Текст книги "Река моя Ангара"

Автор книги: Анатолий Мошковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

20

– Вася! – кричал он, заглядывая то в рулевую рубку, то в салон.

Слегка прихрамывая, я подошел к причалу и услышал, как паренек в тельняшке, сидевший на носу с папиросой в зубах, сказал, что Василий в машинном.

Из открытого люка доносились спор, ругня.

– Чего-нибудь случилось? – встревожился Гошка. – Двигатель неисправен?

Паренек в тельняшке сплюнул через зубы в воду.

– У брата спроси.

Гошка сунулся было в люк, но из него в это время показалась кудлатая голова, и, подтянувшись на руках, на палубу вылез человек в синем кителе.

– Вась, – подлетел к нему Гошка. – Что такое?

– Ничего, – сказал человек, – напрасно торопился, не пускают, – и он стал что-то быстро и неразборчиво говорить.

Я беспокойно заходил по причалу. Капитан катера, признаться, не произвел на меня никакого впечатления: сутул, кривоног, мрачен, лицо в крупных оспинках. Да и был он слишком молод для капитана: лет тридцать, не больше.

Я не слышал, о чем капитан говорил, но о чем-то таком, отчего у Гошки глаза полезли на лоб.

– А как же с баржей? Она ведь нужна на переправе… Тех, что есть, мало! – вспылил Гошка.

– А ты чего на меня кричишь? Я, что ли, запрещаю! – крикнул Василий.

Гошка чуть отступил назад. Он задыхался от ярости. Ноздри его маленького веснушчатого носа раздувались.

– Только чтоб старику ни-ни! – предупредил Василий. – Мы покуда скрываем от него: может, Серегин еще добьется чего…

– И правильно делаете, – сказал Гошка, – старик есть старик.

Увидев меня на причале, махнул рукой:

– Залазь сюда! Тут такие дела, а он шатается по пирсу ручки в брючки.

Я только и ждал, когда Гошка меня заметит. Я быстро переступил узкую щель с двумя кранцами, отделявшую катер от стенки.

Команда была так возбуждена спорами, что не заметила моего присутствия, а потом люди привыкли ко мне, тем более, что меня знал капитанов брат.

От Гошки я узнал, что начальник строительно-монтажного управления не разрешает везти алебастр водой, лучше, говорит, на машинах – дороже, но верней… Тпру – и только. И до баржи, которая позарез нужна на переправе, ему дела нет.

– А дедушка еще не прибыл? – спросил я.

– В том-то и дело, что слишком давно прибыл, а вырядился как, видал бы ты! Точно на атомоход «Ленин» поступает… Вот там он. – Гошка кивнул на носовой салон.

Гошка не без хвастовства сводил меня в кормовой кубрик, показал молочные плафоны в подволоке, заставил посидеть на полумягких стульях и диване и, пока я озирал уют и роскошь, сообщил, что катер этот в сто пятьдесят лошадиных сил, полуморского типа и по паспорту имеет даже право ходить в прибрежной зоне морей при волнении не выше пяти баллов… Словом, не катер, а настоящий корабль…

– А где же дедушка? – Мне так не терпелось увидеть героя Гошкиных рассказов.

Ведь никто, как он, не знал ангарских порогов. В колхозе он работал конюхом, чистил скребком лошадей, задавал в ясли корм, гонял на Ангару купаться, бегал за ветфельдшером. С этим справился бы любой деревенский житель, но каждый ли крестьянин может стать лоцманом на Ангаре?

Дедушка был замкнут, и никому, даже в своей семье, не рассказывал, как научился этому делу. И лишь однажды в порыве непонятной откровенности поведал сыну, Гошкиному отцу, как это было. Гошкин прадед, тоже известный лоцман, изредка за немалые деньги проводил через пороги купеческие баржи на Лену, но как ни просил маленький Никифор, не хотел обучить его своему рискованному делу. И лишь когда дедушке стукнуло двадцать лет, взял его отец с собой на баржу, поставил рядом к штурвальному колесу и сказал: «Примечай».

Только одно слово сказал.

И баржа понеслась вниз, от одного берега к другому, меж камнями и глыбами, с одной струи на другую – успевай лишь штурвал кидать из стороны в сторону. А чуть зазеваешься – ударит о скалу, перевернет, от баржи груда щепок останется, а тебя поминай как звали!

Дедушка вцепился руками в борт, все замечал, и никакой страх не мог отшибить у него память. Кто из деревенских не мечтал стать лоцманом! Многих ставили вот так к рулю рядом с лоцманом, да толку-то что: ужас отшибал память, клекот да рев оставались в голове…

– Приметил? – спросил у дедушки отец, когда они вернулись.

