Текст книги "Грозный идол, или Строители ада на Земле (Собрание сочинений. Т. III)"
Автор книги: Анатолий Эльснер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Как и в прошлый раз, они стали бросаться на маленькие холмики с воплями, жалобами и слезами. Слезы звенели в воздухе, и парящие над Зеленым Раем на неподвижных крыльях орлы, уставив книзу свои черные зрачки, как бы говорили людям: «Только мы – цари мира, свободные и вольные, вы же, господа, оставьте ваши затеи».
Хорошенькая Катя, склонившись белокурой головкой к груди высокого парня с черными усиками, причитала, вздыхала и говорила:
– Соколик, мой милый, больно тебе, очень больно?..
Парень, лежа в траве, изгибаясь от боли, но все-таки глядя на нее влюбленными глазами, тихо отвечал:
– Вот как ты ласково смотришь на меня, как будто и не так уже чешется спина…
– Я знаю по себе это, потому в прошлый раз, когда слезы с твоих очей падали на мои перебитые пальчики, они как будто бы и перестали болеть. Уж даю тебе разрешение поцеловать меня…
– Не чешется уже вовсе спина, – сказал парень, несколько раз целуя ее в губы.
– Озорники и дрянь! – громко раздался грозный голос начальника Зеленого Рая, и все, даже наиболее избитые, испуганно подняли головы.
Окруженный своим Черным Десятком людей с плетками в руках, Василий медленно и величественно шагал посреди избитых обитателей Рая. Голова его была гордо закинута, и в лице как бы сверкало что-то, точно отблески молний, исходящих из его черных глаз, над которыми грозно опускались брови. По губам его проходила улыбка самоуслаждения – тонкая и злая. Он казался теперь другим человеком: власть придала его фигуре величавость и незаметными черточками легла на его лицо.
– Заключаю я, что все вы положительная дрянь. Перед вами кто это стоит? Да сам господин начальник Зеленого Рая – вот кто. Что вы, оглохли, что ли – кланяйтесь, говорю я. Эй, Герасим-Волк, научи, как кланяться…
– Сей минутой, – рявкнул Герасим-Волк и побежал куда-то с дубинкой. Это оказалось ненужным, так как напуганные и избитые люди встали и начали кланяться Василию до земли.
Василий приосанился, поднял еще выше голову и улыбнулся…
– Так-так. Смотрю на вас и думаю: какие вы все дурни. Косы пошли складывать к ногам чудотворца и вопите: не хотим оброки платить. Вот еще дрянь!.. Во всех царствах начальники берут, как хотят, хлеб и все прочее. Как же вы – положительная дрянь этакая, – подняли морды ваши и орете: свободные-свободные.
Василий грубо захохотал.
– Хорошо сделали мои служивые – постегали вас, – мало только… Эй, где главный крамольник… велел его связать… Герасим-Волк…
– Везут к вашей чести… вот, на осле везут…
Пробасив это, Герасим-Волк указал в сторону дороги. Василий взглянул и опять грубо расхохотался. В отдалении выступало странное шествие.
Медленно шел осел за ведущими его людьми. На спине осла лежал привязанный к нему избитый Вавила и стонал от боли. Сзади осла шла Оксана и горько рыдала.
Около Василия появился Парамон и, сложив руки на черной одежде и подняв ужасные плечи до ушей, притворно растроганным голосом проговорил, глядя на избитых:
– Жалею вас, человеки милые… Исхлестали вас малость… у кого пальца нет, у кого ребра, а у кого спина изрисована… Жалостливое сердце мое содрогается, как голубица… Вот начальник Рая-то каков, не то что я… барашек…
Он наклонил голову и сделал вид, что плачет.
– Хороший человек этот Парамон… какой жалостливый, – раздались чьи-то голоса посреди общего стона и плача.
– Только в казнохранилище оброки бы поступали вовремя… оброки…
Петр, стоя посреди двух братьев, покачивал своей седой бородой, испуганно поглядывая на избитый народ.
– Надо наладить-то дело, сам вижу, – хмуро проговорил Василий. – Дай под власть взять народ непокорливый и глупый… Нынче же погоню в поле…
– Кровь-кровь-кровь!..
– Эй, кто там – про кровь-то? – воскликнул Василий.
– Птица с дерева поет.
Парамон поднял высоко плечи, и по лицу его пробежала злорадная, но беззвучная усмешка.
