Текст книги "Пятый туз"

Автор книги: Анатолий Галкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Иван Васильевич, а что если нам перекусить где-нибудь? И по сто пятьдесят. За двадцать восьмое мая. Идет?

– Да, двадцать восьмое… Я каждый год его отмечаю. Наш день!.. Идем на Тургеневскую, я там подходящий подвальчик знаю.

Заведение было оформлено в русском купеческом стиле: дубовая мебель без скатертей, керамическая посуда, самовары, искусственные фикусы в кадках и полумрак.

Дроздова здесь знали – он только бросил кому-то на ходу: «Привет. Как всегда. На двоих», и через три минуты стол был накрыт.

«Как всегда» оказалось бутылкой ледяной водки, маринованными грибами, селедкой, холодной свининой с чесноком и двумя горшками с дымящимся мясом.

После сумбурных воспоминаний о ловле нарушителей и третьего тоста за пограничное братство Дроздов сам и достаточно неожиданно перешел к делу:

– Так вот, брат Илья, они меня на взятке зацепили. Развернуться я хотел. И выгодный контракт появился. Шестиэтажное здание, недалеко здесь. В центре, в тихом переулке, без отселения. Очень было бы выгодно. Я о кредите уже договорился… Но у них ты знаешь как: планы, сроки, конкурс… Они это конкурсом называют: кто больше даст… Мне один опытный друг всё пояснил и с нужным человеком свел из местного руководства. Префектура это сейчас называется… Три раза мы с ним встречались, и через месяц я передал ему сумму, а он мне – контракт… Так вот все, что мы в моем кабинете говорили – все у них записано… Кассету, гады, прислали. Четко записано, каждое слово. Я эти микрофоны и искать не стал – распустил всех в отпуск, и вот гуляю с тобой.

– Много требуют?

– Ни много и ни мало… Всё!.. Мне вот всё, что есть на фирме, распродать, ребят без зарплаты отпустить, со счетов все снять – как раз под завязку… И самому на дачку, на шесть соток за Подольском. А через год пенсия поспеет.

– Взятку ты сам предлагал, Иван Васильевич? Как там, на кассете – кто первый начал?

– Да я вроде не предлагал. Я – соглашался. Он говорит, что контракт получить практически невозможно. А я – мол, посодействуйте. А он – дорого стоить будет. И цену назвал.

– Вот и отлично! Вот и ладушки! Он у тебя взятку вымогал. Ты – жертва! Оно конечно, надо было сразу заявить. Но – ошибочка вышла… Ошибочка! Но не преступление… У моего шефа друзья в МУРе есть и адвокаты есть. Но я тебе точно говорю, Иван Васильевич, не боись, на уголовное ты не тянешь… Нам их только взять надо с твоей помощью… На них убийство висит.

– Убийство?!

– Да! Ты вот этого человека знаешь? – Илья резким движением вынул фотографию и протянул ее Дроздову.

– Это… телефонист. Гена – телефонист. Он пару раз у нас работал. В моем кабинете, помню, долго возился…

– Вот он тебе микрофоны и поставил. И они его убрали. Испугались, когда мы на него вышли… Взять их надо.

– Надо – возьмем… Наливайте, товарищ полковник, и ставьте боевую задачу…

– Сержант Дроздов! Выступаем в дозор. Дислокация – твой кабинет. Будем греметь стаканами с минералкой и трепаться. Общий смысл трепа: ты их боишься, денег собрал лишь половину. Сколько они требуют?

– Сто пятьдесят тысяч.

– Так, собрал только шестьдесят, но наличные; готов их передать, но не хочешь переводить на импортный счет, не знаешь, как, опасаешься. Все! Ты готов и ждешь их звонка.

– Приказ понял. Готов заступить на охрану… А что, ты серьезно хочешь минералку захватить, а может… Понял! На службе не пьем.

Глава 7

Савенков начал подведение итогов очередного совещания «Совы» своей любимой фразой:

– Я полагаю, что ситуация значительно хуже, чем хотелось бы, но много лучше, чем могла бы быть.

