Текст книги "Пять весёлых повестей"

Автор книги: Анатолий Алексин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 30 страниц)

Я – «ЗАВЕДУЮЩИЙ ПОЧТОВЫМ ЯЩИКОМ»

Я уже говорил о том, что мой старший брат Дима был раньше абсолютно нормальным человеком. А потом появилась Кира Самошкина, и Дима, как говорится, весь ушел в себя. Раньше мы с Димой вместе решали шахматные задачки, а теперь он решал их один и, когда у него все выходило хорошо, уже не кричал на всю квартиру: «Есть еще порох в пороховницах!» – а глубоко вздыхал, словно был огорчен тем, что правильно решил трудную задачу.

Раньше Дима был очень веселым. То есть с виду он всегда был серьезным, но именно оттого, что он шутил с очень серьезным видом, всем было особенно смешно. Он умел затевать такие интересные дела, до которых и я бы никогда не додумался. Ну, как, например, здорово он меня разыграл, посылая все время таинственные записки с подписью «ТСБ», что означало, оказывается, просто-напросто «Твой старший брат».

Да, мой старший брат… Раньше он очень любил меня воспитывать, руководить каждым моим шагом и делать мне замечания. Это меня очень раздражало. Я, помнится, мечтал о том, чтобы Дима раз и навсегда позабыл о моем существовании. А вот сейчас, когда он и правда позабыл, мне стало грустно, и я думал: «Пусть делает мне замечания, как прежде. Ведь я все равно не обращал на них никакого внимания! Пусть руководит мною с утра до вечера, но пусть только станет нашим прежним Димой!»

Дима всегда был очень сознательным. После десятилетки, перед самым нашим отъездом в Заполярск, он получил аттестат зрелости с отличием (вот уж чего мне никогда не увидеть, как ушей своих!). Мама всем с гордостью рассказывала об этом, хоть раньше иногда стеснялась, что у нее уже такой взрослый сын. Иногда, когда мы шли втроем – мама, Дима и я, – люди, то ли желая сделать маме приятное, а может, и всерьез, говорили: «Это ваш брат?» Мама бывала довольна, а я тут же заявлял: «У нее нет братьев! Это ее сын, Дима!»

Хоть Дима и закончил десятый класс «по первому классу», он сразу сказал, что не будет пытаться поступать в институт, а два года «крепко поработает». Теперь он готовился пойти на обогатительную фабрику, где, по словам папы, его ждали «не какие-нибудь детские игрушки, а самые настоящие дела!».

Но я боялся, что в том настроении, в каком он был, Дима с «самыми настоящими делами» не справится. Мы еще не успели вещи распаковать, а Дима уже полетел на почту и дал Кире телеграмму, чтобы она знала, куда ей нужно писать. А потом он по десять раз в день выбегал на лестницу и заглядывал в почтовый ящик, хоть прошло еще совсем мало времени и письмо до Заполярска дойти никак не могло. Ну, разве нормальные люди так поступают?

Я помнил рецепт, вычитанный в старом журнале у бабушки Витика-Нытика: чтобы влюбленный человек успокоился и перестал страдать, ему ничто не должно напоминать о «предмете любви». Диме ничто и не могло напомнить об этом «предмете», кроме писем, которые через некоторое время, к несчастью, должны были уже появиться.

Мой старший брат, ко всему еще, стал очень рассеянным. Открывая и закрывая все время почтовый ящик (хотя и через круглые дырочки было прекрасно видно, что внутри ничего нет), Дима то и дело терял маленький медный ключик.

Папе это в конце концов надоело. Он часами, пока ключик разыскивали по всей квартире, не мог добраться до свежих газет, которые очень любил читать и не просто брал в руки, а прямо-таки жадно хватал, как только они появлялись.

– Давайте сделаем так, – предложил однажды папа, – выберем ответственного за почтовый ящик. Так сказать, заведующего… И пусть этот «золотой ключик» всегда хранится у него. Пусть он вынимает всю корреспонденцию и раздает ее по назначению.

И тут мне в голову пришла блестящая идея! Я по привычке, как в классе, когда хотел первым ответить на вопрос учителя, поднял руку:

– Можно я буду заведующим?