– Да, батя…

И дедушка не обманул отца.

Своему искусству он обучил и сына, Гошкиного отца, а отец – своего сына – Гошкиного брата Василия…

Ах, как не терпелось мне увидеть дедушку Никифора!

Он сидел в носовом салоне, гладко выбритый, в морской фуражке и кителе. Китель был старый, в несводимых пятнах машинного масла, штопанный-перештопанный. И я подумал, что эта бережно хранимая одежда, наверное, была извлечена из древнего сундука (не ходить же в ней в конюшню), тщательно отутюжена и торжественно надета сегодня утром: ведь его поставят сегодня шкипером на баржу…

Старик был худ, недружелюбен, не ответил на мое приветствие. Он сидел, ссутулясь, у стола и читал газету. Среди блеска никеля, стекла и роскоши обивки он казался старым и каким-то лишним.

– Ну, что там, наверху? – спросил он, не отрываясь от газеты.

– Готовятся, – неопределенно пробормотал Гошка.

– Это я видел и час назад, а сейчас?

– Скоро, наверное, пойдут, – соврал Гошка и сжал мою руку: не выдай, дескать.

– И что за народ пошел. Ни время, ни имя не уважает.

– Постой, дедушка, осталось немножко…

Гошкина политика была ясна: всеми правдами и неправдами задержать дедушку внизу, в неведенье, иначе бы он мог обидеться на все и уйти.

Сверху послышался шум, и мы с Гошкой пулей бросились по трапу вверх.

По причалу к катеру шел грузный человек.

– Начальник водного участка, – шепнул Гошка, – ходил в СМУ проситься…

Команда сгрудилась у левого борта. Под тяжестью начальника катер вздрогнул.

– Заводи мотор, – сказал начальник, – и побыстрее. – И, отдышавшись, добавил: – А то передумают, черти…

Так я без всяких унизительных просьб и хитростей оказался на борту: в суматохе отхода было не до меня.

Как только судно затряслось от работы двигателя, на палубе появился дедушка, подтянутый и бравый. Он молодцевато блеснул надраенными пуговицами.

– Слава тебе, господи!

Когда катер подошел к барже с двумя сотнями тонн алебастра, дедушка с удивительной легкостью перепрыгнул с борта на борт и встал у штурвала на корме.

А потом развернулись и пошли по течению. Вот уже позади городок, причалы, пристань. Нырнули в пролет моста и полным ходом двинулись вниз. Солнце стояло над головой, речной ветер студил лица.

– Вон куражится первый. – Гошка кивнул в даль Ангары.

– Что-что? – спросил я, чувствуя странную дрожь и неприятный холодок во всем теле.

– Порожек… Видишь, белые баранчики?

Я не видел ровным счетом ничего из-за подступившего волнения, но Гошка мог еще подумать, что я трус или близорукий.

– Вижу, – сказал я.

Я справился с волнением и в самом деле увидел чуть левее огромной дымчатой сопки пенистые гребешки.

Катер с баржей неслись вниз, течение усиливалось, гребешки быстро превратились в буруны. Вся Ангара вдруг резко изменилась: от берега до берега клокотала вода, обнажая то здесь, то там черные спины плитняка.

Тяжелым и тупым, все нарастающим ревом встречал нас порог. Берег – в камнях, дальше – сопки, тайга. А потом – небо и солнце.

Рев уже покрывает шум мотора. Вода подпрыгивает, завивается воронками, мечется перед плитами, отскакивает в пене, грохоте, визге, очертя голову бросается вниз. Рев такой – рта не раскрывай: все равно ничего не услышишь!

А катер с неуклюжей баржей мчится вниз, на эти камни, навстречу своей гибели. Камни, сопки, гребни, солнце заплясали перед моими глазами, и в тот момент, когда ноги мои подогнулись, а пальцы на поручнях стали разжиматься, Гошка втолкнул меня в дверь рубки.

Я привалился к стене за спиной капитана. Ох, как мне было нехорошо! Никому не советую испытать такое.

Дурнота проходила, и в оглохшие уши снова стали входить рев и свист, а в глаза – пляшущий блеск воды. И еще, что я увидел, – руки. Худые и цепкие, в шрамах и ссадинах руки Василия. Они лежат на штурвале. И как ни рвет течение штурвал, ни дергает, руки удерживают его, крутят то вправо, то влево. И катер несется, виляет по этой сумасшедшей кипени волн…

И лицо у капитана серьезное, губы сжаты. Все замечает он: и кривую березку на берегу, и зубчатую плиту по левому борту, и с бело-красным вымпелом буй, и по этим одному ему известным приметам ведет катер, обходит подводные глыбы, проскакивает пороги… Чуть ошибись, спутай береговой ориентир, зазевайся, вовремя не переложи руль – швырнет на глыбу!