Мы получили подтверждение, что наш клиент не одинок. Они слушали Дроздова и Масловского. Это подтверждено. И вероятно, Айрапетова и Акмеева. Может, и еще кого-нибудь. Дроздов готов помогать в полном объеме и сидит у себя, ждет звонка… У Павленко мы вчера капкан поставили; при открытом микрофоне он меня убеждал, что готов к очередному скандалу с женой, мол, не в первый раз. Крик, шум, дюжина разбитых тарелок, покаяние, обещания, заверения, и через три часа они мирятся. Я же ему доказывал, что спокойствие дороже, что заплатить полсотни за мир в семье стоит, пусть только гарантии дадут при личной встрече… Жаль, что очень похоже на дроздовский вариант – выводим их на личную встречу.

Савенков заметил, что ребята сидят понурые, мрачные. Действительно, если они не зацепятся в этих двух капканах – впереди тупик. «Телебаны» могли и технику снять, и уже уехать. Однако надо поднимать настроение команде:

– Что-то вы, хлопцы, приуныли. Тупика еще нет. Рогов работает по венгерским счетам: от Павленко и тот, что у Дроздова взяли. Пока безрезультатно, но надежда есть… Все наши версии венграм не объяснишь. Будут твердо стоять – тайна вклада… Так, Актер у нас еще есть. Он тихо сидит, Илья?

– Вчера я с ним разговаривал. Сидит тихо. Нового ничего не вспомнил…

– Разговорить его надо. Ты, Илья, его пугаешь, замыкается он. Пусть Варвара с ним поработает… Спокойно, подробно каждую встречу с телефонистом. Он, я понял, женскую ласку любит. Так ты его, Варя, очаруй, заворожи, размагнить… Договорились?

– Пусть Илья нас сегодня познакомит… Начну разговаривать, – обрадованная реальным заданием, согласилась Варя.

– Отлично! Есть еще два вопроса на перспективу. Первое: хочу я разработать для «Совы» общие моральные принципы, кодекс чести, так сказать… Ну, проще, кому и когда помогать, а кому – нет. Вот был бы Дроздов убийца, а они его шантажировали…

– Ты теоретик, шеф, – ехидно заметил Илья. – Ты ведь аналитиком был? Так и хочешь все по полочкам разложить… Я так понимаю: если мне человек симпатичен, если я понимаю логику его поведения и мне не противно его защищать, надо с ним работать.

– И если у него есть деньги оплатить эту работу, – засмеялся Олег.

– А как же, – продолжил Илья. – Когда много заработаем, будем меценатами. А так мы как адвокаты – возможно, и убийц придется защищать. Главное – самим не нарушать закон.

– Вернее, не нарушать его сильно, в принципиальных моментах, – опять вставил Олег, стараясь говорить глубокомысленным тоном. – Вообще, без нарушений не получится… И заранее каждую ситуацию не определишь. Главное – чтобы по справедливости все было. Вот, скажем, с Актером что будем делать, Илья?

– Трудно сказать, парень он неплохой. Одно слово – актер. Предложили хорошую роль, хорошие деньги. Он о последствиях и не думал.

– Все он думал. Не дитя малое, – возразил Савенков. – Не думал, что попадется – это да. Пусть с ним Павленко сам и решает: сдавать его или нет… Так, с первым вопросом решили: будем жить по совести и по закону. Второе: теперь послушаем начальника электронного цеха. Очень коротко, Михаил.

Марфин медленно встал и попытался поправить волосы. У него внешность типичного программиста: сильные очки, беспомощный, рассеянный взгляд, всклоченные волосы, медленные движения.

– Техника у нас хорошая… Поставил несколько баз данных: карту Москвы, телефонные справочники, адреса фирм, все законодательные базы… Я сейчас обзор для вас готовил с примерами… Есть выходы на крупные базы данных в спецслужбах, в Москомимуществе, у пограничников, в регистрационной палате, у авиаторов. Есть общие договоренности с ребятами. Все, что возможно, они дадут… Все.

– Отлично, Михаил. За две недели большего сделать было невозможно. По текущим вопросам нашим ничего не можешь предложить?

– Я думал… Зацепок у вас мало. Я попробую вытащить фирмы, имевшие связи с Венгрией и Прибалтикой… Попробую выявить людей, заезжавших в эти страны последовательно, попробую привязаться к району Чистых прудов. Одним словом – завтра дам все что возможно.