– Вижу птицу-то… Привязана она.
– О, миленький мой, Вавиленька, перебиты косточки твои и ребрушки перебиты, и перевязан ты, как ослик…
Среди наступившей тишины раздались горькие вопли Оксаны.
– Кровь-кровь-кровь! – снова раздался с дерева жалобный и дрожащий голосок Груни, и голова ее с бледным, как мел, лицом склонилась набок.
– Дам тебе напиться крови… По горло сыта будешь, проклятая.
– Кровь будет литься… кровь…
Забыв свои страдания и боли, все обитатели удивленно уставили свои глаза на висевшую на дереве девушку, и тишина воцарилась мертвая. Слышен был шум крыльев медленно пролетающего над Зеленым Раем черного орла с уставленными вниз глазами, и казалось, что глаза его смеялись.
Прошел день, наступил вечер, и бунт снова вспыхнул. Отвязав девушку от дерева, толпа «крамольников», звеня косами и серпами, двинулась к новым строениям с криком «свобода-свобода». Черный Десяток, к которому присоединились еще много людей, их ожидал с поднятыми над головами ножами.
Всю ночь слышались вопли и стоны раненых. Филин, сидя где-то на дереве, страшно кричал всю ночь, напоминая криком своим плач ребенка, бьющегося в крови.
IV
Прошло несколько недель.
В большой круглой комнате выстроенного недавно «правительством» нового здания сидели за стоящим посредине комнаты круглым столом старец Демьян и его три сына. За окнами выла буря и во тьме ночи древесные ветви, сгибаемые ветром, били в стекла, точно гигантские руки таинственных великанов. По деревянным стенам комнаты пробегали огненные язычки тускло светящихся восковых свечей, озаряя всюду висевшие по стенам кинжалы, длинные ножи, старинные ружья и пистолеты. Вверху было совершенно темно, так как в пространство куполообразного потолка свет не доходил.
Царило молчание. Три брата, не издавая ни звука, вглядывались друг другу в глаза пытливо и тревожно. Старец сидел с низко опущенной на грудь головой с неподвижностью мумии, и его лицо среди белых волос напоминало мертвеца, окруженного хлопьями снега. Вдруг он задрожал, и голова его откинулась, как на пружине.
– Что, много крови-то пролилось – ась?
Он уставил дико расширившиеся, бессмысленные глаза на сыновей.
Парамон тонко улыбнулся, не отвечая ничего на это, а Василий сказал:
– Надо было знать, вот и приказ отдал такой. Много, много пролилось… Да что уж там… Всякая власть земная кровь любит… вот что Парамоша читал… Какой я правитель такой, коли мягкое сердце у меня… Оно у меня каменное – вот… Начальствование меня веселит… во я какой… Будет полный порядок в Раю Зеленом, будет… Кровь для меня, что вино виноградное на пиру брачном… Надо молодым-то, чтоб кровь играла… Вот у меня тоже в душе играет… От власти, значит…
Петр испуганно смотрел на говорившего и потом, взглянув попеременно на всех, сказал:
– Мое дело чистое: деньги получай и на ключ… Нет крови на руках моих, говорю… Вот, смотрите…
Он простер руки над столом, показывая их.
– Да, братец любезный, к твоим рукам только золото прилипает, а не кровь, – насмешливо проговорил Парамон и продолжал, кладя свои руки на стол: – Мои же вот ручки подлинно чистенькие, – всех назидаю, всех освящаю и радость даю… Хотя в небесный рай с такими ручками – не осрамлюсь, самому Саваофу подам, а с ангелами, коли они женского пола, сцеплюсь хоть ногами и потащу под кусты…
Какой-то зловещий, нервный смех прошел по его страшному лицу и тонкие губы, выдвинувшись вперед, беззвучно задрожали. Даже Василий изумленно расширил глаза, а старший брат испуганно сказал:
– Братец, миленький, ты кощунствуешь, кощунствуешь… Страшно даже с тобой – вот до чего… А прежде ты был тихим…
Парамон, побледнев от злости, резко воскликнул:
– Эй, козел старый, смотри, бороду оторву…
Петр оторопел от неожиданности и, растерявшись, проговорил:
– Как ты сказал?
– Так и сказал.
Он смотрел на Петра с исказившимся от злобы лицом.
