Текст книги "Река моя Ангара"

Автор книги: Анатолий Мошковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

8

Но разве мог я больше трех дней прожить без Бориса? Я прибежал к ним вечером четвертого дня. Закинув через калитку руку, отодвинул деревянную вертушку и бесшумно пошел по дорожке к дому.

Борис уже пришел с работы: с террасы доносился его голос.

– Нет, – говорил брат, – неправда, поживешь так три года и сам станешь хозяйчиком, кулачком мелкого масштаба… Надоело мне все это…

Я остановился у куста жасмина.

Марфа лузгала семечки, и хотя я не видел ее, но знал, что она собирает шелуху в кулак, а потом кладет в карман; она никогда не плевалась, как другие, ни на пол, ни даже на землю.

– Плохо у нас? – спросила Марфа. – Нам с тобой комнату дали.

– Я не говорю, что плохо, – сказал Борис, – а не по мне все это. Снимем лучше в городе…

– Мы еще за свадьбу не расплатились, а ты – «снимем».

– А еще лучше – уехать, – сказал Борис. – Так и состаришься при этом огородике и ничего не увидишь… Давай уедем, а?

– К чему? И куда? От добра добра не ищут.

– Махнем куда-нибудь на Ангару или на Енисей, чего тут киснуть.

Мне даже страшно стало, когда Борис сказал это. Я никуда не уезжал из нашего городка – правда, в Смоленске был однажды, когда с пораненным глазом меня возили в больницу, – и не мог представить себе, как это можно уехать куда-то за тысячи километров от дома.

– Поедем, если хочешь, – как-то безучастно сказала Марфа, – только я знаю, мама будет против, да и нас там не ждут кисельные берега…

– Маму уломаем, – сказал Борис.

Тут Марфа подавила вздох и замолкла, Я стоял за кустом и ждал, что она ответит. Только сейчас понял я, что это такое для меня – остаться одному.

Я громко кашлянул, потопал об землю ногами, точно шел от калитки, подошел к крыльцу террасы и поздоровался с ними.

– А где Коля? – спросил я.

– Где ж ему быть, в огороде сидит, наверное, – не очень ласково сказала Марфа.

Я обежал дом и в самом деле увидел Кольку в огороде.

– Колька, – сказал я, – ты ничего не знаешь?

– А что я должен знать?

– То, что твоя сестра собирается на Ангару?

На него мои слова не оказали никакого действия.

– Ну и правильно. Целый день сидеть на почте, взвешивать бандероли и штемпелевать письма – от этого окочуриться можно. Я бы тоже уехал.

Я внимательно посмотрел на него. Теперь я окончательно убедился, что не ошибся, когда впервые подумал, что этот ракетостроитель не совсем в уме.

– А я бы не поехал, – сказал я, – мне больше нравится тут.

– Ну и оставайся. Они ведь тебя не приглашают с собой. Тебе там делать нечего.

– Это почему?

– Там нужны люди с характером.

– А я чего, бесхарактерный, по-твоему?

Я просто разозлился на Кольку. Или он думает, что, став моим родственником, может говорить мне всякие гадости?

– Конечно, – серьезно сказал он, – я вообще не знаю, зачем ты живешь.

Я с трудом заснул в эту ночь. Вообще с тех пор, как одна койка стала в нашей комнате пустовать, сон у меня был неважный.

Неужели брат все-таки уедет? А я? Что я тогда буду делать один? Или моя голова специально предназначена для щелчков Степана, а уши – чтоб слушать ворчание Вари? Кто тогда за меня заступится? Даст деньги на кино?

Вечером к нам вдруг нагрянул Борис, наверное, прямо с линии, потому что на плече были «когти», а на монтажном поясе бренчала стальная цепь.

– Батя, – сказал он, – уезжаем.

Отец опять-таки выслушал его очень спокойно, словно его сыновья только и делали, что уезжали.

– А куда, не скажешь?

– Почему не скажу, пожалуйста. На Ангару.