– Отлично, ребята. Не все так плохо, как казалось еще час назад.

* * *

Варя уже два часа общалась с Актером, с Аркадием Липкиным.

Она быстро нашла нужный тон, расспрашивала его о ролях, о театральных интригах, о знакомых знаменитостях.

Аркадий был на два-три года младше Варвары. Они шутили, вспоминали свои студенческие годы и периодически возвращались к основной теме:

– Вы же артист, Аркадий. Вы должны запоминать образы, тексты. Вот как Гена описывал этого Николая Николаевича?

– Да самыми общими словами: хорошие, говорил, мужики. Денежные.

– Вот видите. Мужики. Значит, он минимум о двух говорил.

– Да, но второго он по имени не называл. Он говорил просто «шеф». Николай у них не главный.

– А что Геннадий о шефе говорил? Вспомните, Аркаша, порадуйте меня.

– Я сам себя порадовать хочу… Вспомнил! Он говорил, что шеф – барин, ходит в халате, что пианино у него дома… Нет, на даче!.. Гена еще сказал, что тот целый день фуги наигрывал. Я уж не знаю, какие фуги, – Гена в музыке не был силен, но, очевидно, что шеф с ним не общался, вроде как брезговал… И есть ему на кухне накрыли, а сами и не вышли.

– Сами – это кто? Он и Николай?

– Да нет! Николая там не было. Шеф и его жена… Гена говорил: красивая, но чопорная… Точно, Варя, я образы начал вспоминать и текст. Он так и сказал: чопорная, и еще, говорит, я себя холопом почувствовал… Очень он на такое обращение обиделся. Точно! Мы еще тогда по второму стакану налили – он говорит: «Давай! Обиду мне залить надо.»

– А что он делал на даче?

– Да телефон шефу подвели, и Гена ему проводку по всему дому делал. Сложно, говорил, было. Старый кирпичный дом.

– Главное для нас, Аркадий, где этот дом?

– Не говорил он. Точно – не говорил… Рядом с Москвой. Он еще обиделся: не могли машиной доставить. Двадцать минут от кольца. Я, говорил, с инструментом на электричке фигачил.

– А электричка с какого вокзала?

– Вокзал не называл. Сказал только: хорошо хоть на метро по прямой.

– С «Тургеневской» – нет вокзалов. С «Чистых прудов» – три вокзала.

– Там еще Каланчевская рядом – есть сквозные электрички.

Они проговорили еще час, но больше никаких серьезных деталей Аркадий не вспомнил. Вернее, не сказал Варваре.

После ее ухода он бросился искать карту области. Геннадий назвал ему этот дачный поселок.

Назвал! Но в голове осталось только то, что он связан с женским именем…

Пока он разговаривал с Варей, он перебрал десятки названий: Варварьино, Настасьино, Томилино, Светино, Зинино. Все не то. Не складывалось.

Через десять минут ползания по карте сложилось – Валентиновка!

Он, правда, сразу подумал, что это может быть и мужское имя. Но, черт с ним – запомнилось так… Это точно Валентиновка.

Второе, это – петух на крыше дома… Гена его ярко так описывал, даже руки, как крылья, поднимал… Метровый металлический петух.

Надо принимать решение: можно завтра связаться с Варварой, передать ей, что ночь не спал и вдруг вспомнил… И что?.. Получишь искреннее «спасибо, Аркаша» и долго жди финала.

А финал, в таком раскладе, может быть не в его пользу. Судья, конечно, отметит, что помог следствию, дал правдивые показания.

А можно и самому…

Дом «шефа» он за час найдет! Чего ее искать, эту Валентиновку?..

Если «шеф» будет один и без охраны – его можно быстренько скрутить…Потом, упаковать в его же пианино и сдать тепленьким. Под фуги Баха!

Вот тут уже получится не просто «помог следствию», а «лично разоблачил и осуществил захват опасного преступника»…

Минут десять Липкин дозванивался до Ярославского вокзала:

– Скажите, когда первая электричка до Валентиновки?

* * *

Черная «Волга» мчала Бориса Петровича по ночной Москве к его новому дому в Крылатском.