Баржа неслась следом, то натягивая, то ослабляя трос. Когда ее подымало на волне и корма взлетала вверх, я видел дедушку. Он, казалось, висел на штурвале. Вода вокруг пенилась, клокотала, и я был уверен: сейчас баржа черпнет бортом и пойдет ко дну, – но она ловко уворачивалась от волны, и было видно, как дедушка, весь мокрый и растрепанный, стремительно перекатывает ручку штурвала.

– Как там дедка? – время от времени, не оборачиваясь, спрашивал Василий у начальника водного участка.

– Что надо!

Внезапно сильное течение кинуло баржу влево. Трос натянулся, катер застыл на месте. Баржа меж тем неслась на бурун.

– На камни летит! – крикнул начальник, и кровь схлынула с его краснощекого лица.

Василий с силой повернул тугой штурвал. Катер, круто завернувшись, пошел против течения, а баржа чиркнула бортом по буруну и пронеслась мимо.

Начальник выдохнул. Кровь стала медленно возвращаться к лицу.

– Новая струя! – крикнул капитан. – В том году не было.

Когда проскочили порог, я вышел из рубки. Я отдыхал от напряжения и страха, вдыхал прохладу, жадно глядел по сторонам.

Мимо проходили острова, заросшие негустым лесом, тянулись низкие луга, и совсем не верилось, что пять минут назад эта гладкая и чистая вода неистовствовала, бурлила, разорванная на сотни струй. Нервишки мои успокоились. Ох, и гадкое это дело – расшатанные нервишки!

Впрочем, течение постепенно увеличилось, спереди доносился, все нарастая, шум, и катер с баржей несло в разинутую клыкастую пасть второго, самого грозного порога.

Черные, как гнилые зубы, камни то вылезали из воды, то проваливались, захлестываемые гребнями волн.

Река ходила ходуном, гнала косые валы. И хотя я, можно сказать, был уже не новичком в этом деле, душу мою опять медленно забирал страх, и я попятился поближе к рубке…

Гошка же – черт бы его побрал! – и внимания не обращал на приближающийся рев. С головы до ног мокрый, с всклокоченными волосами, он держался возле матросов, помогал измерять шестом глубину, спускался зачем-то в машинное отделение и сидел у стального крюка-гака, глядя на буксирный трос.

Ну, как тут спрячешься в рубку! Ведь прохода потом не даст. И я стоял у рубки, вцепившись в поручни, точно меня приварили к ним. Намертво стоял.

И снова рев. И брызги встают выше рубки. А корпус катера судорожно сотрясается и ноет под ударами валов и проносится меж кривыми черными плитами, прыгая то влево, то вправо.

И я не ушел. Я выстоял этот страшный порог.

Но еще не все. Чуть пониже его – у́лово: огромный, на полкилометра водоворот. В нем неторопливо кружатся обгрызанные, измочаленные на камнях стволы сосен, остов рыбацкой лодки, сучья и шапки пены.

Бревна, как торпеды, застучали по корпусу, и Василий, лавируя между ними, уводил катер от прямых ударов и ставил под косой, скользящий, неопасный удар. Такой удар не мог помять обшивку корпуса.

И снова от левого берега шло навальное течение, занося баржу в сторону. Рывок штурвала – и катер стал носом к течению, и опять трос напрягся, и баржа выпрямилась…

Гошка помахал руками в воздухе и послал дедушке рукопожатие.

– Нормально!

Тот в прежней позе стоял у штурвала: чуть сгорбившись, широко расставив ноги.

– Теперь все? – спросил я усталым от долгого напряжения голосом.

– Почти, – улыбнулся Гошка, – еще один орешек раскусим, и тогда будет все… Недолго уже.

А с Ангары опять надвигался глухой и недобрый шум…

21

А потом я ступил на землю, крепкую и надежную, и опустился в траву. Над лугом летали стрекозы, и, наверное, стрекотали кузнечики. Об этом я мог только догадываться, потому что в ушах стоял рев и грохот, а земля вместе со мной качалась, кренилась справа налево и все норовила опрокинуться, и я крепко держался за нее руками…

Через час, пошатываясь, пошел я в поселок через луг, и шатался я не потому, что под ногами были кочки и выбоины. Меня все еще шатала река. Берега, небо, сопки, поросшие тайгой, солнце – все это теперь казалось не совсем таким, как утром, и я сам не мог понять, что со мной случилось, почему мои глаза стали смотреть на мир по-иному…

А когда я пришел наконец к палатке, Марфа чистила картошку.