– А-а-а, – протянул отец. – В Сибирь, значит. Ну, что ж, уезжайте. Сибирь – большая и хорошая земля. Я там в госпитале лежал, в Омске; посмотрите на свет, пока, молоды…

Скажу по совести, отец разочаровал меня. Ну зачем так легко отпустил их? Сказал бы «нет» – и дело с концом. Ведь это так далеко и опасно, и там, наверное, холодно. Волки в тайге задерут.

Не нужно их никуда пускать. И у нас хорошо.

Этот день и другой день я ходил как потерянный. Я хотел только одного; чтоб они никуда не ездили. То жили мирно-ладно, а то вдруг им понадобилась Сибирь.

На третий день я прибежал к ним и насилу дождался прихода Бориса, а когда он явился, сказал:

– Борь, возьми и меня.

– Тебя? – Глаза у брата сузились.

– Меня.

– Зачем?

– А вы зачем?

– Мы будем строить ГЭС.

– Ну, и я буду строить, – сказал я.

– Что, интересно?

Я промолчал.

– Марфа! – крикнул Борис жене. – Ты слышишь, и Вовка просится с нами.

– Нет уж, – сказала Марфа, выходя на террасу с половой щеткой, – за ним еще придется ходить, ведь он ничего делать не может и не хочет. Я против.

И тут только я понял до дна всю коварную сущность Марфы. То казалась такой добренькой и щедрой, а то говорит такое и не краснеет!

– Неправда, – сказал я, – я уже не маленький и за мной ходить не надо.

– Вот как! – сказала Марфа.

– Точно, – ответил я.

– А ну, иди покажи уши…

Я не помнил, мыл ли я их двое последних суток, и, конечно, подойти не мог.

– Все в порядке, – сказал я, – возьми, Боренька, ну что тебе стоит, а?

– Проваливай, – ответил брат. – Подумаем.

– Я буду вам помогать, делать все, что скажете, вам будет легче со мной… – тут Марфа громко фыркнула, – а не трудней…

– Проваливай! – крикнул Борис.

Меня взяли. Это я узнал на следующий день. Оставалось только отпроситься у отца. Ведь я на его иждивении, он отвечает за меня…

Я сам не решался поговорить с отцом. Скажет «нет» – и все. Об этом должен был поговорить Борис. До прихода брата я всячески старался угодить отцу: подал полотенце после умывания, нарезал перед обедом хлеб, заглядывал в глаза…

– Пусть езжает, – сказал отец Борису, – не возражаю, что ему со стариком жить…

Мне стало немного грустно. Ну пусть бы хоть сделал вид, что ему жаль со мной расстаться. Тогда бы ребятам можно было честно писать в письмах, что я поехал вопреки запрету отца, насилу уговорил его, едва не сбежал. А то все вышло до обидного просто и обыденно: «Пусть езжает…»

Я долго буду помнить день прощания с родным городом, когда Борису оформляли в райкоме комсомольскую путевку, а Марфа носилась по магазинам, делая последние закупки…

Я ходил в новом костюмчике по окрестным улицам и прощался с ними. Я прощался с колодцем, отполированную ручку которого крутил, наверное, миллион раз, я с грустью смотрел на пыльные лопухи у заборов и мураву посреди нашей окраинной улочки.

Я бродил и думал, что теперь, наверное, долго не услышу грохота подвод на булыжной мостовой центральной улицы и не увижу синюю вывеску над часовой мастерской «НЕТОЧНОЕ ВРЕМЯ» («не» я вывел мелом) и эту извилистую теплую речушку Мутнянку, в которой ловил с ребятами плотичек и раков. Мне даже жаль было расставаться с вредным Витькой Хромовым и Нинкой Голубевой, тонконогой и худенькой, как Буратино, с которой я часто играл в мяч.

Все это вдруг показалось таким родным, привычно милым, даже собачий лай, раздававшийся из глубины Витькиного двора, не пугал меня больше. Я уеду сегодня вечером от всего этого…

Пока!

9

Поезд мчался, задыхаясь от скорости, бешено колотил в рельсы, наливал лихорадочной дрожью вагонные полки, окна и столик нашего купе. Кроме нас, в купе был дядя Шура, геолог, он показал мне карту и нашу дорогу на ней.

