Текст книги "Пистоль и шпага (СИ)"
Автор книги: Анатолий Дроздов
Жанр:
Альтернативная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 8
Ну, вот: без меня меня женили – в смысле решили, с кем ехать. Я, впрочем, не огорчился: Виллие меня достал. Шотландец оказался дотошным: расспрашивал, как лечат за границей, почему именно так, и кто меня этому научил. Последнее было самым опасным – спалюсь, нафиг. О современных европейских университетах и профессорах я знаю столько, сколько мой денщик о микробиологии. Приходилось переводить разговор на другие темы, типа: «А вот еще есть метод!», Виллие переключался, и мы начинали обсуждать очередные способы лечения. Но, рано или поздно, я бы прокололся, так что предложение перебраться в дормез появилось как нельзя кстати.
Своей спутницы я не опасался. Барыньке захотелось услышать о Бородинской битве? Расскажем – и не только о ней. Понадобится – споем. Лишь бы не опять в цепкие лапы лейб-хирурга. К тому же в обществе дамы путешествовать приятнее.
Об Орловой-Чесменской я знал немного – малозначительная фигура в этом времени. Пожертвовала крупную сумму на московское ополчение, закупила для него оружие и припасы, отправила на войну пару десятков мужиков. Ничего особенного: так поступали и другие помещики. На Орлову я наткнулся, интересуясь биографиями русских военачальников. Она, вроде, была невестой Николая Каменского, выдающегося генерала, отличившегося в войне со шведами и турками, но, к сожалению, умершего от лихорадки еще до Отечественной войны. Почему «вроде»? Одни историки писали о помолвке графини и генерала уверенно, мол, даже было подано царю прошение о разрешении на брак (фрейлинам оно требуется), другие утверждали, что точных данных на этот счет не имеется. Ну, и ладно, мне-то что? Так что, поручив Пахому свои вещи, я взял гитару и отправился к дормезу.
– Любите музицировать, Платон Сергеевич? – спросила меня графиня, когда я вместе с инструментом загрузился в экипаж, и тот тронулся.
– Его благородие замечательно поет, – наябедничала Катя.
Вчера мы с ней славно посидели на сеновале. Выпили винца, поговорили за жизнь, я спел подходящую песню, после чего попытался перевести отношения в горизонтальную плоскость. Не срослось – девочка воспротивилась. Жаль, мне показалось, что она не против. Возможно, показалось не зря, но подход вышел неверным. Ну, не знаю я, как обращаться с женщинами в этом времени. Да и как было узнать? Отступление, бои, снова отступление… Не до бабс, как сказал бы поручик Ржевский. А хочется…
– Обязательно послушаем, – кивнула графиня. – Но сначала о сражении.
И я начал. Несмотря на спешный отъезд подробности битвы я знал. На одном из постоялых дворов нас догнал курьер Кутузова, который вез пакет царю. Мы с ним поговорили за обедом. Курьер торопился, но кое-что успел рассказать. Услышанное меня порадовало. У французов погиб Мюрат, это примирило меня со смертью Барклая де Толли. Военачальники одного ранга, Мюрат даже выше по положению, хотя, как полководец он с Барклаем даже рядом не стоял. Зато родственник Наполеона и знаковая фигура. В моем времени Неополитанский король уцелел и даже успел встать на сторону Наполеона после возращения того с Эльбы, за что и был расстрелян в 1814 году. Здесь же нашел смерть в России, что внушало оптимизм: мое вмешательство несло и положительный результат. Наполеон предложил Кутузову перемирие, и Бородинское сражение завершилось на несколько часов раньше. Следовательно, погибло меньше русских солдат и офицеров. Французов, ясен пень, уцелело тоже больше, но на этот счет я не парился – сдохнут при отступлении из Москвы. Главное, что Кутузов поступил как моем времени: ночью увел армию. Курьер, к слову, на этот счет переживал: дескать, все рвались продолжить сражение, но светлейший приказал отступать. Что меня радовало особо: вывезли всех раненых. Их, понятное дело, оказалось меньше, как и павших. Курьер, оглянувшись, шепнул, что убитых у нас более сорока тысяч, из которых двое генералов: Баркалай де Толли и Тучков 1-й. В моем времени потеряли почти 60 тысяч и четырех генералов. И здесь минус от потерь, что очень хорошо.
Единственное, что меня тревожило, так это сдаст Кутузов Москву или все же станет защищать? Сдал, так что все путем. Я так обрадовался, что даже влез в спор с попом, а потом, расслабившись, прочел «Бородино». Хорошо, что вовремя спохватился и назвал имя настоящего автора. Присвоить «Бородино» стыдно, это вам не песенка. Эпохальные стихи. Как смог юный, еще не успевший нюхнуть пороху поэт, так ярко и живописно изобразить битву, понять невозможно. Будто сам все видел. Гений, что тут скажешь? То, что Лермонтов еще не родился, меня не тревожило. Искать не будут, он же не преступник.