– Пособирай щепок, – сказала она и как-то особо посмотрела мне в глаза.

Я кинулся искать топливо, принес несколько ведер, вывалил возле плиты и брякнул:

– А я через пороги прошел.

Марфа подняла голову.

– На катере, – пояснил я, – через три порога.

Марфа смотрела на меня примерно так, как смотрели бы на человека, который объявил бы, что побывал на Венере или Сатурне.

– Не веришь? На, попробуй – мокрая еще! – Я протянул ей полу курточки.

Марфа и Борис, кажется, поверили после подробных рассказов, как все было. Поверили и Катя с Верой, и дядя Федя с Колей, но что касается Сереги, так он несколько дней поднимал меня на смех, как только я пытался заикнуться об этом рейсе через пороги.

– Ты что, считаешь меня за дурачка?

Я убеждал его, вызывался начертить точную карту рейса. Но Серега только отмахивался, плутовато подмигивал дяде Феде:

– Какой герой, а? Слышишь, ты поверил бы, что к тебе в колодец спустился бы вот такой оголечик и поджег бикфордов шнур, а? Заливай, да знай меру.

Даже слезы выступили на глазах у меня. Не верит…

– Да я не про взрывы, я про пороги!

– А какая разница? Там, может, еще рисковей, чем у нас… И потом, почему в газете о тебе ни слова?

Это была правда: в местной многотиражке и в областной газете появились заметки об этом рейсе, упоминались имена Гошкиного брата и механика, начальника участка, дедушки-шкипера и даже матросов. А вот о нас с Гошкой ни слова. Я хотел было привести Гошку, пусть подтвердит, но потом раздумал: еще сболтнет, что я не очень-то героично вел себя на катере…

И самое плохое было то, что своим неверием Серега сеял сомнение и у других жителей палатки, особенно у Коськи. Вообще Серега не считал меня серьезным человеком. Он насмешничал и разыгрывал меня. Как-то я спросил у него, как они закладывают в скалы взрывчатку. Серега без улыбки утверждал, что для этого у них есть особые горные мины с часовым механизмом: заведешь на нужную минуту – мина и взорвется. А еще иногда такие мины сбрасывают с самолетов: это там, куда трудно забраться взрывнику…

Я слушал, приоткрыв рот, и, если бы дядя Федя, тоже слушавший все это, не хмыкнул, я принял бы брехню за чистую монету. Серега уверял, что все это сущая правда, и однажды, зайдя с работы домой, достал из брезентовой сумки медный патрончик и сказал:

– Вот он, взрыватель мины… Убери руки – взорвется…

Я обижался, злился, пытался ссориться с Серегой, но тот даже ссору не принимал всерьез и при всех издевался надо мной. И как-то незаметно получилось так, что я все больше и больше попадал, как говорится, в его орбиту, жадно прислушивался ко всему, что говорил Серега.

Впрочем, чего ж тут удивляться. В том, что делал Серега, было что-то необычное. Борис – тот ставил опоры, лазал на них в своих «когтях», тянул линию. У дяди Феди работа тоже не ахти какая: буровым молотком бурил скалу. Я и в своем городке видел, как у вокзала рабочие отбойными молотками срывают с мостовой старый асфальт…

А вот Серега имел дело со взрывчаткой. Шутка сказать! Он, как и все мужчины, по утрам уходил из палатки и потом даже за десятки километров давал о себе знать взрывами, и подчас такими, что земля под ногами сотрясалась, оконце в палатке исходило дрожью… Потом Серега являлся с работы запыленный, усталый, брызгался, как маленький, у рукомойника, лил за шиворот воду своему неуклюжему Коське, весело переругивался с женой по поводу «небольших габаритов» котлет и аппетитно хрустел свежими огурцами, не переставая клясть тех, кто привозит их сюда с юга и продает по трешке за пару…

Наконец, не вытерпев, в одно из августовских утр я вынырнул из-за ствола лиственниц перед Серегой. Серега, сидевший под кустами ольхи, среди надорванных мешков и рыжих обрывков бумаги, вскинул голову:

– Тебя звал кто-нибудь? По пригласительному билету или зайцем?

«Сердится – это хорошо, – подумал я, – не будет так задаваться».