Новая квартира, новая мебель, новая работа, новые связи… «Калейдоскоп» – это слово часто в последнее время возникало в его сознании, когда отступали заботы, когда лень было думать о чем-то серьезном.

Калейдоскоп жизни есть у всех. Но у большинства людей картинки меняются медленно и бывают не такими яркими… В общую серенькую картинку изредка добавляется чуть-чуть розового, зеленого, голубого. И так до последнего поворота, когда все станет черным. Навсегда!

Калейдоскоп Бориса Корноухова начал бешено вращаться в августе 1991-го.

Все очень просто. Надо только в нужный момент оказаться в нужном месте. И это место не просто «в рядах защитников», а рядом с руководителями защитников.

Корноухов блестяще провел эти дни осады, дни победы и ликования.

Он писал воззвания, звонил в регионы, искал пути финансирования, организовывал снабжение одеждой, продовольствием… За эти дни он успел попасть в обойму. Он стал своим человеком в команде будущих хозяев России.

Десятки новых знакомств в эти несколько дней преобразили его жизнь. Этот август стал паролем, визитной карточкой. Все встречи потом начинались с восторженных воспоминаний:

– А как ты, Борис, машины с фундаментными блоками к нам развернул. Такую баррикаду сделали!

– Да что ты, Аркадий. Идея-то твоя была. Я только исполнял.

– Ты что, Борис, все у Савельева прозябаешь? Мне в руководство комитета свой человек нужен. Возьмешься?

Далее следовал новый поворот калейдоскопа, новая картинка.

Борис Петрович вдруг вспомнил другую детскую игру: на большом листе сотня кружочков, тебе выпадает какое-нибудь число, и ты передвигаешь свою фишку вперед, стремясь к последнему, победному, кружочку. Но по дороге некоторые кружочки штрафные и возвращают тебя назад, а некоторые – призовые, и ты перескакиваешь вперед на десятки ступенек. Для Корноухова за последние годы было несколько «призовых кружочков».

И вот очередной взлет – зам генерального… Десять лет – рядовой следователь, еще пять лет – юрист в министерстве и вдруг – четыре прыжка и почти на вершине.

Корноухов взглянул на дорогу. Скоро приедем. Через пять минут его встретит жена, его верная, милая Ольга. Она будет долго и весело рассказывать о множестве малоинтересных для Бориса Петровича новостей: о покупках, о соседях, об утренней смешной передаче, о болезнях родственников.

Так будет обязательно, потому что так было уже двадцать лет… И никогда за эти годы он не пожалел о своем юношеском выборе. Он умел сочетать любовь и нежность к жене с постоянными увлечениями и даже изменами.

Впрочем, Борис Петрович так свои похождения не называл. Изменить – это значит пожелать себе в жены другую женщину. Но даже мысли такой не мелькнуло у него ни разу за двадцать лет.

Его Ольга – это надежный, уютный дом, это дети, это общие воспоминания, общие знакомые, спокойная старость, наконец… Жена – это, конечно, святое, но она не единственная женщина на свете. Могут быть женщины для светских бесед, для отдыха…

Корноухов вдруг вспомнил – завтра он отдыхает на даче у Елагиной. Завтра в пять вечера.

Надо с этим заканчивать… Елагина стала очень известной и поэтому очень опасной фигурой.

Ее фирма скоро непременно лопнет. Пока она только собирает деньги и тратит их… Тратит на себя, на рекламу, на фирму. Но скоро надо будет отдавать, и с процентами. А где их взять? На пустом-то месте…

Есть такой «Закон сохранения денег в природе»: если у кого-то деньги появляются, значит, у кого-то другого они исчезают.

Корноухов сам сформулировал этот закон, чем был несказанно горд и при любом удобном случае вставлял эту фразу…

Да, с Елагиной надо кончать…

Борис Петрович понимал, что он слишком быстро и слишком высоко взлетел и что падать будет очень больно. Если фирма Елагиной громко лопнет, то даже такая, неделовая, связь с ней при его положении может очень дорого стоить.

Жаль, но завтра с Елагиной – прощальная гастроль…

Жаль, удивительно знойная женщина. Куда там молодым. Молодые девки – они работяги, делают все четко, активно, но без души… С молодыми скучно!.. А здесь – напор, страсть, вулкан…

Борис Петрович нажал кнопку звонка… Жена открыла через три секунды.