Графиня слушала мой рассказ внимательно, задавала вопросы. Поначалу я решил выдать версию «лайт», без кровавых подробностей, но Орлова покачала головой:
– Не щадите мой слух, Платон Сергеевич, говорите все. Я знаю, что такое битвы: отец рассказывал, да и жених покойный – тоже. Бывалоче, как вспыхнет и начнет повествовать, что не остановить.
Ага, жених все же был…
– Как скажете, ваше сиятельство, – поклонился я.
– Без титулов, Платон Сергеевич, – улыбнулась графиня. – Мы в приватной обстановке, а не на приеме.
– Слушаюсь, Анна Алексеевна.
И я рассказал. Она внимала, время от времени вздыхая, а когда я смолк, сказала с горечью:
– Какое страшное дело война! Знаю: мужчинам она нравится. Для них это возможность отличиться, получить орден или чин, но ведь сколькие из них сложат головы! А ведь у всех есть матери, жены или невесты. Им-то какое горе!
– Так война, Анна Алексеевна! – возразил я. – Отечество защищаем.
– Война войной, а под пули и ядра зря лезть не следует, – покачала она головой и умолкла. Я тоже притих.
– Сыграйте нам что-нибудь, Платон Сергеевич, – попросила она после паузы. – И спойте. Катя вас хвалила, – она глянула на служанку, которое все это время не проронила ни слова, забившись в уголок.
– Что спеть, Анна Алексеевна? Веселое или грустное? Про войну или любовь?
– Про любовь, веселое, – ответила она.
– Про нее веселых песен не бывает.
– Отчего? – удивилась она.
– Не знаю, – развел я руками. – Но все песни про любовь грустные.
– Хоть такую, – согласилась она.
Я взял гитару и пробежался пальцами по струнам. Что ей спеть? Что если Антонова нашего, Юрия Михайловича? Про любовь у него замечательно. Простенько, но трогает душу. Нет, не буду. Простоваты песни Антонова для этого времени, тут привыкли к «изячному». В высшем обществе, естественно. Дамы здесь не какают, а порхают, аки бабочки, и пахнут розами. Ладно, ограбим французов. Нечего их, супостатов, жалеть.
Глаза у графини стали большими, Катя придвинулась ближе. А то! Мировой хит. И неважно, что сочинят через полтора века.
Я умолк и поклонился – ну, насколько это можно сделать сидя. Графиня похлопала в ладоши.
– Браво, Платон Сергеевич! Вы и по-французски сочиняете?
– По мере сил, Анна Алексеевна.
– Это вы о своей возлюбленной пели?
– У меня нет возлюбленной, Анна Алексеевна. Вообще никого – один как перст.
Сказав это, я хотел было шмыгнуть носом и пустить слезу, но решил, что будет перебором, поэтому только вздохнул.
– Странно, – покачала она головой. – Мужчина вы пригожий, статный, образованный. И офицер храбрый, как мне поведали. Стихи сочиняете, поете. Неужели не нашлась та, которая полюбила бы вас?
– Кого любить, Анна Алексеевна? Нищего подпоручика? Я-то и дворянином стал менее месяца тому, до этого в мещанах числился. Бастард…
Она сконфужено умолкла.
– Кстати, – спросила минутой спустя. – Почему за чаем вы отказались от яиц и попросили каши?
Я понял, что графиня хочет сменить тему разговора.
– Привык, Анна Алексеевна. К слову, гречневая каша – это здоровая пища в отличие от яиц, – я едва не сказал «в майонезе», – в соусе из желтков и сливочного масла. Это я вам как лекарь говорю.
– И чем же грозит нездоровая пища? – заинтересовалась она.
– Расстройством пищеварения, рыхлостью тела. Может испортиться цвет лица, на теле явится сыпь.
– Вы шутите?
– Отнюдь.
– Послушать вас, так мне следует рассчитать повара и нанять кухарку из простонародья, – улыбнулась графиня.
– Зачем? Повар у вас, судя по всему, искусный, и платите вы ему немало. Вот он и старается. А как можно угодить хозяйке? Подать ей вкусное блюдо. Если прикажете варить кашу, он ее приготовит, как и другие кушанья.
– Хм! – сказала она. – Велю Жюлю поговорить с вами. Вы расскажете ему о здоровой пище, а он пусть приготовит. Надеюсь, вас это не затруднит?
– Нисколько, – поклонился я. – Будет интересно попробовать щи или борщ в исполнении француза.
Орлова засмеялась, Катя ее поддержала.
– Вы так любите борщ? – спросила графиня, отсмеявшись.
– Обожаю, особенно на говяжьей косточке. Царское блюдо!
