Текст книги "Военная контрразведка. Эпизоды борьбы"

Автор книги: Анатолий Терещенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава двенадцатая
Тельняшка – ее амулет

Обычно люди раскрываются тогда, когда их внимательно слушают. Недаром говорится, что искренность состоит не в том, чтобы говорить всё, что думаешь, а в том, чтобы думать именно то, что говоришь. Так, чисто профессионально, отвечала старший лейтенант в отставке, ветеран военно-морской контрразведки Смерш НКО СССР и 6-го отдела 3-го Главного управления КГБ СССР Анна Николаевна Сафронова на вопрос о своей жизни в репортерский диктофон.

Говорила она искренне, совсем не рисуясь.

Послушаем же её – ставшую со временем сотрудницей Смерша:

– Родилась я на Дону, в селе Стригунки 24 сентября 1919 г., в крестьянской семье. Затем мы переехали в город Белев Тульской области. Там я закончила десять классов местной школы и, решив стать летчицей, подала документы в Ленинградскую военно-воздушную инженерную академию им. К.Е. Ворошилова.

Однако по состоянию здоровья к вступительным экзаменам в неё я допущена не была и решила поступить в железнодорожный институт. Туда не прошла по конкурсу и, по рекомендации своего дяди, в 1939 г. поступила на работу в Гатчинский отдел НКВД. Через некоторое время я была избрана секретарем Гатчинского, а ещё спустя непродолжительное время – членом бюро Ленинградского обкома комсомола. Приходилось много ездить по области, общаться с самыми разными людьми. И эта работа, скажу вам, мне была по душе.

В одной из поездок мой близкий знакомый – начальник Особого отдела базирующейся под Ленинградом авиационной дивизии предложил мне перейти к нему на работу и переехать в Таллин.

Весну 1941 г. я встретила уже в должности секретаря-шифровальщика особого отдела Таллинского военного гарнизона. Подчинялись мы Особому отделу Балтийского флота, значительная часть которого (и в том числе лидер этого флота крейсер «Киров») базировалась в Таллине.

22 июня началась Великая Отечественная война.

С первых же дней Таллин стала бомбить немецкая авиация, которой активно противодействовали стоящие на рейде корабли. Особенно мощно отражал эти атаки крейсер «Киров», от залпов которого сотрясался весь рейд. По ночам это была страшная картина – город горел. От огромных языков пламени по ночам в городе было светло, как днем, а днем – темно от дымов, заволакивающих небо и солнце. На улицах – шум, гам, крики, плач и люди с перепуганными лицами, все куда-то спешащие.

28 августа 1941 г. мы получили приказ об эвакуации. Упаковали в металлические шкатулки секретные документы и шифр-коды, после чего в порту все сотрудники Особого отдела флота погрузились на плавмастерскую «Серп и Молот». Это было огромное судно, загруженное людьми и военным снаряжением, как говорится, под завязку.

Отходили под непрерывными бомбежками. Через некоторое время судно получило несколько пробоин, стало крениться, и нам пришлось подняться на верхнюю палубу без вещей. С собой в противогазной сумке я смогла унести только мое любимое крепдешиновое синее платьице с кружевным воротничком.

Весь залив был усеян движущимися под взрывами кораблями. Многометровые молочного цвета фонтаны воды, вспышки разорвавшихся снарядом и мин, разлетающиеся обломки пораженных суденышек. Рядом с нами проходил эсминец с курсантами Фрунзенского военно-морского училища, откуда раздался крик: «Нюра, Нюра Казакова, это я, Женя!»

Среди курсантов с винтовками на палубе был мой одноклассник по школе – Женя Бочаров, с которым мы жили на одной улице.

– Передай родным» что у меня все в порядке! – кричал он – размахивая бескозыркой.

Женю я больше не встречала. Их корабль погиб при переходе, о чем впоследствии я рассказала его маме…

Бомбежки продолжались непрерывно и на второй день. В следующее рядом с нами судно «Верония», на котором находились семьи командиров, попало несколько бомб – оно стало тонуть. Как впоследствии рассказывали очевидцы, в числе других, в воде оказалась жена командующего Балтийским флотом адмирала В.Ф. Трибуца. Ее спасла… плавающая мина, за взрыватели которой женщина держалась руками до тех пор, пока не была подобрана моряками с подошедшего тральщика. За время, проведенное в воде, она поседела.