– Оленька, милая, здравствуй. Я так скучал… Каждую минуту только о тебе и думал… Но сегодня сложный день был. А завтра еще сложнее. Завтра я только к ночи, наверное, освобожусь…

* * *

На следующий день Борис Петрович, как обычно, остановил машину при въезде в дачный поселок:

– Спасибо, Валера. На сегодня ты свободен. У меня тут деловая встреча. Меня в Москву доставят. А ты завтра давай к девяти или лучше в девять тридцать.

Прощальный банкетный набор был достаточно тяжел, и Корноухов пожалел, что так далеко оставил машину. Можно было бы и прямо к даче подъехать – ведь в последний раз.

Около открытой калитки он поставил свой груз и огляделся… Всё как всегда.

Он печально посмотрел на цветущий сад, уютный домик… Елагина ждет его на втором этаже – такая у них сложилась традиция: она никогда не выходила навстречу. Он сам поднимался наверх в большую комнату с зашторенными окнами.

К его приходу около камина всегда был накрыт маленький столик, на котором горели свечи в двух старинных подсвечниках…

Не надо сразу говорить ей, что сегодня последний раз!

Подойдя ближе к дому, Борис Петрович почувствовал запах крепкого, ароматного кофе.

Да, она ждет его!

И почему это он решил, что именно сегодня последний раз?..

Может быть, сегодня их предпоследняя встреча. А последняя будет через неделю.

Эта мысль понравилась Корноухову. Исчезло назойливое, томительное ожидание прощания… До этого он ощущал себя провожающим на вокзале: вот-вот тронется поезд и навсегда увезет близкого ему человека…

Первый раз Елагина привезла его сюда ровно год назад. За неделю до этого они познакомились в Венгрии на семинаре по распространению страховых полисов. Как быстро все меняется – еще недавно и он, и она готовы были заниматься этой дурацкой работой.

Борис Петрович с улыбкой вспомнил эти три дня в Будапеште: знакомство в самолете, пробежки по ресторанам, одинокую скамейку в пустынном ночном парке на окраине города.

И еще он вспомнил взгляд, когда на второй день они остановились около маленькой гостиницы…

Она тогда решительно взяла его за руку и повела внутрь…Две фразы по-английски, три зеленые бумажки, переданные портье, и через пять минут они были в маленьком одноместном номере…

Да, сегодняшний вечер не может быть последним – это все испортит.

Борис Петрович решительно поднялся по старой дубовой лестнице и остановился в дверях: камин, свечи, глухие шторы на окнах, накрытый стол, возле которого в глубоком кресле сидела незнакомая ему миловидная женщина.

Она медленно встала и с открытой улыбкой подошла к Корноухову.

Он увидел хитрые искорки в ее глазах… Незнакомка была чем-то похожа на Елагину, но моложе, стройнее, женственнее.

Она подошла так близко, что он почувствовал пьянящий запах ее духов… Подошла, протянула руку для поцелуя и заговорила спокойно, доброжелательно:

– Я – Елизавета, а вы – Борис Петрович, да?

– Да, Борис… Но…

– А Евгении пока нет… Она приедет только через пять часов.

– Тогда я поеду…

– Не обижайте меня, Борис, – кокетливо произнесла Елизавета. – Елагина моя подруга, и она целый час меня уговаривала приехать и развлекать вас.

– Мы, понимаете, с Евгенией Евгеньевной старые друзья… Общие дела …

– Вы не волнуйтесь, Борис. Друзья так друзья… Уверена, что и мы с вами будем такими же друзьями. – Елизавета как добрая хозяйка указала на стол. – Я вижу, что вы что-то принесли. Быстро расставляйте – и к столу… К столу!

– Да тут и места нет. Помогайте, Елизавета. Вы это лучше сделаете.

– О, это мое любимое занятие – помогать суровым мужчинам. Улыбнитесь вы, ради Бога… Я действительно готова вас развлекать весь вечер. Но одно мне уже нравится.

Она сделала загадочную паузу. Затем решительно налила высокий фужер красного вина. А в приземистый бокал, также до краев – коньяк.

– Мы уже столько времени знакомы, Борис, и до сих пор с вами на «вы».

