять и догонять ушедший далеко вперед Запад.

Народ, дезориентированный всем происходящим и, главное, не знающий, что делать вдруг с откуда-то свалившейся на его головы полной свободой, просто запил. Запад всячески помогал спаиванию русского мужика. Спирт «Рояль», предназначенный для технических нужд, стал поступать в Россию, бутылка стоила на уровне буханки хлеба. И народ ушел в запой.

Кто-то пытался еще бороться, требуя хоть какого-то контроля со стороны государства. И такого борца под любым предлогом убирали с работы. В основном, как всегда, протестовала честная интеллигенция, «красные» директора или ученые, не поставленные на колени обстоятельствами.

Особенно трудно было государственным больницам, институтам и другим организациям, единственным источником существования которых был бюджет. Но денег в государстве не было, и больные лежали в больницах без лекарств, на обед выдавали горячую похлебку из воды с добавлением какой-нибудь приправы без мяса. Институты превратились в места публичного выяснения личных отношений. Самые совестливые сотрудники и ученые уходили с работы или уезжали за рубеж. Что делать, никто не знал.

Год Лошади, на который возлагал большие надежды Савва Николаевич, оказался годом хромой лошади – в том смысле, что работать, пожалуйста, работай, хоть за троих, но за работу тебе платить нечем.

Родилась «мода» сдавать площади научных учреждений в аренду новым «русским деловым» людям. И пошло-поехало. Государство даже обрадовалось: одной головной болью меньше, новый хозяйственный механизм спасет госучреждения; что не запрещено законом, то разрешено. И вот уникальные научные школы, которым не было равных в мире, закрываются, а их здания сдаются в длительную аренду. Настоящие «красные» директора поняли, что хоть как-то нужно спасать и науку, и научные коллективы. Эти руководители пошли на сделку с совестью и своими убеждениями. Жизнь требовала гибкости и неординарных поступков от вчерашних несгибаемых ленинцев, марксистов и вообще коммунистов и социалистов. Они пошли на такой вариант работы ради общей идеи – спасать Отечество.

Среди этих руководителей оказался и Савва Николаевич. Но хромая лошадь, она и есть хромая: сколько ни пытайся на ней что-то сделать, а все без толку, прикорм дороже стоит.

Вот пример его рабочего дня той поры. Утро, восемь тридцать, в приемной толпятся люди. Первой влетает в кабинет начмед клиники Лариса Валерьевна:

– Савва Николаевич, утром на завтрак сварили на воде остатки перловой каши из германской гуманитарной помощи. Диетсестра подала заявление об уходе, не может на все это безобразие смотреть. Повара тоже уйдут, готовить не из чего. Что делать? Звоните хоть в Смольный, хоть в Москву, но что-то нужно предпринимать…

Савва Николаевич сел в кресло.

– Лариса Валерьевна, успокойтесь сперва. Дали телефонограмму уже вовсюда: и в Смольный, и в Минздрав; сейчас подготовим и подадим телеграмму в правительство. Только если бы от этого что-то менялось! Я готов хоть Господу Богу послание направить. Да, кстати, церковь действительно решила нам помочь. Вчера я разговаривал с Алексием. Он просил срочно письмо подготовить, обещал содействие продуктами и бельем. Звонили из мясокомбината, отгрузили нам целую машину субпродуктов и костей… Так что обед будет из чего готовить. А диетсестру пригласите ко мне, попытаюсь уговорить ее не уходить. И вообще, Лариса Валерьевна, побольше оптимизма, сотрудники не должны видеть вашу растерянность. Я просил всех сотрудников, у кого есть лишние запасы на дачах – картошка, морковь, варенья, соленья, все тащить в институт. Зам. по хозяйству сказал, принесет столько, что девать некуда. Просят машину, у некоторых на даче так много запасов, что на руках не унести. Выживем, Лариса Валерьевна, обязаны выжить! В блокаду три мои тетки выжили, а чтобы сейчас, в мирное время с голоду помереть, да никогда! Весной распашем в парке землю, огороды заведем.

– Савва Николаевич, вы это серьезно? – Еще не придя в себя, спросила Лариса Валерьевна.

– Вполне! Идите и скажите больным, что обед будет в срок и очень вкусный.

Да, странное было время – вроде бы и не война, и не революция, как когда-то, а разруха еще хуже. Главная разруха в умах: народ не знает, что его ждет, а неизвестность порождает безволие. А то, в свою очередь – необходимость ухода от реальности. Отсюда и наркота поперла, как на дрожжах… Плохо, это все плохо. Но так было и, к сожалению, пока продолжается.

Как и обещал вице-мэр, разговор с Мельниченко состоялся. Она сама пришла к Савве Николаевичу в институт рано утром и по старой комсомольской привычке взяла быка за рога. Появилась Валентина Ивановна в его кабинете без стука, без свиты. Она решительной походкой направилась к столу, где сидел Савва Николаевич.