– Смотри, родителя разбудишь, видишь, почивает…
– В гробу бы и спать, коли спать хочет… Что в этой кукле, в мешок бы, да в воду…
Петр побледнел, а Василий, привыкнув в последнее время бояться Парамона, сдержанно сказал:
– Парамоша, смотри…
– Смотри ты, я-то веду народ, а не ты… За мной все идут и верят… В Зеленом Раю два начальника – Лай-Лай-Обдулай и Парамоша… Бросим это…
Он вдруг успокоился и, сделавшись тихим, ласково заговорил:
– Братцы миленькие, слова сердитые в устах моих, что былинка: дунете вы любовью, значит, и нет их… Мягкое сердце у меня. Да и что по пустякам болтать будем… Довольно болтали-то… Коротко и вразумительно вот вам что скажу: мы, три братца, прияли власть правителей в Зеленом Раю, лукавством-то больше все устроили, как всегда, по книгам я читал, бывало во всех царствах, а как Бог одобрительно всегда только кивал с небеси белой бородой, вот как родитель наш, что уснул, то полагаю я, власть наша… от Бога…
– Правильно, – сейчас же отозвался Василий, и глаза его сверкнули…
– Ну, Бога-то ты напрасно впутываешь в грешные дела наши…
– Дурак! – резко крикнул Парамон, бледнея от злобы и глядя на Петра с кривой улыбкой и зловещими глазами.
– Ну, пускай уж так, – слабо отозвался Петр.
– От Бога власть наша…
Он стукнул костями рук по столу.
– Пусть и от Бога…
– Правители мы, значит, настоящие.
– Положительно, настоящие, – радостно сказал Василий и ласково кивнул головой Парамону.
– Поэтому мы настоящие, что всегда так было: коли человек власть имеет, а откуда приял ее, все одно – над головой того и небеса разверзаются… руки Отца Небесного простираются… Царствуй и будь пастухом среди стада. Настоящая наша власть.
Он снова стукнул костьми руки по столу.
Василий от удовольствия даже засмеялся, и глаза его среди собравшихся морщин, сделавшись маленькими, засверкали, как у волка. Петр только кивнул головой.
– Я есмь Моисей для Зеленого Рая, вот как… Бога слова объявляю народу моему, значит, а что это вранье есть – все одно… Да и не вру, поклеп это я сделал на себя: Бог мысли в ум мой бросил, значит, мудрых змей послал в голову и сердце… Вот они, миленькие, покусывая Парамошу, язычками нашептывают в уши хотение Божие.
– Ей-ей, так! – воскликнул Василий.
Петр молчал, удивленно расширив свои светлые, добродушные глаза.
– Змеек-то во мне – тьма. Спасибо миленьким – умен Парамоша. Моисей я, а вы, братцы мои, – левая рука моя – с золотой мошной начальник, правая рука моя – с топориком начальник.
Даже Петр радостно улыбнулся, потому что любил деньги, а Парамон продолжал:
– Лай-Лай-Обдулай – чудотворец подлинный, ибо законно родил его из головы я… Моисей Божий… Правда, много кощунников в Зеленом Раю… непокорливы власти твоей, Василий, бросают косы… это тебе на убыль, Петр любезный… Унять надо… Для этого, собственно, и пригласил я вас, правителей: как унять крамольников-то… лаской, может…
Он взглянул на Василия исподлобья, и глаза его смеялись.
– Окровавился я… Ласка-то отошла от сердца… Нет уж, без кровицы никак невозможно…
Василий тяжело дышал и лицо его побледнело. Жажда властвовать с первого же шага как бы обезумила его и, увидев, что проливает кровь, он сразу ожесточился. Парамон, с удовольствием наблюдая за ним, лукаво улыбался.
– Да, братец, миленький, кровица для военачальников что вино: веселит их… В книжках читал, всегда так было… Орел под небом, военачальник на земле – оба кровь любят. Был в Греции царь, в книжках опять… Александр… Всю жизнь людей только резал, и великим за сие назвали… Тысячи бочек испил крови и так помер… захлебнулся…
– Захлебнулся! – повторил Василий, бледнея.
– Ты в Зеленом Раю такой же Александр – понял, Васенька…
– Что ж… – неопределенно ответил Василий и странно засмеялся.