В наш «Серп и Молот» тоже попало несколько бомб, я оказалась в воде и в числе других была подобрана катером, который высадил нас на остров Гогланд. Из нашего отдела спаслось только несколько человек, и в том числе его начальник Лазарь Моисеевич Иоффик, который принял на себя общее командование над военнослужащими.

На острове под бомбежками мы прожили несколько дней, после чего тральщиком были эвакуированы в Кронштадт, а оттуда – доставлены в Ленинград, на Литейный проспект в «Большой дом». С тех пор носила тельняшку – тельник. Она была моим амулетом.

Там я продолжила свою службу секретаря-шифровальщика…

– А как вы познакомились со своим будущим супругом?

– Впервые я услышала о капитане Германе Сафронове от сотрудников Особого отдела Ленинградской военно-морской базы. В один из первых дней войны он был отправлен в Таллин для организации агентурного подполья на его территории этого города.

Прошло некоторое время.

И все стали сокрушаться, что их товарищ, который до настоящего времени не вернулся с задания, по-видимому, погиб – все признаки на лицо.

Однажды, когда я в своем синеньком платьице работала в приемной начальника Управления, в помещении появился веселый бородатый мужчина с автоматом ПП1Д в измазанных грязью армейской плащ-палатке и таких же сапогах.

– Что здесь за «васильки» в мое отсутствие появились? – засмеялся он, вешая свою замызганную плащ-палатку на мой единственный черный жакетик, который подарили девушки отдела. Затем подошел к столу, хитро на меня посмотрел и заявил, – Женой будешь?..

– А кто вы такой? – поинтересовалась я у незнакомца.

– Я старший оперуполномоченный Герман Иванович Сафронов, – ответил тот.

Еще через несколько секунд в приемную набежали оперативники, появился начальник, и все стали радостно обнимать своего воскресшего товарища.

С этого момента и началась наша дружба с моим будущим мужем. Мы несколько раз сходили в кино, навестили его квартиру на Петроградской стороне, а через непродолжительное время Герман Иванович был назначен начальником Особого отдела стрелковой дивизии и убыл на Ленинградский фронт. Меня же перевели в отдел военной контрразведки в мотострелковую дивизию, стоящую под Шлиссельбургом. И на некоторое время наши фронтовые дороги разошлись…

– А как дальше у вас складывалась служба?

– Далее пришлось служить в отделе контрразведки Ладожской военной флотилии и под бомбежками многократно ездить по Дороге жизни. Одна такая поездка едва не закончилась для меня трагически: служебная «эмка» с шифрами и другими секретными документами провалилась в полынью и мы едва не утонули в ледяной купели.

– Я знаю, вы служили и на Черноморском флоте. Как такое произошло, что вы изменили Балтике?

– Служба – есть служба: приказало начальство, и поехала. Да, действительно в 1945 г. меня перевели в Особый отдел Черноморского флота, где довелось встретиться с президентом США Франклином Рузвельтом и премьер-министром Великобритании Уинстоном Черчиллем, которые участвовали по приглашению Сталина на Ялтинской конференции.

– Как же и при каких обстоятельствах это случилось?

– Дело в том, что контрразведка флота обеспечивала безопасность проведения встречи глав Большой тройки непосредственно в Ялте, и наши оперативники пригласили меня посетить Ливадийский дворец, где они работали. Попали мы, как говорится, с корабля на бал. Наш начальник – генерал-лейтенант береговой службы Николай Дмитриевич Ермолаев – пил в это время кофе в гостевом зале вместе с Рузвельтом и Черчиллем.

Кто-то из них поинтересовался через переводчика, кто из шифровальщиков обеспечивает бесперебойную обработку информации конференции. Ермолаев вызвал меня и представил высоким гостям. Те очень удивились, увидев совсем молоденькую девушку, поцеловали мне руку и пригласили к столу выпить с ними чашечку кофе.

Отказываться было не принято, пришлось согласиться, после чего, поблагодарив их за угощение, я покинула зал. Видела я и жену Рузвельта, которая после отъезда мужа почему-то несколько дней проживала в Севастополе во флигеле, расположенном рядом с Особым отделом. Однажды мы даже приветственно помахали друг другу руками…

– Война разбрасывала людей по разным фронтам. Вас она тоже не пощадила – влюбленные оказались за тысячу километров друг от друга. Как вам удалось найти своего будущего супруга и встретиться с ним?