Никто не возражал. Только папа в шутку предупредил:

– Смотри, Буратино, чтобы какие-нибудь там кот Базилио и хитрая лиса Алиса не вытащили у тебя этот «золотой ключик»! – Папа весело щелкнул меня по носу, который вовсе не был таким длинным, как у Буратино. И за этот самый короткий нос меня не очень-то легко было провести.

– Будьте спокойны! У меня не вытащат! – бодро заверил я, вступая в должность «заведующего почтовым ящиком».

Я как раз вовремя вступил на эту ответственную должность, потому что через несколько дней, заметив сквозь дырочки в ящике что-то светло-сиреневое и вытащив оттуда конверт с круглыми штемпелями, я узнал по обратному адресу, что это письмо от Киры Самошкиной.

Тогда я приступил к выполнению своего блестящего плана: пошел на кухню и спрятал письмо под газету, которой была накрыта кухонная полка. На этой полке лежала старая посуда, которая досталась моей маме в наследство от ее мамы, была всем очень дорога, и поэтому ею никогда и никто не пользовался. «Здесь письмам будет спокойно, – решил я. – Дима не будет получать их, забудет о Кире – и снова станет нормальным человеком!»

Конечно, можно было и просто рвать Кирины послания на мелкие клочочки. Но я подумал: «А вдруг там что-нибудь важное? Нет уж, рвать их на мелкие клочочки я не буду… Пусть полежат, отдохнут немного после долгой дороги, а когда Дима уже совершенно излечится (в журнале Витькиной бабушки было написано, что «время – это лучший лекарь»), тогда я отдам ему все эти письма, и он прочтет их с легкой усмешкой на губах…»

«С ПИОНЕРСКИМ ПРИВЕТОМ!»

Первая партия наших самодельных этажерок, столов и стульев была готова! По моему предложению к каждой вещи была приклеена табличка с надписью: «Мебельный цех «С пионерским приветом!»». Такое название цеха было очень удачно: сядет человек на стул – и будет знать, что мы его приветствуем; облокотится на стол – и тоже вспомнит о своих молодых пионерских годах.

Но вот директор мебельного магазина, оказывается, вовсе не хотел, чтобы мы его приветствовали, и не встретил нас тем радостным восклицанием, о котором я упоминал в своей корреспонденции. Нет, он не закричал от счастья: «Ах, каких инициативных ребят воспитывают московская школа и московский пионерский отряд!» Наоборот, он очень долго сомневался, покачивал головой и говорил, что нам бы хорошо отправить свою мебель не в магазин, а на выставку «Умелые руки». Но мы объяснили ему, что делали свои этажерки, столы и стулья не для выставок, а для людей: чтобы им было на чем сидеть, на чем пообедать и куда поставить свои книжки.

Через несколько дней к нам в школу прибыла целая комиссия. Она долго оглядывала и ощупывала нашу «готовую продукцию», стучала по этажеркам, в полном составе садилась на стулья, наваливалась на столы с такой силой, что я думал, они треснут и разлетятся по кусочкам. Но они не треснули и не разлетелись.

– Давайте, давайте! – подзадоривал комиссию Ван Ваныч. – Можете даже на стол с ногами забраться и попрыгать на нем для проверки, хотя в жизни это делают довольно редко… Наша продукция проверку на прочность выдержит!

И она действительно выдержала. Авторитетная комиссия заявила, что «в порядке временной меры» нашу мебель можно продавать, но по очень низкой цене.

– Вот и прекрасно! – воскликнул я. – Мы ведь отдаем ее совсем бесплатно: нам ничего, ну, просто ничегошеньки не нужно! И люди будут довольны: качество высокое, а цена низкая! И вообще про нашу мебель еще в газетах заметку напишут, вот увидите!

Комиссия сказала также, что наша продукция, наверно, подойдет для молодежных общежитий, но что сперва надо все это «проверить на покупателе». Стало быть, мебель собирались выставить в магазине и посмотреть, как к ней отнесется покупатель: бросится ли на нее сломя голову или, наоборот, сломя голову в сторону отскочит?