Я расстилал карту на коленях и смотрел. Судя по ней, поезд вообще стоял на месте. Только наутро я замечал, что мы не стоим на месте, и мой палец на несколько сантиметров передвигался по карте на восток. Как пояснил дядя Шура, наш экспресс «Москва – Владивосток» отмахивал за сутки добрую тысячу километров.

Я хватал Марфу за локоть.

– Ты посмотри, где мы!

Она вытягивала голову и довольно вяло говорила:

– Далеко заехали…

Я просто не узнавал ее. Куда девались ее деловитость, уверенность и грозные покрикивания? Она сидела в углу, подперев кулаком подбородок, и смотрела в окно.

Первый день Борис то и дело спрашивал у нее:

– Тебе нездоровится?

– Нет.

– А голова не болит?

– Нет.

– Может, ляжешь на верхнюю полку, полежишь?

Марфа молчала.

Тогда Борис подсаживался к ней, особенно если дядя Шура выходил покурить в коридорчик, осторожно обнимал Марфу и, положив на ее крепкое плечо подбородок, что-то тихонько говорил ей. Щеки ее мгновенно вспыхивали, упрямо и скорбно сжатые губы неожиданно улыбались, и в купе как-то сразу становилось светлей и легче, и я старался особенно не засиживаться с ними.

Да и куда веселей пошататься по вагонному коридорчику, всовывая голову поочередно в каждое купе: где шелестели страницами книг, где резались в домино, где корпели над шахматной доской. А в одном из купе ехали двойняшки, смешливые и проказливые, и все, кому нечего было делать, забавлялись с ними.

Я тоже несколько раз завел ключом их маленький автомобиль и под смех малышей пустил по коридору.

Но все-таки самый стоящий народ были студенты. У одного нашлась колода истрепанных карт, и они дулись в зеваку. Проигравшему повязывали на голову вафельное полотенце и водили по всем купе. Ну и хохоту было! Особенно, если зевакой оказывался парень…

Третьи сутки мчался наш поезд, и под ногами все, тряслось, скрипело, грохотало, моталось из стороны в сторону.

Временами подходили к рельсам города. Утыканные заводскими трубами, опутанные проводами, они были шумные, огромные и дышали гарью и каменным углем. Я думал, что нет выше труб, чем трубы нашего кирпичного завода. Я впервые увидел из окна вагона доменные печи и копры шахт.

Поезд мчался и мчался.

Днем в купе душила духота, и мы ехали с открытым окном. Зато ночью я не находил себе места, ежился под тоненьким одеялом, спал скорчившись и касаясь подбородком коленок. Рядом на верхней полке, расправив плечи и откинув в сторону локти, лежал на спине Борис и, конечно, крепко спал, и во всей его фигуре и позе было что-то несокрушимое и прочное.

Я зевал, потягивался, смотрел, как мелькают на потолке тени проносящихся елей и лиственниц, а после поглядел вниз, на коврик. Так что вы думаете? Марфа уже сидела внизу! Умытая такая, причесанная, аккуратненькая, смотрела она в окно своими синими глазами, повернув ко мне в профиль маленький нос с горбинкой.

В сторонке лежал скатанный матрац, сложенные простыни. И хотя от Марфы вкусно пахло мятной зубной пастой и кофточка была точно из-под утюга, лицо у нее было усталое, под глазами отливало синевой…

Она и днем, когда вставал Борис и мы пили чай, держалась как-то одиноко. Брат никак не мог ее затащить в соседнее, набитое студентами купе, спеть песню, поиграть в домино, подурачиться. «Не хочу» – вот и все, что мы слышали от нее.

Она не обращала внимания на центральные и местные газеты, которые Борис покупал на станциях. Чтоб хоть как-нибудь развеселить Марфу, брат пытался затащить в наше купе несколько наиболее шумливых, лохматых студентов и одну девушку в полосатой безрукавке и брюках. От их хохота звенело в ушах, Борис и дядя Шура корчились от смеха, слушая разные невероятные истории, случавшиеся со студентами на целине, а Марфа только изредка улыбалась краешками губ.

И сидела она, как чужая. И больше разглядывала одежду и лица студентов и студенток, чем слушала их. И, конечно, те скоро разбрелись по более гостеприимным «отсекам» вагона.

– Тебе нехорошо? – спросил Борис.