– В один из дней, это было в апреле 1945 г., я обнаружила на столе шифрпоста спецсообщение начальника Особого отдела одной из армий, за подписью майора Сафронова. Это был мой Герман.

С ответом на сообщение адресату ушла и маленькая записка, напомнившая ему обо мне…

В 1946 г. мы встретились с Германом Ивановичем в Одессе, поженились и продолжили службу в Особом отделе Одесского военного округа.

– На какой должности в Одессе после войны работал Герман Иванович?

– Руководил 1-м сектором, который обеспечивал безопасность и режим секретности штаба округа. Округ в то время возглавлял маршал Советского Союза Г.К. Жуков, попавший в опалу. С Георгием Константиновичем у Германа Ивановича сложились теплые дружеские отношения, и я тоже знала его семью, хотя и не близко.

Однако вскоре службу в военной контрразведке мужу пришлось оставить. В период войны он получил три ранения и три контузии, что серьезно сказывалось на его здоровье. После рождения двух сыновей в 1948 г. мы переехали в Ленинград. Встал вопрос, чем заниматься в мирное время, где работать.

В этот период во время посещения родственников мужа в Москве, по моему настоянию мы зашли в Министерство легкой промышленности, которое тогда возглавлял А.Н. Косыгин, в довоенное время подчиненный Германа Ивановича по работе на ткацкой фабрике им. Желябова.

Встретил он нас очень тепло и предложил мужу должность директора ленинградского текстильного комбината. Там Герман проработал до 1952 г. Перенес три инфаркта и получил категорическое заключение медкомиссии о невозможности дальнейшей трудовой деятельности с рекомендацией срочной перемены места жительства. Пришлось переезжать в Москву, обменяв свое ленинградское жилье на комнату в деревянном доме. Здесь мы встретили фронтового товарища мужа, генерал-майора Петра Калиновича Прищепу, порекомендовавшего мне вернуться на работу в Комитет государственной безопасности.

Я так и сделала. И вскоре продолжила службу на Лубянке в должности секретаря отдела морской контрразведки…

В 1956 г. Германа Ивановича не стало, и я осталась с двумя детьми на руках в своих деревянных «хоромах».

Руководство управления пошло мне навстречу и через некоторое время направило в служебную командировку в ГДР – в Управление Особых отделов ГСВГ, в город Потсдам. В отставку вышла в 1975 г. Скопила денег и приобрела небольшую кооперативную квартиру и еще некоторое время трудилась на кадровой работе в Большом театре и в других учреждениях…

* * *

Как быстро рассказана вся жизнь Анны Николаевы – достаточной для нескольких книжных страниц. А если хорошо разобраться – событий бы хватило и на целый роман.

Жизнь, как кто-то говорил из великих, – вещь грубая. Ты вышел в долгий путь – значит, где-нибудь и поскользнешься, и получишь пинок, и упадешь, и устанешь, и воскликнешь: «Умереть бы!» – и, стало быть, солжешь, потому что жить захочется.

А еще жизнь – подарок, который мы не просили. Жить легко очень трудно. Анна Николаевна никогда не претендовала на легкую жизнь. Вообще, старшему поколению, нашим отцам и дедам выпали тяжелые годы выживания после трех войн (Первой мировой, Гражданской, Великой Отечественной) и одной революции.

Мое поколение не выдержало натиска Холодной войны извне, а также внутреннего предательства верхов и потеряло Великую страну, которую отстаивали и отстояли наши предки во многих столкновениях с лютым ворогом.

Контр-адмирал в отставке Владимир Иванович Батраков, хорошо знавший секретаря 6-го (морского) отдела военной контрразведки Анну Николаевну Сафронову, отмечал в беседе с автором, что эта женщина «…была святой, которую уважали и любили все сотрудники подразделения за её честность, такт, высокий профессионализм и доброту. Эти качества она пронесла по дороге большой и правильной жизни».