Это было опасно: кто его знает, покупателя! Мало ли с каким настроением он придет в магазин? Может, еще не разберется как следует и напишет про нашу продукцию заметку, но не в газету, как мне хотелось, а в книгу жалоб. Все может быть.

Но я вовсе не собирался сидеть сложа руки и ждать, что станут делать покупатели, которых директор магазина почему-то называл «потребителями». Мне в голову пришел великолепный план, смелый и очень простой. Я сразу раскрыл его Рыжику, и он тоже вполне одобрил.

Мы оба помчались по домам, чтобы провести мою идею в жизнь. Это было как раз накануне того дня, когда нашу мебель должны были выставить в магазине для проверки.

Придя домой, я сразу собрал весь наш «семейный квартет».

– Завтра утром, – сказал я, – вы должны будете выполнить одно боевое задание!

– Какое? – спросили все хором.

– Купить одну этажерку, один стол и один стул. Но не просто купить!..

И дальше я подробно объяснил, как именно это нужно будет сделать.

На следующее утро мы все вчетвером пришли прямо к открытию мебельного магазина. Еще издали я увидел Владимира Николаевича с Рыжиком, которые успели прийти раньше нас.

Как только магазин открылся, очередь сразу, как говорится, хлынула внутрь. И мы тоже хлынули… Директор магазина расхаживал кок раз возле этажерок, стульев и столов с табличками, которые весело обращались к каждому покупателю и громко восклицали: «С пионерским приветом!»

Еще накануне мы договорились о том, что не будем показывать в магазине свои родственные отношения: каждый пришел сам по себе.

Первой «совершенно случайно» обратила внимание на нашу мебель моя мама. Она восторженно выкрикнула на весь магазин:

– Ах, какая интересная новинка! Как это просто и как элегантно!..

– И, главное, как дешево!.. – угрюмо поддержал маму Дима (он все еще ждал писем от Киры Самошкиной).

– Подумайте только, – продолжала мама, – и все это сделали наши школьники! Наши дети! Наша смена!

Я, честно говоря, не ожидал от мамы такой прыти. Она, оказывается, тоже чудесно «перевоплощалась».

– Просто грех будет не поддержать почин детей и не купить эту мебель, – не совсем удачно, как мне показалось, вступил в разговор папа.

– Нет, вы не правы, – перевоплощаясь в интеллигентного покупателя, тихо и мягко проговорил Владимир Николаевич. – При чем здесь почин? Мы не должны были бы только ради почина покупать плохую мебель… Это было бы неправильно. И даже не педагогично! А эта мебель заслуживает всяческой похвалы, вне зависимости от того, кем она сделана. Я бы, например, даже не догадался, что она не фабричная!

– А я просто всю жизнь мечтала сидеть на таких стульях! И держать книги именно на таких этажерках! – вновь воскликнула мама.

– И я тоже мечтал… – промямлил Дима.

– И я тоже! – гораздо бодрее поддержал папа.

А мама продолжала:

– Простота, даже некоторая нарочитая грубость работы – это же сейчас так модно!

– Нет, вы обратите внимание на цену, – снова вступил неторопливый, интеллигентный покупатель в лице Владимира Николаевича. – Это же фактически даром! Бесплатно! Я, не задумываясь, покупаю стол!..

«У вас как раз не хватает обеденного стола, – подумал я, – так что вы о своей покупке не пожалеете!»

– А я куплю этажерку для книг, – решительно заявила мама.

– А мы по одному стулу! – за себя и за Диму высказался папа.

Вокруг нашей мебели уже была целая толпа покупателей:

– Неужели это сделали сами пионеры?

– Какая прелесть!

– Вот оно, трудовое воспитание! Приносит свои плоды!

И еще все очень высоко оценивали «низкую цену». Одним словом, многие хотели купить изделия мебельного цеха «С пионерским приветом!».

Но тут, расталкивая всех, вырвался вперед очень расторопный молодой человек в гимнастерке и с толстым портфелем:

– Простите, товарищи, но оптовым покупателям всегда и все в первую очередь! Эта мебель очень подойдет для нашего молодежного общежития. Просто, дешево, удобно! Я комендант общежития, и я покупаю все сразу!..