– Не знаешь, что посторонним запрещается быть в расположении бригады? – Серега пододвинул поближе к себе связку черных бикфордовых шнуров с медными капсюлями на конце.

– Откуда мне знать?

– Сиди и не приближайся. – Всегда смешливое лицо Сереги с круто торчащим, как у циркового клоуна, носом на этот раз не было расположено к улыбкам.

Он навертывал на деревянную болванку шуршащую, как жесть, пергаментную бумагу и совком засыпал в бумажный стакан аммонитку – белый порошок – из надорванного бумажного мешка. Потом вставил внутрь капсюль с куском шнура.

Под кустом, на обрывке мешка уже лежали рядком похожие друг на друга, как родные братья, шесть патронов с хвостиками.

– Мины? – спросил я, все сразу поняв.

– Эге. – Серега продолжал уминать пальцами аммонит в стакане, крошить комки. – Больше вопросов нет? Поди-ка прогуляйся. Не люблю я, когда возле аммонита посторонняя шпана сидит.

– Не хочу я гулять, – сказал я, – нагулялся, как к вам тащился. Едва нашел…

Серега аккуратно положил новый заряженный патрон к остальным.

– И медведь не задрал? Ну и отчаянный ты, я вижу…

Я насупился: опять за старое взялся!

– А как насчет того, чтобы пойти во взрывники? – спросил Серега. – Работа сверхгероическая, после каждых ста взрывов дают медаль, а после двухсот – орден… Ну?

Я молчал.

– Не нравится? – деланно удивился Серега. – А я думал, ты без ума от нас…

Я уже стал немножко сожалеть, что вел себя, как рыба. И когда Серега спросил, кем бы я хотел быть, я выпалил:

– Конечно, моряком, только вот до моря далековато!

– Ничуть. Мы тебе его сюда, как щенка на цепочке, приведем. Так сказать, закажем с доставкой на дом. Разольется выше плотины Ангарское море, широкое, со штормами и штилями. Вот и будешь водить по нему корабли, а я со своей аммониткой поеду готовить другие моря…

Я улыбнулся и машинально потянулся за обрезком бикфордова шнура. До чего все легко и просто получается у Сереги!

– А ну положи шнур!

Я бросил его на траву.

– Лучше тупые буры прибери… И не надрывайся, по одному: тяжелые…

Скоро стук в колодцах стал затихать. Рабочие, находившиеся вверху, принялись крутить ручки воротов, и из колодцев стали появляться бурильщики. Среди них я едва узнал дядю Федю. Огромный, неуклюжий, он вынес ногу из бадьи, размял спину, потом снял с лица маску-респиратор и плюнул на землю. Слюна была зеленая.

Да и все лицо его было заляпано зеленой жижей. Уши, лоб, щеки – все покрывала корка грязи и размолотой в пыль диабазовой скалы.

– Воды в колодцах черт знает сколько. Чуть не по колено.

Пока дядя Федя менял вату в коробочке респиратора, предохранявшего легкие от пыли, в его колодец опустили шланг, и застучал маленький насосик, толчками выплевывая мутную воду. А потом бурильщики снова полезли под землю, и над колодцами снова закурились ядовитые зеленоватые дымки…

Быстро неслось время, я и не заметил, как бурильщики закончили шпуры. В них вставили приготовленные Серегой патроны, подожгли бикфордовы шнуры, и один за другим стали гулко лопаться выстрелы.

А вечером все гурьбой повалили к Ангаре мыться. Стащив куртки и майки, забравшись на камни, ополаскивались до пояса, смывали с лиц зеленый «грим», въевшуюся в поры каменную пыль, оглушая Ангару воплями и смехом.

Правда, брызгались и норовили столкнуть друг друга в воду те, что помоложе, но никому не было скучно. Ко мне подошел Серега.

– А ты чего не раздеваешься?

– А я не грязный.

– Ах, ты чистенький! Сейчас устрою тебе мойку!

Я, конечно, немножко повизжал по привычке и не то, что сопротивлялся, а даже помог взрывнику стащить с себя одежду, и мне совсем не было страшно, когда Серега поднес меня к реке и стал широко раскачивать над водой.

– Сполосну сейчас, а? Будешь жаловаться брату?

– А то как же. – Я сам стал ополаскиваться.

Крутая вода ломила косточки, обжигала кожу, спирала дыхание. Но зато потом, когда я оделся, телу было приятно, легко, радостно.

…А потом мы мчались по тайге назад. На редких поворотах и колдобинах оставшиеся мешки аммонита тревожно терлись о борта машины, стальные буры с победитовыми коронками с грохотом подпрыгивали в кузове.