– Сделай милость, прикажи отодрать ты розгами посреди народа всего, значит, Алексея-племянничка… Бунтовщик он и, хотя в клетке теперь сидит – кричит, мечется и собирает народ… Невеста его, подлинно сто чертей в ней, – мрачно каркает, как ворон, пугает народ и отвращает от чудотворца. Наказание ей такое придумал: прикажи ты посадить ее на осла задом наперед, нарядить в смешные одежды и так до своей духоборской деревни, значит… На языке у нее сто иголок, и потому давно считаю ее опасной. Есть у нас еще бунтовщики, главари, значит: Вавила и прочие… Сколько по счету-то будет, Васенька?
– Восемь, – отвечал начальник Зеленого Рая. – Всем арест положил, значит… за решеткой.
– Тюрьму построить бы надо, как во всех царствах… Будет и маленькая тюрьма у нас, дай время. Так вот, братцы милые, моя мудрость, которая от Бога, говорит мне: сечь надо бунтовщиков, ибо ужасается человек от розог… Вот и жалостлив я, а змий мудрости все шепчет внутри: истязай, Парамоша… кнутиком, кнутиком… Ужаснутся, покорливы будут, народ великий вырастет, а мы три – цари. Да, братцы милые, кнутики, розгочки, но не в них дело-то только… Свободу-то выкурить надо, а как? Господин начальник веры все знает… скажу уж… Слушайте же: помощники наши прямые – не добродетели, отнюдь, – гнать их из Зеленого Рая, а сквернота, что в сердце заводится… Хорошо вот вино делать из винограда да продавать: тебе, Петенька, прибыль, а им веселье… Еще лучше того, как в России из ржи выжимают – водка называется… Весь Зеленый Рай запляшет у нас – вот и делай с ними что хошь. Нехорошо тоже у нас: по совести живут мужья с женами-то, и от сего скука получается… Пусть веселится Зеленый Рай, а бабенки пляшут и с кем хотят в блуд вступают. Вольный блуд большое веселье дает и сердце зажигает радостью… Пусть услаждается тварь всякая в Раю Зеленом… Лай-Лай-Обдулай разрешение такое дал бабам: развязывай всякая поясок… Чудотворец любит, чтоб плясали вокруг него… Услаждают, значит, бога, и вот вера такая в Зеленом Раю выкурит свободу из каждого сердца…
– Хорошо надумал, – проговорил Василий с разлившейся краской в лице, так как бесстыдные слова Парамона вызвали и в нем сластолюбивые мысли, а так как совесть его была потревожена, то в нем являлось инстинктивное желание опьянить себя среди пляски и оргий сладострастием, как вином.
– Порча от всего этого будет для народа большая, – слабым голосом начал было Петр и остановился, боязливо глядя на младшего брата.
– Ей-ей, говорю, сам великий Лай-Лай-Обдулай научает меня, как мудро править людьми, а ты пререкаешься с чудотворцем! – с необыкновенным глумлением и злобой воскликнул Парамон, и тонкие губы его задрожали.
– Как понимать-то сие, не знаю… всурьез ли… Чудотворца-то сделали сами…
– Ложь! – вскричал Парамон, ударив по столу костьми пальцев. – Чудотворец с неба сошел.
Оба брата стали удивленно смотреть на Парамона, но последний, снова ударив по столу пальцами, с необыкновенной силой повторил:
– С неба сошел, говорю я, Лай-Лай-Обдулай-то… Сам в свои руки принял святыню…
Он выразительно посмотрел на Василия, и начальник Зеленого Рая, соображавший, что «пророк» не шутит, твердо проговорил:
– Да, точно так и было явление сие: с небеси снизошел чудотворец, и видел я, как братец принял святыню в руки.