– С чего ты взял?

И снова молчание.

Но однажды, когда поезд грохотал над Иртышом и в окнах, наверное, полчаса мелькали фермы моста – такой он был длинный – Марфа поправила волосы, стряхнула с юбки пушинку и спросила:

– А яблоки-то здесь растут?

Дядя Шура выглянул из-за «Восточно-сибирской правды».

– Чего нет, того нет.

Да и без дяди Шуры можно было легко догадаться, что здесь растет. К остановкам выносили малину, костянику и липкие кедровые шишки, похожие на гранаты-лимонки: отвернешь лиловую чешуйку и выворачиваешь пальцем плотно приставший граненый орешек. Смех один!

Борис купил мне три таких «лимонки», и я все руки перепачкал кедровой смолой, и ее не могло отмыть мыло. Я полдня соскребал смолу ногтями, которые Марфа по недосмотру не успела срезать. Не всегда выгодно иметь короткие ногти!

Орешки оказались вкусными, и я понял, что недаром упросил брата взять меня с собой. А после того, как он принес с какого-то вокзала две банки омуля, Сибирь, можно сказать, понравилась мне.

Я ринулся с чайной ложкой к консервам, набрал полную – и в рот. Ну, скажу я вам, это рыбка! Я расправлялся с ней и рассматривал портрет омуля на этикетке.

– Что консервы! – заметил дядя Шура. – Маринад и специи все забивают, лосося от трески не отличишь. Вот попробуйте свежего омулька… Это рыба!

И тут дядя Шура начал хвастаться Сибирью. Он-де всю ее исходил с поисковыми партиями. Здесь и тысяча километров не расстояние, а женщина в семьдесят лет не старуха, здесь есть и алмазы, и каменный уголь, и смола, ну, и все такое…

– Марфа, уголь! – закричал вдруг я, почувствовав, что под веко попал жесткий кусочек угля.

– Опять? А ты больше у окна стой!

Не стоять у окна было трудно. И вот, в который уже раз, Марфа вывернула мне веко и платком осторожно убрала крупную угольную соринку. Первый раз я попросил помочь мне брата, но он горячился, дышал в лицо, сопел, краснел, терпения у него ни на грош, и, когда я понял, что соринку он не достанет, а вот стукнуть, намучившись, может, я решил попросить Марфу.

У нее просто был талант вытаскивать из глаз разный мусор. И, честное слово, без нее бы мне в дороге было туго.

После Омска я не так нуждался в ней: там прицепили электровоз. Со смешными козьими криками, мягко и решительно тащил он поезд до Новосибирска, и на этом перегоне в мои глаза ничего не попало. Узнав от дяди Шуры, что старомодные паровозы помаленьку уходят в прошлое, я был очень рад, потому что на собственном опыте убедился, что давно пора электрифицировать дороги страны.

А поезд не ждал, поезд мчался дальше.

Пролетела станция Тайга с каменной фигурой лыжницы на перроне, проносились разъезды, полустанки, грохотали встречные составы с лесом и углем, с покрытыми брезентом катерами, тракторами и еще какими-то машинами на платформах…

На станции Тайшет наш поезд подали на третий путь, и мы с Борисом, храбро подлезая под вагоны двух поездов, сбегали к базарчику и набрали соленых огурцов, яичек и газет, а когда вернулись, возле нашего вагона студенты играли в волейбол.

Борис сунул мне все покупки и приказал:

– Тащи…

Руки у меня были заняты, и я локтем стукнул в дверь купе. Вывалил на стол гору огурцов и яичек и на всякий случай, чтоб Марфа не обижалась на Бориса за долгое отсутствие, позвал ее выйти поиграть в мяч.

– Не могу я, – сказала Марфа. – Не умею.

– А чего там уметь? Отбивай мяч, да и только!

– Да и штанов лыжных нет. Иди, а то скоро отправление.

Я побежал по коридору. Только сегодня я понял, что совсем плохо знаю Марфу. Она, оказывается, не совсем такая, как я думал. Странная она какая-то. Точно. Не компанейская, замкнутая. Ехали девчонки и постарше ее, так что они откалывали, как пели, спорили и дурачились!..