Он вытер лоб платком и счастливо вздохнул. Еще бы, ведь ему так повезло! Успел-таки купить! Я сразу понял, что «оптовый покупатель» – это такой, который хватает все сразу и ничего не оставляет другим.

Вокруг сразу зашумели:

– А когда же еще будет такая мебель?

– Надо сказать, чтобы наши ребята не останавливались на достигнутом!

Директор магазина с трудом протиснулся вперед и успокоил покупателей:

– Не волнуйтесь, товарищи! Тут как раз присутствуют представители мебельного цеха «С пионерским приветом!». – Он указал на нас с Рыжиком. – И мы попросим их передать все ваши пожелания непосредственно по назначению.

– Да, да! Мы обязательно передадим их по назначению, – заверил я покупателей. А когда мы вышли на улицу, сказал Рыжику: – Все в порядке! Все честно-благородно: ведь мебель действительно хорошая! И почти бесплатная. А так бы еще не верили, сомневались, до вечера ощупывали…

– Конечно, хорошая! – неожиданно, уже всерьез согласилась мама. – Я даже не думала, что вы можете так… Я просто с удовольствием поставлю эту этажерку к себе в комнату!

В общем моя фантастическая корреспонденция «Идея номер один» стала вдруг чистой правдой! Я только немного «предвосхитил» события…

«ИСКУССТВО ТРЕБУЕТ ЖЕРТВ», НО…

Накануне первой встречи с руководителем драмкружка Рыжик начал так усиленно «вживаться в образ» Тома Сойера, что соседям по квартире стало просто невмоготу: он ежедневно устраивал какие-нибудь «розыгрыши» и выкидывал разные штуки, которые, по его мнению, могли бы прийти на ум Тому Сойеру. Меня он называл то Геком, то Джимом, а то вдруг я превращался в прелестную Бекки, и Рыжик ходил передо мной на руках и вертел перед самым моим носом какой-то старой тряпкой, которая должна была изображать дохлую мышь.

В день встречи с руководителем кружка Рыжик утром примчался ко мне.

– Он решил сперва встретиться со мной наедине, а потом уж со всеми другими членами нашего кружка. Понимаешь почему? Потому что я исполняю главную роль, а все остальные – это как бы мое «окружение». В театре и кино употребляют такое слово – «окружение». Слышал? Для исполнителей второстепенных ролей. А еще есть такое словечко: «антураж». Тоже не слышал? Эх, ты! Это значит, когда при главном исполнителе (в данном случае, значит, при мне) есть много других исполнителей, играющих не такие уж важные роли. Но вообще-то Станиславский говорил, что нет маленьких ролей, а есть маленькие актеры. Понимаешь, что он хотел сказать? Значит, всякая роль очень важная. Но моя, сам понимаешь, важней всех! Он, наверно, захочет сегодня меня испытать… Заставит прочитать басню, стихотворение, какую-нибудь сценку разыграть. Ну, насчет сценок у меня все будет в порядке: я на соседях натренировался. Тяжело им, правда, пришлось. Ну ничего… Я объяснил, что «искусство требует жертв» (слышал такое выражение!), и они согласились. Я хочу законным образом на главную роль пройти, а не по знакомству. Понимаешь? Ну, не потому, что отец у меня тоже в театре. И все такое прочее… Я сам хочу заслужить! А если не подойду, пусть другого выберут.

У Рыжика, только он начинал говорить о театре, очень быстро, как я уже отмечал, менялся характер. Он, всегда такой сдержанный, не очень-то разговорчивый, вдруг становился шумным, восторженным и даже начинал немного задаваться, чего в другое время с ним никогда не случалось.

– Ты пойдешь со мной, – продолжал Рыжик. – Потому что актеру обязательно нужен зритель. Понимаешь? В пустом зале выступать очень трудно, – надо все время чувствовать публику, реакцию зала. Это так все актеры говорят. Так что уж ты реагируй вовсю, когда я читать буду: или смейся, или грусти, или еще что-нибудь…

– А плакать можно?

– Это даже очень хорошо.