Петр смотрел на говорившего, удивленно расширив светлые глаза и испытывая страх: лицо Василия оставалось серьезным. Не понимая такой страшной лжи и будучи человеком простым и с умом ограниченным, он невольно проговорил, попеременно поглядывая на обоих правителей Рая:
– Братцы миленькие, мутите вы нарочно голову мою, я полагаю… Припомните же, как мы темными ночами в лесу сколачивали из дерева этого самого чудотворца…
– Лай-Лай-Обдулай – бог! – грозно закричал Парамон, откидываясь на спинку деревянного кресла. – Не к лицу мне, начальнику веры, и неприлично, и с разумом несогласно слышать такое великое надругание над богом – будто он сколочен из досок… Точно стол этот, либо лодочка какая… Клянусь Господом Небесным, что великий чудотворец с неба сошел и, если не так это, пусть все мое тело скорчится, как сухая ветка…
Он смотрел на Петра злыми, сверкающими глазами, и губы его нервно вздрагивали в глумливом смехе. Однако же, хотя он и лгал, но говорить все это его подталкивала какая-то внутренняя потребность – хотелось уверять всех и даже себя самого, что кукла – чудотворец, а он сам не обманщик, а человек, в уме которого мысли – таинственные веления Божии. Сознавать себя не комедиантом, а вдохновенным свыше чрезвычайно подымало его и к тому же отвечало и его положению – начальника веры, реформатора Зеленого Рая. Такая потребность овладевала им постепенно, по мере того, как он с успехом побеждал сомнение обитателей Рая в том, что он избранник небес. И вот незаметно им стало овладевать желание не только казаться им, но и быть на самом деле. Иногда посреди своих дерзких мечтаний он так увлекался, что начинал воображать себя настоящим пророком, вторым Моисеем в Зеленом Раю, и обманы его получали в его глазах иное значение – результат высокого наития. Это тем более казалось возможным, что и Моисей, по его мнению, тоже был большим мошенником и деспотом, дурачащим народ. Такие мысли, однако же, нисколько не мешали ему идти по кругам ада своего развращенного, порочного духа, и в нем никакого не было желания подняться над ним. Здесь, посреди тлетворного растления, веющего с глубины его духа, он чувствовал себя прекрасно, и изобретать способы растлить обитателей деревни доставляло ему особенное злорадное наслаждение.
– Вот видишь, Петенька, братец, – сказал Василий, выслушав страшную клятву Парамона, – наш младший братец сам приял чудотворца в руки. На этом и вера наша в Зеленом Раю. Парамон и еще святынь даст нам немало, надеюсь, потому начальник веры он, и что ни даст – все от Бога. Вот и моя власть с небес: поэтому сечь и прочее буду люто. И такая власть тоже от Бога…
– От Бога, – глухо повторил Петр, и три брата стали пытливо всматриваться друг в друга, не говоря больше ни слова.
Воцарилась тишина. За окнами неистово выла буря и древесные ветви, раскачиваясь в разные стороны, время от времени ударяли в окна, точно пальцы таинственных привидений. Тогда Петр вздрагивал и, взглянув на братьев, начинал беспокойно смотреть на ножи и кинжалы, которыми тесно были испещрены стены. Наблюдая за ним, Василий мрачно проговорил:
– Ножички… Ишь сколько их, кинжальчиков-то, у персиян закупил… Прежде-то не было его… А ныне не обойтись… Ну, чего смотришь так и таращишь глазища…
– Страшно.
– Для этого я и начальник… Чтоб грозой быть… Вот как забунтует Зеленый Рай, всей нашей команде по кинжалику, значит… Лучше нет, как сразу запугать…
– Сам помрешь-то.
– Зароют, – коротко отвечал Василий и насупился.
Опять наступило молчание.
В этот момент старец Демьян, который все время спал с опущенной на грудь белой головой, дрожа всем телом, поднялся с места и, точно видя перед собой привидение, заговорил:
– Ох, окаянный, как ты пристаешь… Ну что ж, что я зарезал мальца… Не держи за волосы головку-то… Кровь стекает… На сапог, на сапог… Тфи-тфи, всего залил меня кровью…
Голос его жалобно задрожал и, продолжая смотреть в одну точку, он раздвинул пальцы и начал встряхивать кисти рук, точно желая сбросить с них что-то.
– Что с ним? – тихо спросил Василий младшего брата.
– Да, вот зарезал кого-то родитель почтенный. Должно, лет сто назад… Видно, спать мешает мальчик зарезанный-то…
Старик, продолжая встряхивать кисти рук, опять говорил дрожащим, плачущим голосом:
– Да положи, положи под камень голову-то детскую… Там я его зарыл… А ты все в губы мне его даешь целовать… Ох!.. Ножик на земле-то там и остался… Почему не мог поднять ножика я?.. Осип, Осип! Пойди, отыщи нож… А что я убил трех квартальных, это Бог простит. Он не любит полиции… Озверел я… Били, били меня кнутами, и окаменел я… А вот кровь с головки мальчика прожгла и меня… Хотя каменный!.. Окаянный ты, опять голову показываешь… Пошел, пошел от меня, говорю… Вот еще, боюсь я полиции… Как, вы хотите в цепи меня заковывать – да?.. Забыли вы – со мною нож… Ну-ка.