А Марфа не такая. Грызет себе семечки, тихонькая, недоверчивая, грызет и складывает лузгу в карманчик юбки.

Зато нам было весело. Ух, как мы играли между вагонами! Однажды мяч влетел в открытый сверху товарный вагон. Борис по скобам – на него, состав тронулся, а брат вместо того, чтоб спрыгнуть на землю, спустился внутрь, выбил мяч, соскочил на полном ходу – игра продолжалась.

Даже свисток дежурного по станции не мог прервать нашу игру, и когда уже лязгнули вагонные сцепы, мы ринулись к ступенькам. Борис подсаживал девушек в лыжных штанах, потом швырнул на площадку меня и, когда на земле никого уже не было, вскочил в вагон.

Ох, и натерпелся я из-за него: думал, не сядет!

Потом в купе мы хрустели солеными огурцами и лупили крутые яички. Ветерок хлопал распахнутой Борисовой ковбойкой и охлаждал разгоряченную грудь. Он лопал за обе щеки, откусывал по половине яйца и ел будьте здоровы как!

– Боря, – спросила вдруг Марфа, и мы с братом насторожились: это, кажется, был первый ее вопрос. – А что буду делать там я?

– Где, в Сибири?

Она кивнула.

– Что… Мало ли что… Возможно, будешь работать на почте… Думаешь, там почтовых отделений нет, а живут одни волки?

– Я ничего не думаю.

И снова Марфа надолго замолчала.

Пейзаж за окном постепенно изменился. Наконец-то кончились степи, и на линию насунулась тайга, густая, бескрайняя. Равнины и ложбинки сменялись дымчатыми сопками; полянки, поросшие белой таволгой и лиловым иван-чаем, чередовались с болотцами, гарями и узкими, разрубавшими тайгу черными речушками.

А на исходе пятого дня, судя по карте, мы приближались к Иркутску, к Ангаре. Думал ли я дома, что с таким нетерпением буду ждать ее? Я даже ночью не спал, поджидая Ангару!

И когда под колесами длинно и монотонно загудела пустота, я спрыгнул с полки.

Все спали.

– Ангара! – завопил я. – Под нами Ангара!

Борис и Марфа вскочили с полок, а дядя Шура потянулся и сонно пробормотал:

– Иркут это, а не Ангара. Укладываться надо: Иркутск скоро.

10

Трамвай звякнул и полез по улице в гору. Борис стоял с вещами на площадке, а мы с Марфой сидели на скамьях.

Иркутск оказался громадным городом с залитыми асфальтом площадями, с трамваями и автобусами. По сравнению с ним наш городок казался глухоманью.

Было еще очень рано, но на асфальте я видел кое-где полосы дворницкой метлы. Я моргал ресницами и сонно поглядывал на сидевшую передо мной рябенькую старушку с кошелкой. Она, наверное, была сибирячкой, но ничем, решительно ничем не отличалась от наших старушек.

И вдруг трамвай влетел в небо!

Нет, в облака он не врезался, под ним по-прежнему визжали и ныли рельсы, но сверху, снизу, справа и слева было сине!

Широченная и холодная, в гребешках волн, в пенных бурунчиках и водоворотах неслась под нами река. У берега темнели баржи, на волнах мотался катер, и знобкий ветер, тянувший с этой живой, клокочущей шири, коснулся и меня, и я всем телом ощутил речную свежесть.

Трамвай шел по мосту.

– Бабушка, что это? – Я дернул старушку за локоть.

Старушка испуганно уставилась на меня.

– Она, она! – Я ткнул пальцем в водную ширь.

– Ангара, однако. – Старушка оторвала перо лука и принялась жевать.

Река была широкая, мост длинный. Но вагоновожатый и не догадывался, что я впервые вижу Ангару, и быстро вел трамвай. Зеленые острова, землечерпалка у берега, лодки – все это откатывалось назад. Мост отгремел, и колеса застучали по-иному. Под ними был глухой и плотный грунт мостовой.

Свободных мест в Центральной гостинице не оказалось, и мы два часа просидели на чемоданах в просторном вестибюле, дожидались, пока не съехало три человека.