– Ну, а если на меня твое чтение никак не подействует? Все равно реагировать?

– Нет! Тогда не надо. Не реагируй… Пусть все будет по-честному!

Мы снова пришли в школу, куда мне с первого сентября предстояло бегать каждое утро, так же как я бегал с книжками в свою московскую школу (теперь издалека она казалась мне самым родным и милым домом на всем белом свете). В этот день никто в мастерских не работал, наш мебельный цех «С пионерским приветом!» тоже временно отдыхал, и на всех этажах было пусто.

Летняя школа… Тихая, до того пустая, что каждый шаг гулко разносится по коридорам. Как она всегда бывает не похожа на ту, которая в первый осенний день и до самого лета наполняется шумом, гамом, беготней, пионерскими сборами, комсомольскими собраниями и, конечно же, уроками, по которым я тоже уже, как ни странно, немного начинал скучать!

Мы с Рыжиком поднялись на самый верхний этаж, в зал, куда должен был прийти и руководитель драмкружка. Мы пришли, конечно, немного раньше условленного времени, и Рыжик сразу взобрался на сцену. Он взлохматил свои волосы и лихо подмигнул мне сверху вниз:

– Ну как, похож на Тома? А так? – Рыжик прошелся на руках по сцене. – А так?.. – Он показал «нос» кому-то из своих противников, которых не было на сцене, но которых он себе вообразил.

– Я вижу, концерт уже начался! – раздался сзади голос.

Я замер: это был голос Жаннетты. Рыжик тоже так и застыл со смешно растопыренными пальцами, поднятыми к носу.

– Ну что же, будем знакомиться? – сказала Сергеева. Она сказала это нарочито просто и даже (весело, но я чувствовал, что она очень волнуется.

Она подошла ко мне, протянула руку и представилась:

– Сергеева.

– Котлов, – ответил я.

– А имя твое как? Хотя я ведь тоже еще не назвалась по имени… Ирина Федоровна.

– Сева…

Я чувствовал, что Сергеева нарочно затягивает это знакомство: ей гораздо легче было разговаривать со мной, чем с Вовкой. И тут я хорошенько разглядел ее. Про мою маму в нашем московском дворе говорили, что она «красивая, как артистка», и многие вообще так считают, что у артистов лица должны быть обязательно красивые, а мне кажется, они должны быть просто очень выразительные. Рыжик это мне как-то говорил, и, увидев Сергееву, я подумал, что он прав. Она была подстрижена под мальчишку, глаза у нее были пристальные и где-то в самой-самой глубине очень задорные. А ведь роль она в той пьесе про Францию играла совсем не задорную и не озорную, а очень грустную, даже трагическую, и я подумал, что она, наверно, тоже очень здорово умеет перевоплощаться.

Сергеева была в черном спортивном свитере. Он доходил ей до самого подбородка, на котором была очень веселая ямочка. Я почему-то стал про себя размышлять, сколько Сергеевой может быть лет, и не смог определить. Она могла быть и очень молодой и не очень молодой – бывают такие люди, у которых очень трудно определить возраст. Я по крайней мере был уверен, что она еще долго-долго будет такой же задорной, напоминающей и спортсменку, и молодую учительницу, и артистку…

– А ты какую роль хочешь исполнять? – спросила у меня Ирина Федоровна. Она нарочно продолжала наш разговор, потому что не знала, наверно, как ей обратиться к Рыжику.

«Что между ними происходит? – удивлялся я. – И за что он ее так невзлюбил? За что?!»

Сергеева смотрела на меня, и мне казалось, она тоже молча задавала этот вопрос: «Почему Рыжик там, на сцене, насупился и щеки у него вдруг стали ярче рыжих волос?»

– Я просто так, с Рыжиком пришел… – тихо ответил я. – С Вовкой… Он вас так ждет! Он будет читать вам басни и стихи!..

Мне хотелось как-то сблизить их, помирить, соединить. Но Рыжик сближаться вовсе не собирался.

– Ничего я не буду читать! – четко и зло произнес он со сцены.

– Как не будешь?.. – удивленно повернулась к нему Сергеева. – Ведь ты Вова Песочников? Да?