Глава тринадцатая
Любовник-агент Абвера

Город Рославль на Смоленщине. Слякотная осень 1943 г. После выигранной Красной Армией битвы

на Курской дуге пришел черед новых побед. Войска Западного фронта под командованием генерал-полковника В.Д. Соколовского в ходе Смоленско-Рославльской операции 25 сентября освободили город…

Думается, читатель помнит персонаж Серпилина из романов К. Симонова «Живые и мертвые» и «Последнее лето», который, прибыв в военный Рославль, глазами писателя увидел:

«Серпилин запомнил Рославль приветливым зеленым городком. На девятый день войны их эшелон остановился здесь, на станции, и никому ещё не приходило в голову, что ехать оставалось всего ничего до Могилева…

Машина поднялась в гору по исковерканной булыжной мостовой. Главную улицу Рославля было не узнать: две стоявшие при дороге старые церкви разрушены. Одна избита снарядами и вся в дырах, у другой колокольня обрушилась горой битого кирпича: бомба ударила под самый корень.

По обеим сторонам улицы всё, что было деревянного, сгорело; среди пустырей полуразбитые каменные дома – нежилые и жилые, с пробоинами, на скорую руку залатанными кирпичом, взятым с других развалин.

От прежних уцелели только деревья, но и их стало меньше, чем раньше – спилили на дрова…»

Так вот в одном из чудом уцелевших домов в ту радостную для рославльцев осень обосновалась военная комендатура. Управление городом в первые же дни после освобождения, как обычно, взяли на себя военные. Длинная очередь военнослужащих и местных граждан стояла на прием к коменданту – седовласому уставшему общевойсковому майору с посеревшим от бессонницы лицом. Среди ожидавших приёма посетителей была и молодая девушка. И вот, когда толпа рассосалась, она вошла в прокуренную комнату.

– С каким вопросом ко мне? – поднял высоко брови майор.

– У меня живёт немец, – краснея и волнуясь, ответила гостья. – Но он целиком наш сторонник, добрый и честный человек, ненавидит фашистов и Гитлера. Он сбежал из своей отступающей части, понимая, что скоро наступит конец Германии…

«Это не по моей части, – подумал старый пехотинец. – На хрена мне возиться ещё с этим добропорядочным фрицем и разбираться с их страстями».

Он направил Анну Астафьеву – так представилась девушка – к военным контрразведчикам, которые подчинялись УКР Смерш Центрального фронта.

Там, в беседе с оперативным работником, старшим лейтенантом Стариновым девушка «поведала необычную для военного времени романтическую историю». Она рассказала, как однажды вечером к ней на улице пристали пьяные немецкие солдаты. Случайно оказавшийся поблизости ефрейтор Клаус Биттиг защитил её и проводил до дома. Потом он несколько раз заходил к ней на квартиру, приносил продукты и помогал деньгами. Так постепенно между ними складывались добрые отношения. Инициатива в глубоком чувстве больше исходила со стороны немца.

– Где сейчас находится Клаус? – естественно, поинтересовался Старинов.

– У меня дома.

– Чем он объяснял побег из части?

– Непринятием гитлеровского режима…

– Кого, кроме вас, он знал в городе?

– Никого… Не было у него в Рославле других знакомых… Откуда?

– Что собирается делать?

– Устроиться на работу и помогать нашей семье, – ответила Аня Астафьева, участница недавнего роспавльского подполья.

Во время беседы у начальника отдела военной контрразведки капитана Москалева, ефрейтор Биттиг почти слово в слово подтвердил рассказ своей дамы. Дополнительно он сообщил, что служил в секретном отделе штаба армейского корпуса.

«Зачем думать и мечтать о журавле, когда у меня синица в руке, – подумал военный контрразведчик. – В случае вербовки и переброски его за линию фронта откроется прямой путь ко многим тайнам гитлеровского армейского командования. Медлить нельзя. Время работает против этой затеи. Германская контрразведка тоже не спит и тщательно будет проверять прорвавшихся своих солдат из окружения».

В то же время он понимал, что в ставке на Биттига есть рискованный компонент, – слишком мало он знал о немецком ефрейторе. В приемно-пересылочном армейском пункте для немецких военнопленных ни ему, ни Старинову не удалось найти его сослуживцев. Соседи Астафьевой ничего существенного не добавили к тому, что стало известно контрразведчикам.

И всё же на имя начальника Управления контрразведки Смерш Центрального фронта генерала Вадиса Александра Анатольевича была отправлена обобщенная справка на Биттига с замыслом вербовки его и переброски через линию фронта.

Ответ фронтового управления Смерш не задержался. Москалев получил на проведение такой операции разрешение, обставленное различными советами в тщательной перепроверке всех объяснений немецкого ефрейтора.