– Мы проездом, – сказал Борис лысому администратору, – дня на три, потом спустимся по Ангаре на строительство.

– Паспорта, – изрек администратор. Его не интересовало, откуда мы и зачем приехали, зато он усердно изучал два паспорта.

Меня с Борисом поселили в общий мужской номер, Марфу – в женский. Поев и умывшись, мы пошли бродить по городу. Странный человек мой брат! Можно подумать, что он только сегодня утром научился читать, потому что он с непонятным любопытством прочитывал на круглых тумбах афиши местного драматического театра и театра музыкальной комедии (и такой, оказывается, бывает!), подолгу топтался у тигров на пестрых цирковых афишах и у звезд, нарисованных на афишах планетария.

Это был город куда больше Смоленска, честное слово!

Когда мы случайно оказались возле краеведческого музея, я поднял на улице маленький скандал, и они вынуждены были зайти внутрь. И, я думаю, не пожалели. Где еще увидишь такого мохнатого и громадного, с добрую корову, бурого медведя и ушастую полярную сову? А байкальскую нерпу?

Даже Марфа, выйдя из музея, все вспоминала про соболя. Вот бы, дескать, ей такого на воротник.

На улице Фурье я заметил доску с барельефом писателя Чехова и придержал Бориса за руку. Брат объяснил мне, что в этом доме в 1890 году жил Чехов по дороге на остров Сахалин.

Я отлично знал этого писателя по рассказам о собаке по имени Каштанка, о мальчике Ваньке, написавшем письмо дедушке на деревню, и по рассказу о том, как один горбатый и один пузатый толстяк ловили под корягой налима, и все-таки налим выскользнул из их рук… Растяпы!

В общем, правильно сделали, что прибили писателю доску: стоит!

Потом я прочитал странное название другой улицы и спросил у Бориса:

– А кто такой Оуэн?

– Был такой человек, – сказал Борис. – Утопист.

Мне стало ужасно жалко этого человека.

– Он утоп, да? И здесь, в Ангаре?

Брат усмехнулся и положил мне руку на плечо.

– Нигде он не тонул. Он жил в Англии. У него была своя теория построения социализма. Ну, в общем, теория неосуществимая, так сказать, утопическая… Понял?

– Ага.

Чего ж тут не понять? Ребенок, и тот поймет.

На улице Карла Маркса, обсаженной высокими тополями, Борис подошел к одному, похлопал по старой шероховатой коре.

– Какие вымахали, а? И у нас таких не сыщешь. А ведь Сибирь!

Марфа была не совсем в духе.

– Тополя как тополя, – сказала она и пошла дальше, и мы с Борисом бросились догонять ее.

Зато Марфа была готова полдня простоять у витрин с туфлями на высоких каблуках, с танкетками, с разными прозрачными кофточками и по-дурацки улыбавшимися манекенами в разноцветных платьях. Ох, и странный народ эти женщины, до сих пор не пойму!

И главное, Борис даже не пытался отогнать ее от витрины, он лишь переступал с ноги на ногу.

– Не огорчайся, – сказал он, – придет время – купим…

– Хорошо, – ответила Марфа. – У меня память крепкая… Вот такие, да? На шпильках…

– Можно и такие… С первой же получки…

– Это при твоем-то мотовстве?

– Ладно, – сказал он, – заделаюсь скрягой.

На эту скучнейшую тему они разговаривали до самого рынка, куда нас силой затащила Марфа. Ух, и хитрая же она! Чтоб я не ворчал, она купила мне стакан крепких кедровых орешков и тем самым заткнула рот. Бориса смягчила стаканом каленых семечек и принялась торговаться с бородачом, который разложил на прилавке пять больших рыбин с диковинными сибирскими названиями – хариусы и ленки. Названия были странные, а сами рыбы – обыкновенные: литые, серебристые, с гладкой и плотной, как гривенники, чешуей.

Марфа так торговалась с бородачом, что нам стало неловко, и мы отошли в сторонку.

Она вернулась к нам с двумя рыбинами в руках.

– Два рубля уступил!

Ее лицо разрумянилось и сияло.

– Уха сегодня будет… Уха по-сибирски!

И она так улыбнулась, точно в этой ухе было все ее счастье.