– Ну, а что же из этого?!

– Мне говорили, что ты очень подходишь на роль Тома Сойера. Да я и сама теперь вижу… Том, если бы рассердился, наверно, разговаривал бы со мной вот так же. Только он никогда не злился без причины.

– Вовка! Ты же очень хотел сыграть эту роль! Ты же и стихи выучил и басни… И сценки всякие разыгрывал. Помнишь, с соседями?..

Я вмешался в их разговор, потому что мне очень хотелось, чтобы все было хорошо, и чтобы Вовка поскорей начал читать стихи и разыгрывать сценки, и чтобы ему понравилась Сергеева так же, как она нравилась мне.

Вовка вдруг громко, тяжело спрыгнул со сцены и побежал между рядами стульев к двери. Потом он повернулся, громко, не глядя на нас, сказал:

– Я не буду играть!.. – и выбежал из зала.

У Сергеевой чуть-чуть задрожала щека, озорные огни в глубине глаз потухли, и она натянула свой черный свитер на подбородок, будто внезапно озябла или хотела спрятаться. И тут уже легко можно было определить, что ей, наверно, больше тридцати лет.

– Не огорчайтесь! – быстро заговорил я. – Не огорчайтесь, пожалуйста! Я сейчас его догоню! И он будет играть Тома Сойера! Я его заставлю!

Сергеева печально улыбнулась.

– Нет, нет! Не надо… Я ведь знала, что ничего из этого не получится.

Я тогда не понял, к чему относятся ее слова, и еще горячей стал убеждать:

– Получится! Такой спектакль получится, что все со стульев попадают от восторга! Хотите, я Тома сыграю, а? Ведь меня в Москве все называли выдумщиком и фантазером. Значит, и я, может быть, подойду для этой роли… Вот проверьте! Хотите, я вам стихи прочитаю? Наизусть!

Тут же я с испугом подумал, что, если она согласится меня прослушать, я ничего, кроме стихов Тимки Лапина («Ах, детки, детки, детки! Сколотим табуретки!..»), наизусть прочитать не смогу. Но она словно вовсе забыла о моем существовании и как-то бесшумно и устало опустилась на стул.

Тогда я решил любой ценой вернуть Рыжика на сцену.

– Подождите, пожалуйста, – торопливо проговорил я. – Сейчас… сейчас я вернусь. Все будет хорошо. Вы увидите!

Она ничего мне не ответила, потому что думала о чем-то своем, а я пулей помчался по гулким и пустым этажам.

Рыжик стоял возле школы, за углом. Он, видно, поджидал меня.

– Вернись сейчас же! – громко приказал я ему.

Но он взглянул на меня такими злыми зелеными глазищами, что я сразу сбавил тон.

– Ну, почему ты так?.. Ведь она хотела помочь тебе… Чтобы ты сыграл Тома!

– Не нуждаюсь! – отчеканил Рыжик. – Все это было подстроено! Теперь-то я понимаю… Сколько раз у отца спрашивал: «Кто этот руководитель? Кто?» Он помалкивал. «Сюрприз!» – говорил. А пришел-то не руководитель, а ру-ко-во-ди-тель-ни-ца! Кто ее звал? Кто ее просил? Все нарочно подстроено! Все подстроено!..

– Ну вернись, Вовка!..

– Не вернусь! А ты иди, умасливай ее… Может, сам Тома сыграешь?

– Нет, я не сыграю. Просто не смогу! У меня нет таланта. А у тебя есть! И еще какой! Только ты один можешь сыграть. И ты не имеешь права срывать спектакль. Вот ребята узнают – что тогда будет? Ты же сам говорил, что «искусство требует жертв»! Вот и пожертвуй… Согласись! И что ты там с ней не поделил?

– Не твое дело!

Рыжик быстро зашагал по улице. А я пошел я другую сторону. Пройдя немного, я вспомнил, что обещал Сергеевой вернуться. Но ведь один, без Рыжика, я ей был вовсе не нужен, и поэтому я не стал возвращаться на четвертый этаж, в пустой школьный зал, а тихо побрел по улице с московским названием…