– А ведь действительно – непорядок, – приободрился Корноухов. – Судя по реквизиту, вы предлагаете выпить «на брудершафт»… Согласен, но уже тогда по всем правилам.

– Это как же? – театрально всплеснув руками, изумилась Елизавета. – Это целоваться потом?

– Да! И не просто, а крепко и троекратно. Иначе у нас с вами никакого ни «брудера», ни «шафта» не получится… И еще – если после этого торжественного акта кто-либо оговорится и другую персону на «вы» назовет – весь «брудершафт» повторяется и на тех же условиях.

– Строже надо наказывать!

– Согласен. Я готов к более суровой мере.

– И чтоб тоже троекратно, – засмеялась Елизавета. – Ну, Борис, давайте брудершафтиться…

Корноухов уже не сомневался, что он не уйдет отсюда до позднего вечера. Он полагал также, что Елагина может и вовсе не появиться.

Ну, Елагина – молодец!.. Решила не портить вечер. Сама не смогла, так шикарную замену прислала.

Борис Петрович украдкой взглянул на огромную кровать в центре комнаты: все как всегда – надо лишь сбросить огромное желтое покрывало.

Около получаса они мило болтали, игривыми полунамеками приближая кульминацию.

Борис Петрович решил форсировать события – в конце очередного витиеватого тоста, полного комплиментов, он намеренно перешел на «вы». Типа: «…Еще час назад – вы прекрасная незнакомка, а сейчас – вы моя богиня…»

– Ага! – обрадовалась Елизавета. – Я так и знала. Это из-за армянского коньяка и грузинского вина. «Брудершафт» действует только на отечественном сырье.

– Я готов понести более суровую кару.

– И троекратно?

– Готов!

– Тогда я несу нашу водку и наше шампанское… Только тогда все получится. Это однозначно!

Она быстро подбежала к холодильнику и вытащила бутылку «Московской» и уже открытую бутылку шампанского.

– Это тебе, Борис. Вот в эту рюмочку. Ровно пятьдесят – нельзя ни грамма больше… И меньше – нельзя. А это мне. Поехали!

Они скрестили руки и залпом выпили. Корноухов решительно подошел к кровати и сдернул покрывало:

– Готов принять кару.

– Не поняла, Борис. При чем здесь кровать? – Она говорила спокойным холодным тоном и внимательно вглядывалась в глаза Корноухова. – Ты прямо маньяк какой-то. У тебя глаза дикие. Ты что, изнасиловать меня хочешь?!

Корноухов искал, что ответить, но вдруг почувствовал, как все начало расплываться перед глазами. Он заметил, что Елизавета схватила с камина большой кухонный нож с деревянной ручкой и стала размахивать им буквально перед его носом.

Она истерически кричала:

– Я не позволю! Ты развратный тип! Я буду защищаться. Что ты так на меня смотришь?! Ты убить меня хочешь?

Борис Петрович попытался изобразить примирительный жест, подняв вверх обе ладони, но в этот момент сознание покинуло его.

Он обмяк и упал, опрокинув столик с остатками пиршества.

Елизавета стояла неподвижно минуты две, пока в комнату не влетел Лобачев с большой пластиковой бутылкой. Он был в форме майора милиции.

– Это было великолепно, Лиза. Не ожидал! Дай я тебя поцелую. Ты великая актриса. Ты – Нежданова, Ермолова… Ты только не волнуйся. У нас есть минимум полчаса, максимум – час. Доза проверенная… Ты давай ложись сюда – я из тебя труп буду делать.

– Я пойду в туалет, – как-то отрешенно произнесла Елизавета.

– Правильно, милая. Лучше сейчас. Трупу как-то в туалет бегать менее сподручно.

Когда она вернулась, он стаскивал с Корноухова брюки.

– Помоги, Лиза. Тяжелый он. И давай трусы снимем. Да не стесняйся ты – мужиков, что ли, голых не видела. Сейчас мы тебя покрасим.

Лобачев открыл бутылку и начал разбрызгивать ее содержимое на рубашку Корноухова. Затем он налил немного себе на ладони, растер и сделал два четких отпечатка на рукавах рубахи.