Обедали мы в столовой, завтракали и ужинали в номере: ели купленные в магазине сардельки и пили чай с печеньем. Борис все время порывался сводить нас в ресторан «Сибирь» и угостить пельменями и легендарным байкальским омулем, но Марфа и слушать не хотела: рестораны – это одно разорение! Едем в незнакомое место. Деньги надо экономить…

Через день, накануне отплытия из Иркутска, Борис решил сделать Марфе сюрприз и привел нас после обеда в сад имени Парижской коммуны. Здесь мы грызли мороженое в вафельных стаканчиках, играли в «серсо» – набрасывали деревянные кольца на разные фигурки – и качались на качелях.

А потом было самое скучное. Борис с Марфой битый час танцевали, и, представляете удовольствие, я наблюдал, как они кружились в бесконечных па, смотрели в глаза друг другу, о чем-то говорили, улыбались, и Марфа ни капельки не была похожа на ту безучастную и скучную Марфу в купе транссибирского экспресса…

Ах, как я хотел, чтоб у нее сломался каблук, чтоб у музыкантов лопнули от натуги щеки и погнулись трубы, чтоб грянул проливной дождь, только б прекратились эти глупые танцы!..

Потом мы стояли у деревянной балюстрады и смотрели на ширь Ангары.

– Прокатиться бы, – попросил я ноющим голосом, чтоб разжалобить их: это действовало вернее всего. Надо же и мне доставить некоторое удовольствие.

– Ты как? – спросил Борис у Марфы. – Уважим малыша?

Короче говоря, через полчаса мы погрузились на катер «Орел», и он отвалил от причала.

На реке было свежо, и Борис накинул на Марфу свой пиджак, а сам остался в ковбойке с закатанными рукавами. Он еще ближе придвинулся к ней.

А я… Ну, вы сами понимаете, я чуть отступил от них. За эти два с половиной дня, проведенные в Иркутске, я многое понял.

Понял я в основном вот что.

Если они идут порознь или держат друг друга за один-единственный пальчик и еще размахивают сцепленными руками, да еще хохочут, шутят или сердятся – все равно, иди рядом и не бойся. Но только они замолкли, прижались друг к другу, – тут уж им не до меня.

И самое умное в таких случаях не приставать к ним, не напоминать о себе, а тихонько отстать и покорно тащиться сзади… Ничего не поделаешь, любовь! Смешно ведь, а? И со мной, может, когда-нибудь стрясется такое, только бы это было не очень скоро, или, еще лучше, пусть этого совсем не будет. А то не дай бог…

Вдруг ветер упал. И сразу со всех сторон стал надвигаться туман. Он отрывался от воды, плотный и мягкий, струился, переливался, растекался, заполняя собой все. Глуше, точно она отодвинулась на километр, зазвучала музыка, потонули в белой массе причал и мачты радиостанции того берега. Даже Бориса с Марфой отделяли от меня реденькие клочья тумана.

У самого борта нашего катера проскользнула рыбачья лодка и раздалась ругань. Тотчас на «Орле» завыла сирена. Ее рев, пронзительный и внезапный, захлестнул мир, сердце мое сжалось. Мне стало жутко.

Туман все стер, слизал, затопил вокруг. Он был так плотен и влажен, что его можно было пощупать рукой, взять в горсть и спрятать в карман. Все вокруг стало мокрым. Лак обшивки и ветровое стекло штурманской рубки, палуба и спасательные круги с надписью «Орел» запотели. С поручней капало.

Как же мы пристанем? Ведь ничего не видно. Налетишь на другой катер – и готов.

Мне было не по себе. Перехватывая руками мокрые поручни, я приблизился к Борису. В любую секунду готов был я вцепиться в его руку.

Резкий толчок сбил меня с ног. Я грохнулся бы на палубу, если бы руки Бориса не подхватили меня. Он, оказывается, и Марфу не забывал и меня все время видел.

Помнится, я от внезапности ойкнул, всхлипнул и обеими руками вцепился в Бориса.

– Ну, чего, дурашка? Прибыли.

Только сейчас я заметил, что катер и вправду стоит у причала и матросы закрепляют на тумбах концы.