А дальше события развивались так: Беттиг охотно согласился на сотрудничество и дал подписку о неразглашении факта установления негласного контакта с советской военной контрразведкой под псевдонимом «Штабист». По этому случаю на столе появилась бутылка водки и нехитрая армейская закуска.

– А теперь, Клаус, – заметил Москалев, – я предлагаю нам всем троим сфотографироваться.

Это предложение Биттиг воспринял без энтузиазма. На второй день троица встретилась снова.

Москалев показал сделанную фотографию и попросил на обратной её стороне ещё раз подтвердить советским контрразведчикам свою преданность и готовность выполнить задание.

– Зачем это? – настороженно спросил, естественно, на своем языке немецкий ефрейтор.

– Для закрепления нашей дружбы, – улыбнулся капитан.

– Если так, то почему бы и не написать, – кисло проговорил Клаус.

С этого момента наступил период интенсивной подготовки «Штабиста» к внедрению в гитлеровский армейский штаб. Ефрейтор, на удивление «педагогов», оказался весьма смышленым и способным учеником. Как говорится, всё схватывал на лету, и на второй день занятий все говорили на одном языке – языке разведки.

Решили подготовить два варианта задания, согласовав их с руководством УКР Смерш Центрального фронта.

Вариант первый:

«После возвращения в часть и получения доступа к секретным планам гитлеровцев, вы должны снять копии важных документов и с ними перейти линию фронта».

Но в этом варианте была одна зазубрина: агент совершенно не знал русского языка, а без этого пройти почти полсотни километров по незнакомой местности было делом рискованным, если не сказать – несбыточным и невозможным.

Вариант второй:

«После возвращения в часть и получения доступа к секретным планам гитлеровцев, вы должны снять копии важных документов и всю собранную информацию передать нам через связника».

Именно на этом варианте стал настаивать смышленый агент «Штабист».

Это обстоятельство ещё более усилило подозрения чекистов о возможной подставе со стороны гитлеровской разведки.

Вот уж действительно, чем меньше мы знаем, тем больше выказываем подозрений. А знали армейские чекисты о немецком ефрейторе очень мало. Вокруг «Штабиста» была абсолютная пустота, не за что было зацепиться.

После беседы с Биттигом Москалев возвратился к себе в кабинет и в который раз стал внимательно перечитывать материалы дела на перебежчика, пытаясь найти важную зацепку, которая бы привела к раскрытию хитроумного плана, возможно, задуманного немецкой разведкой.

«Если Клаус – враг и осел в городе для сбора информации о наших войсках, – размышлял Москалев, – то у него должен быть связной, который забирал бы у агента секретные материалы и передавал бы их немцам по радио или курьерским способом через линию фронта.

Если это так, то надо искать этого затаившегося недруга в городе. Но ведь проверка указанных Астафьевой адресов, где она видела Биттига, тоже ничего не дала. Хозяева пяти квартир не вызывали никаких подозрений, а в двух других жильцы отсутствовали».

* * *

Старинов решил переговорить с солдатами из комендатуры, задержавшими ефрейтора в надежде, – а вдруг что-нибудь прояснят они…

«Что меня толкнуло на этот шаг, – разговаривал сам собой старший оперуполномоченный контрразведки Смерша, спешивший на доклад к своему начальнику. – Наверное, интуиция, которая никогда не подводит того, кто ко всему готов. Она – наш первый учитель. Я был готов ко всему из-за того, что появился в деле «Штабиста» напряг в уверенности запланированной операции. Сомнения у меня росли, ширились и, наконец, после встречи с бойцами превратились в навалившийся огромный ком полного недоверия к немцу».

И вот подчиненный в кабинете Москалева. Ни слова не говоря, Старинов выложил на стол начальнику кучу вещей, среди которых оказался фотоаппарат.

– Что это, и откуда оно у тебя? – непонимающе спросил капитан.

– Отобрал, вернее, предоставили наши солдаты.

– Не понимаю… Какие? И какое имеют отношение эти предметы к нашему главному делу? – чуть строже спросил Москалев.

– Прямое, самое прямое, – он назвал хозяина кабинета по имени и отчеству, чего раньше никогда не делал, и на лице старшего лейтенанта расплылась довольная улыбка. – Это вещи, которые шустрые комендачи экспроприировали у нашего Клауса при задержании.

– ???