Он стал размахивать перед собой блеснувшим в его руке ножом. Три брата поднялись.
– Родитель, милый, положите ножичек-то.
– Га!..
Он задрожал, и ножик выпал из его рук.
– Где я?..
– В Зеленом Раю, родитель, – насмешливо отвечал Парамон.
Старик долго стоял, озирая комнату.
– Мальчик-то зарезанный привиделся мне… Стар я, вот что, и ничего-то понять не могу… Когда что было… За сто годов мне… С головы все выскакивает – где я и что…
Он опустился в кресло и мучительно закачал головой.
– Вы в вашем царстве, патриарх, – сказал Парамон.
Старик долго смотрел на него и вдруг завопил плачущим голосом:
– Смеетесь вы надо мной… Какая я вам потеха… Я дряхлый старикашка… Вы же меня шутом делаете перед правнуками, заставляя начальником себя признать. Какие мы цари!.. Забыл Бога-то я с вами, и брата Осипа, и советы его… Что вы сделали со мной!.. Мне в гроб надо лечь и повторять: «Боже, Боже, помилуй старца Демьяна…» Кровавый младенец все перед глазами – вот что…
– Что ж, можно и в гроб вам – чего ждать-то еще, – сказал равнодушно Парамон с тонкой, точно ядовитая змейка, улыбкой, пробегающей по губам. – Вот мы и снесем вас к стопам бога: Лай-Лай-Обдулай и смилуется… Младенец-то и перестанет прыгать перед вами с ножичком в горле…
– Не мучь ты меня, дьявол… – взвизгнул плачущим голосом старик. – Что ты за пророк такой в Зеленом Раю… В душе-то твоей – смех дьявольский, – я вижу. Сколько народу ты хочешь замучить-то, пока признают вас начальниками… Надо это зачем – спрашиваю.
– Царство новое надо основать, вот что, старец почтенный, – важно отвечал Парамон и гордо выпрямился, посматривая попеременно на всех. – Немалое дело совершаем, полагаю, царство образовать, и для такого дела и засечь можно кого, и употребить и ножички, и кинжальчики…
– Большое дело у нас, – проговорил Василий и тоже гордо выпрямился.
– Да и не сами затеяли и законы даем не сами: новый бог, сошедший с небес…
– Какой?
Демьян с ужасом расширил глаза, неподвижно глядя на младшего сына.
– Лай-Лай-Обдулай…
Демьян продолжал смотреть с прежним видом и рот его раскрылся, а Парамон твердо продолжал:
– С неба сошел он, и если нет, пусть внутренность моя наполнится змеями, и зашипят все, и вылезут из глаз, из ушей и ноздрей моих, и все запоют: «Будь проклят Парамон…»
Демьян продолжал смотреть на сына со страшно раскрывшимися глазами, и вдруг дрожащей рукой он стал искать что-то у себя на груди. Минуту спустя он поднял над головой руку с маленьким крестиком.
– Кайся! На крестике этом Бог был распят, отвращавшийся от крови… Кайся!..
Все стояли неподвижно, и среди тишины раздался тоненький ядовитый хохот.
– Смотрите, старец почтенный, вон из темноты выступает к вам кровавый младенчик…
Старец содрогнулся, и крестик выпал из его руки, а Парамон, указывая в темноту, продолжал:
– Младенчик с ножичком в горле, и в ручке его маленький бог… Лай-Лай-Обдулай…
Старик пронзительно вскрикнул и, закинув голову, стал бессмысленно смотреть на сына с раскрытым ртом. Парамон же, приблизившись к нему, снова повторил со своим тоненьким, язвительным смехом:
– Лай-Лай-Обдулай – добрый бог, все прощает вам, папенька, режьте младенчиков, коли охота, ничего… Вот он вам и ножичек приказал в руки вложить…
Он вложил в руку старика нож и со страшным глумлением в голосе воскликнул:
– Наша вера вольная: кто хочет убивать – можно, кто охоту имеет блудить с бабами – тоже Бог позволяет, кто хочет пить вино виноградное – веселись и пляши… Ножичек-то в руке вашей…
Старик в трепете поднял ножик над головой, и бессмысленная больная усмешка пробежала по его бледным губам.