– Это, Лиза, настоящая кровь… Куриная! Еле достал… В Томилино ездил, на птицефабрику… А теперь ты на кровать ложись… Хорошее было платье. – Он взял нож, сделал несколько разрезов в районе груди и живота и обильно полил эти места куриной кровью. – А теперь создаем картину изнасилования. Ты уж извини, Елизавета, но юбку я подниму выше пояса… И теперь – главное.

Лобачев встал перед Елизаветой на колени и осторожно дотронулся до ее трусов. Она мягко отстранила его:

– Не сейчас, Федор… Не надо сейчас. Потом.

– Да, ты – прелесть, Лиза!.. То, что ты думаешь, это действительно будет потом. Но то, что я имею в виду – необходимо сделать сейчас… Он ведь взял тебя силой, предварительно разрезав ножом трусики… Освободив, так сказать, путь… Так что терпи, Елизавета.

Завершив создание картины места преступления, Лобачев торопливо убежал и вдруг чрез минуту вернулся:

– Я, Лиза, идиот. Я орудие преступления уволок. Сейчас мы ему в руку его и вложим. А ты спокойно лежи, Лиза. Ты глаза закрой и отключись. И главное, не дыши… по возможности!

* * *

Сознание возвращалось к Корноухову медленно.

Он сначала приподнялся, встал и только после этого с трудом открыл глаза…

Он все вспомнил, все: она не захотела, испугалась, схватила нож, а он…

Борис Петрович взглянул на лежавшую в неестественной позе, окровавленную, полуобнаженную Елизавету, затем посмотрел на себя и осторожно поднял вверх правую руку, в которой был зажат большой нож.

Значит, он отнял его у Елизаветы. А потом?.. Многого он не помнил. Неужели она так его околдовала и возбудила до потери сознания…

Да, он потерял над собой контроль и озверел… Эти вялые рассуждения Корноухова прервал визгливый окрик:

– Руки вверх! Не двигаться! – В комнату ворвались двое в милицейской форме. – Сержант, готовь фотоаппарат! Быстро!.. Этого субчика надо с разных сторон заснять… Отдельно – труп и общую панораму.

Корноухов стоял неподвижно, крепко сжимая в руке основную улику.

Голова уже работала нормально, но он ничего не мог понять. Он все еще надеялся, что это сон или шутка.

Но перед ним стоял майор с дикими глазами и без всякого намерения шутить. В его руке заметно дрожал пистолет, направленный на Бориса Петровича… Майор четко отдавал команды суетившемуся по комнате сержанту:

– Детали потом снимешь… Сейчас аккуратно в пакетик возьми у подозреваемого ножичек. Спокойно, я буду страховать… Теперь ручки вперед. И наручники на него … Отлично!.. Ты, сержант, здесь над деталями поработай, отпечатки сними с трупа, брюки его осмотри и всякое такое. А мы вниз спустимся, побеседуем.

Корноухов еще никогда не чувствовал себя таким униженным, таким беспомощным. Из одежды на нем была только окровавленная рубашка и такой же грязный галстук. Он сидел за столом и тупо смотрел на наручники.

Майор, который с глубокомысленным видом расхаживал по комнате, напоминал Корноухову инспектора Лестрейда – глуповат, истеричен, но верный служака. Педант!.. Хуже не придумаешь!

Майор вдруг резко подошел к столу, сел перед Борисом Петровичем и стал сверлить его глазами:

– Я уверен, что вы убийца. Это очевидно!.. У вас есть другая версия?

– Нет, но я не понимаю, как это произошло.

– А здесь и понимать нечего!.. Картина преступления как на ладони. Вы пришли в гости, так?

– Так.

– Потом вам захотелось любви, так?

– Так, но она сама намекала…

– Это детский лепет. Женщина уже одним своим видом всегда намекает на это… Вы настаивали, а она не отдавалась. Тогда вы взяли нож и стали угрожать, так?

– Она первая взяла нож…

– Это детали. Нож-то оказался у вас в руке, так?

– Да, так.

– Затем вы убили ее и после чего изнасиловали, так?

– Я не помню, как это было.

– Это не оправдание. Улики-то налицо. А при такой картине преступления вам «вышка» светит. Однозначно!.. Хорошо, что мы успели, пока вы улики не уничтожили. Хозяйка нас предупредила, некто Елагина… Приходит, понимаешь, к себе, а тут картинка маслом.