– Скажете, Платон Сергеевич! – улыбнулась Орлова.
– Его очень любила императрица Екатерина Алексеевна[40]40
То есть Екатерина II. Борщ она действительно любила.
[Закрыть].
– Хм! – графиня посмотрела на меня с интересом. – А вы неплохо осведомлены о жизни коронованных особ. Откуда?
– Читал много.
– И где о таком пишут?
– За границей.
– Я жила там, но подобного не читала, – сказала графиня, – но не удивлюсь, коли пишут. Чего только не говорят о русских! Вы там чем занимались?
– Лечил людей.
– Успешно?
– Не жаловались.
– Яков Васильевич вас хвалил.
– Его превосходительство добрый человек. Признаюсь, Анна Алексеевна, лекарь я неплохой, но хирург никудышный. Ну, там пулю достать, рану зашить, перевязать могу, а вот отнять руку или ногу – увы! – я развел руками.
– Скромничаете, – не согласилась графиня. – Просто так Яков Васильевич хвалить не станет – не тот человек. Сейчас я вас испытаю. Не возражаете?
– Ничуть.
– У меня к вечеру нередко болит шея, а то и голова.
– В каком месте?
– Здесь, – она указала на затылок.
Ага!..
– Могу я вас попросить покрутить головой? Вот так! – показал я.
Она недоуменно посмотрела на меня, но подчинилась. Сделав несколько движений, сморщилась.
– Хрустит в шее?
– Да, – подтвердила она.
– Остеохондроз.
– Это что?
– Заболевание шейного отдела хребта. Обычно наступает в зрелом возрасте, но встречается и у молодых. Болезнь не смертельная, однако доставляет неприятные ощущения.
– Как ее лечить? Я при болях принимаю лауданум.
– Вот этого не советую. Частый прием этого лекарства вызывает привыкание.
– И что делать?
– Как вы спите?
– То есть?
– Лежа или полусидя? Какая подушка?
– Обычная, из пуха, – пожала она плечами.
– Большая?
– Под плечи.
– Замените. Скажем, на такую, – я взял с сиденья подушку-валик. Разнообразных подушек в дормезе хватало. – Прикажите набить ее шерстью, лучше овечьей. Укладываясь спать, кладите под шею. Поначалу будет неудобно, но со временем привыкнете. Плечи при этом должны лежать на матрасе. Еще рекомендую массаж шеи и воротниковой области.
– Это что? – удивилась графиня.
М-да, прокололся. Лечебный массаж здесь пока не известен. Его методы только начинают разрабатывать, а в практику он войдет только в конце двадцатого века.
– Как мне это объяснить вам, Анна Алексеевна? Могу показать на ней, – указал я на Катю.
– Извольте, – кивнула графиня.
– Катенька, сядьте рядом и повернитесь к ее сиятельству спиной, – попросил я.
Служанка послушно выполнила просьбу, перед этим получив одобрительный кивок от графини. Я положил ей руки на шейку.
– Смотрите, Анна Алексеевна! При массаже пальцы и ладони лекаря согревают и разминают мышцы на шее и в воротниковой области, – я изобразил массаж. – Вследствие таких процедур они приобретают тонус и лучше держат голову, снижая нагрузку на хребет, и тем самым ослабляя болевые ощущения. У дам шейки обычно тонкие, мышцы там слабые, их нужно укреплять. Еще помогает вращение головой – двадцать-тридцать раз в каждую сторону ежедневно. Можно и больше. Главное, чтобы регулярно.
– Не все понятно, но любопытно, – кивнула графиня. – Вы умеете делать этот… массаж?
– Я им зарабатывал на жизнь.
– Сделаете мне?
– Не сейчас. Нужно, чтобы экипаж стоял, в движении его качает.
– Что потребуется?
– Обнажить шею и плечи, лечь на живот и почувствовать себя покойно. Предупреждаю: вы можете испытывать боль. Небольшая допускается, но в случае сильной нужно непременно о том сказать. Еще понадобится немного масла – то, которое отжато из плодов оливкового дерева. Думаю, у вашего повара найдется.
– Само собой! – кивнула графиня. – Встанем на дневку, покажете. А теперь спойте нам еще чего, Платон Сергеевич!