– Да, да, пришлось немного постращать наших мародёров, так они всё забранное у немца и принесли мне, – с охотой докладывал подчиненный своему начальнику.

Кроме всего прочего ещё одна новость – в одном из двух пустовавших домов неожиданно появились жильцы. Стали обустраивать свое теперь уже послевоенное жилище. Затеяли даже небольшой ремонт в надежде отабориться на прежнем месте жительства, не ахти как пострадавшем от бомбёжек.

– Что ж интересно, интересно… Надо хозяина дома хорошенько проверить через наших коллег, кто он и как характеризовался до войны.

– Я навел справки. Перед войной он уже попадал в поле зрения органов госбезопасности, но последующие события, связанные с войной, помешали провести проверку до конца.

Подозрения Москалева начали оправдываться.

– Надо хорошо проработать адрес появившихся хозяев, – приказал начальник отдела оперативнику, а сам занялся с Биттигом подготовкой к заданию. Тот был возбужден и с трудом сдерживал волнение: ведь завтра предстояла его заброска в немецкий тыл.

Москалев, прежде чем пригласить Биттига в кабинет, разложил на столе некоторые вещи «Штабиста», в том числе и фотоаппарат.

Когда немец зашел в помещение, то, увидев фотоаппарат, слегка побледнел, но быстро справился с волнением. В дальнейшем разговоре с советским контрразведчиком он стал энергично отвергать свою связь с гитлеровской разведкой. Самозащиту свою строил на слабых доводах и труднопроверяемых аргументах. Испарины пота на лбу и бледность лица, чередуемая с покраснением ушей, выдавали в нём процессы глубокого волнения.

* * *

А тем временем Старинов, работая по адресу, выяснил интересные подробности о хозяине дома. Им оказался некий чех – Рудольф Гочекаль, попавший к нам в плен ещё в годы Первой мировой войны и оставшийся затем проживать в приютившей его России.

Он был тут же доставлен в отдел контрразведки Смерш, где, поняв сложившуюся ситуацию, явно провальную для своего агента, не стал долго отпираться. Гочекаль признался в своей причастности к германской разведке, сообщив, что начал работать на гитлеровскую спецслужбу с 1936 г.

Перечислил ряд выполненных им перед войной шпионских заданий. Последнее из них касалось организации связи с Биттигом, который был специально оставлен на советской территории для сбора развединформации о войсках Красной Армии…

Агента арестовали. На следующий день Москалев и Старинов решили допросить немецкого агента. Когда Биттиг вошел в кабинет, то он увидел в углу странную фигуру человека с нахлобученной на лоб черной шляпой с большими полями.

– Проходите и садитесь, – предложил стул военный контрразведчик недавнему «Штабисту».

– Благодарю, – испуганно, как будто ожидая нового удара в своем разоблачении, по-змеиному прошипел Клаус.

Москалев выдержал некоторую паузу, затем вытащил из ящика большую фотографию и спросил:

– Взгляните, вы знаете этого человека?

Биттиг посмотрел на фото и снова, в который раз, внезапно бледность исчезла, и его бросило в жар из-за понимания, что игра с военными контрразведчиками окончательно проиграна.

На фотографии был портрет Гочекаля.

В это время за спиной немецкого разведчика раздались шаги, и появился сам Гочекаль.

Проигрыш был очевиден, а потому Биттиг заговорил вдруг на хорошем русском языке.

О разоблаченном немецком лазутчике в Центр полетела шифротелеграмма:

«Оперсоставом УКР Смерш НПО Центрального фронта был разоблачен агент немецкой разведки обер-лейтенант отдела 1-Ц армейского корпуса Клаус Биттиг, который по заданию начальника разведотдела капитана Виккопфа пытался осесть в тылу Красной Армии в г. Рославль Смоленской области для сбора шпионской информации по нашим войскам».

Обескураженный быстрым разоблачением немецкий разведчик много чего интересного рассказал армейским чекистам. Он поведал о структуре своего отдела, имеющейся на личной связи агентуре и дал установочные данные на ряд своих сослуживцев.

А что касается Астафьевой, то она легко попалась на расставленную Биттигом и его коллегами ловушку. Её профилактировали и отпустили. Спектакль с закономерно трагическим концом для фашиста, игравшим «рыцарскую» роль, закончился судом.

И всё равно «Штабист» даже в таком виде – неудачника – по-настоящему поработал на военную контрразведку.