– Елагина моя знакомая… Я ехал к ней!

– Нехорошо, – покачал головой майор и иронически улыбнулся. – Ехали в гости к одной, а убили другую… Это вы на суде в качестве своего оправдания скажете – мол, ошибочка получилась: «Хотели кока, а съели Кука.»

– Что мне может помочь, гражданин майор? – Корноухов машинально вспомнил из старых фильмов, что в такой ситуации следователя надо называть «гражданин».

– А помочь вам может только раскаяние и чистосердечное признание… Пока я не начал официальный протокол писать, напишите-ка вы мне явку с повинной: я, такой-то, сознаюсь, что убил такую-то при таких-то обстоятельствах… Кстати, вы кем работали?

– Я… Там в кейсе документы.

Корноухову показалось, что майора ни капельки не испугало его служебное удостоверение, а даже обрадовало:

– О, ожидается процесс века. Я так понимаю, уважаемый Борис Петрович, что эту должность вы занимали до сегодняшнего вечера… Здесь не мелочевка какая-нибудь – «убийство при отягчающих». А закон у нас един для всех… Писать будете?

– Буду.

– Вот и отлично. Я пока с Елагиной побеседую – она здесь в машине дожидается. Сержант, – неожиданно звонко крикнул вдруг майор. – Сержант, ты постереги подозреваемого, пока он признание пишет… Сними пока наручники, но на мушке его держи.

Майор вернулся через полчаса, когда Корноухов завершил описание своего падения.

Он не стал писать, что потерял сознание, – получалось неубедительно… Он написал: «Потерял контроль над собой в результате резкого душевного волнения и эмоционального возбуждения». Красиво и похоже на правду.

Майор внимательно прочитал бумаги:

– Красиво описали. Вижу, что осознали… Я тут с Елагиной поговорил. Не хочет она, понимаешь, огласки. Предлагает замять дело.

– Не понял! – Борис Петрович попытался сосредоточиться. Он почувствовал, что сейчас майор скажет что-то важное. – Я тоже хотел бы замять…

– Это понятно… Один хочет, а другой может… Елагина готова риск большой на себя взять и немалые затраты. Но ей нужно ваше согласие, ваши гарантии и ваша благодарность.

– Я согласен, я на все согласен. – Голос Корноухова прозвучал довольно бодро и даже радостно.

– Тогда пишите дальше. Вот здесь – хорошо, что вы дату и подпись не поставили. Диктую: «После совершенного мною зверского убийства я уничтожил все улики, выбросил нож в колодец, а труп завернул в желтое покрывало, вынес в сад и закопал под старой вишней около сарая». Сержант! – неожиданно крикнул майор. – Ты вот что, Василий. Заверни труп в покрывало, что на полу валяется. Затем возьми в сарае лопатку и ямку поглубже выкопай около вишни. Так надо.

Майор вздохнул, походил по комнате и предложил:

– Диктую далее: «Во время закапывания трупа в яму упал мой бумажник. Но я, будучи уверенным в своей безнаказанности, даже не стал его доставать. Я разровнял площадку под вишней, вымыл комнату от следов крови и уехал с дачи до приезда Елагиной». Все! Распишитесь, а даты пока ставить не надо. У вас бумажник-то есть?

– Там, в кейсе…

– Да, видел… У вас тут и долларов пачка – это я на благотворительные цели. Визитные карточки – это хорошо. Что это?

– В поликлинику пропуск…

– Пусть остается – вы новый получите… Порядок. Пойдемте, Борис Петрович, труп тащить…

Через полчаса они осторожно опустили в подготовленную яму Елизавету, завернутую в покрывало.

Лобачев бросил сверху «трупа» бумажник и горсть земли… Жестом он предложил Корноухову сделать то же самое.

Борис Петрович не имел сил противиться этому настойчивому майору… Да и как возражать своему спасителю?

Но ситуация напоминали какой-то фарс, трагикомедию, сцену из фильма ужасов.

Корноухов подошел к куче земли, взял горсть и со скорбным видом бросил на тело, которое еще недавно было таким живым, таким соблазнительным.