– Не пойму, зачем ножичек-то… С ума я схожу, Парамоша… А к чудотворцу поведи… Помолиться хочу…
Парамон повернулся к братьям и сказал:
– Сами видите, какой сильный бог Лай-Лай-Обдулай-то…
Дверь с жалобным скрипом раскрылась и в комнату вошел Варсоний.
– Начальники, – сейчас же начал он с выражением тревоги в лице. – Бунт в Зеленом Раю, и не разберу, когда они поднялись…
– Ночью-то – бунт! – воскликнул Василий. – Что ж ты раньше не доложил нам, начальникам? С вечера я-то сам осматривал Зеленый Рай… Как так бунт?
– А вот так… Тюрьму разламывать сейчас идут… Освободить, значит, племянничка вашего Алексея и прочих… Подняла-то их духоборская девка-пророчица, и идет впереди с серпом, и машет им…
В это время Парамон, стоя у окна, внимательно всматривался в ночную тьму. Буря завывала разными голосами, точно крутящийся в ночной темноте хор из гневно-негодующих великанов и вопящих разными голосами детей. Громадные деревья с жалобным скрипом сгибались в разные стороны, как гордые исполины, не желающие преклониться перед грубой, но непреклонной силой, и только их лиственные шапки, развеваясь во все стороны, шумели жалобным, протестующим шумом. Посреди шума слышались и человеческие, такие же негодующие голоса, выражающие и угрожающие протест против попрания их священных прав под наглым копытом тирании, и челобитную по адресу равнодушного созерцателя земных трагикомедий – Бога. Скоро в желто-золотом сиянии луны, выплывшей из-за туч, стали обрисовываться бледные лица быстро приближающейся толпы. Впереди шла девушка ровными, быстрыми шагами, с серпом, блестевшим в поднятой руке, с развевающимися во все стороны на ее голове длинными волосами.
– Га! – воскликнул Парамон, отскакивая от окна с бледным лицом, но каким-то светящимся, точно силы, скрывающиеся в нем, сразу запылали адскими огнями в его сердце и пахнули из глаз.
– Что делать-то? – глядя на него, спросил Василий.
– Ножички, ножички!.. – проговорил Парамон, поглядывая на развешенные ножи и большими шагами быстро расхаживая по комнате с легкостью гиены, бегающей в заключении.
– Герасим-Волк и все прочие где будут? – спросил Василий Варсония.
– Около темницы все и стоят.
– Дубины бросят пускай, а оружие иное мы им раздадим… Ну, братец миленький, не буду знать, что делать, на ухо шепни только.
Он пошел к двери, но потом, в нерешительности остановившись, снова стал вопросительно смотреть на Парамона. Последний, продолжая ходить по комнате и одновременно вздергивая высоко плечи и ужасно улыбаясь, проговорил, указывая на оружие:
– Ножички, ножички!..
– Собери, Варсоний, – повелительно сказал начальник Зеленого Рая.
Кинжалы и ножи, соскакивая со стены и ударяясь один о другой, падали в руки Варсония. Парамон все продолжал ходить, испытывая зловещую радость в душе своей: кровь прольется, и в ее зареве, по его мнению, вырастет до небес грозный бог Лай-Лай-Обдулай, и он пророк его, потому что этими ножами дух свободы будет убит.
Петр стоял бледный, как мертвый, прислушиваясь к звону ножей. Парамон, проходя мимо него, с кривой улыбкой проговорил:
– Пугливая ты птица.
Вдруг старец Демьян, глядя на срываемые со стены ножи, засмеялся каким-то сумасшедшим смехом и, глядя на свой нож, стал раскачивать его перед собой, подбросил вверх и, поймав одной рукой, громко захохотал:
– Ножичек так и падает-то в руку, а крестик-то прочь побежал… Младенчик от креста больше кричит в моем сердце… Кровью, кровью попотчую и замолчит… Парамоша, милый сынок, знай вот это: кровь тянет за собой другую… Заливай ее кровью же… Гой-гой, серый волк, я тебя не кормлю больше младенцем… Что сверкаешь глазами-то!
Он стоял на дрожащих ногах, перегнувшись телом и глядя в темное пространство. Лицо его смеялось, и в руке блистал нож.