* * *
Чувство, которое испытывала Анна, можно было определить, как смятение. С одной стороны, ее безмерно раздражал этот бурбон. (Не бурбон, конечно, но она уже привыкла звать его так.) Дурно воспитанный, не обученный хорошим манерам (какой из него князь!), он держался по отношению к ней, как к девице из мелкопоместных дворян – ни трепета, ни почтения. Не пытался говорить комплименты, не смотрел томно, вздыхая, не просил в награду приложиться к ручке. Анне, привыкшей к мужскому вниманию, это казалось оскорбительным. А все почему? Наглый бурбон не видел в ней женщину. Понятно, что она ему не пара: подпоручику мечтать о графине Орловой-Чесменской непозволительно даже в мыслях. Но ведь мог хотя бы изобразить? Чучело в драном мундире… Но, другой стороны Анна с ужасом ощущала неудержимое влечение к этому чурбану. Не красавец, да (и красивше видели!), но необыкновенно привлекательный. Умен, образован, обаятелен. Замечательно поет и рассказывает. И голос у него приятный: бархатный и ласковый. Анна не понимала, почему вдруг захотела, чтобы он сделал ей массаж. В конце концов у нее есть личный лекарь из немцев, господин Фенцель, и она до сего дня была им довольна. Правда, массаж немец никогда не предлагал, не говорил, отчего у нее болит голова и шея, а в ответ на ее на жалобы подавал стакан с водой, куда щедро капал лауданум. После той микстуры ей хорошо спалось…
На дневке они, укрывшись в дормезе, приступили к процедуре. В экипаже сиденья легко превращались в спальные места, и одно такое приготовили. Катя помогла хозяйке снять нижнюю рубашку, расшнуровала платье и опустила его ниже, оголив плечи. Бурбон попросил мыло и тазик с водой, омыл в нем руки и вытер батистовым полотенцем. После чего плеснул в ладонь масла из принесенной Жюлем бутылки, растер в руках и склонился над Анной. Она сжалась.
– Пожалуйста, Анна Алексеевна! – попросил он, легонько похлопав ее по спине. – Не напрягайтесь. Представьте, что вы маленькая, лежите в кроватке, а няня поет вам колыбельную.
Анна попыталась, и у нее вышло. В следующую минуту его ладони стали гладить ей плечи и шею. Они растирали их, и Анна ощутила теплоту. Затем в дело вступили пальцы. Они мяли ей мышцы и терли их. Стало чуть больно, но эта боль оказалась приятной. От блаженства Анна закрыла глаза, никогда прежде ей не было так хорошо. А бурбон все мял и тер, и единственное, чего желала сейчас Анна, так чтобы это продолжалось бесконечно. Но, увы. Не успела она насладиться новыми чувствами, как бурбон убрал руки и сказал служанке:
– Одевайте госпожу, Катенька. На сегодня хватит.
Вздохнув, Анна села. Платье сползло вниз, обнажив маленькую грудь с торчавшим вперед розовыми соском.
– Я выйду, – опустил взор подпоручик.
– Отчего же? – улыбнулась Анна. Ей доставило удовольствие смутить его. – Вы же лекарь. Неужто не видели женщин без одежды?
– Видел, и не раз, – согласился бурбон. – Но подумал, что вам это, возможно, неприятно.
– Вы лекарь, – повторила Анна, интонацией дав понять, кем он является для нее. – Сколько я должна вам за лечение?
– Нисколько, – пожал плечами он.
– Отчего? – удивилась она. – Думаете, у меня нет денег?
– У меня они тоже есть, – улыбнулся Руцкий, – но я рад оказать вам услугу. Приятно вспомнить былое. В последние месяцы я видел только раны, а тут шейка и плечи очаровательной женщины. У вас они просто обольстительны, Анна Алексеевна.
Комплимент был грубоват, на грани пошлости, но Анна порадовалась. Наконец-то сказал!
– Рада, что понравились, – произнесла с иронией. – Хотя мне обычно хвалят другие места.
– Так я лекарь, – развел он руками. – Сами сказали. Вижу только то, что показывают.
В дормезе было не слишком светло, но Анна разглядела в его глазах смешинки. «Дерзкий хам! – подумала сердито. – Неотесанный бурбон!» Но вслух этого, конечно, не сказала. Не хватало показать, что его слова могут вывести ее из равновесия.
– Не хотите денег, составьте мне компанию за обедом, – произнесла, выдавив из себя улыбку. – Если не боитесь нездоровой пищи, конечно.
– Почту за честь, – поклонился он.
* * *
Что до медицины дойдет, я не сомневался. Чтобы женщины упустили случай! Телевизионные передачи о здоровье видели? Умолчу об их содержании: не хочу материться. Вы на аудиторию, внимающую приглашенным врачам, смотрели? Почти сплошь женщины. Для них поговорить о здоровье и пообщаться на эту тему с врачом – все равно, что мужику сто граммов выпить. Это крест любого медика: в какой бы компании ты не сидел за столом, но, если в ней есть женщины, рано или поздно от тебя потребуют бесплатного совета. У меня была подруга, стоматолог, так любое застолье с ее участием завершалось тем, что она лезла во рты гостьям и хозяйкам. Не сама, конечно, по их просьбе. Хорошо еще, что не гинеколог…
Остеохондроз графини меня не удивил. Культуры сна здесь никакой. В ходу огромные подушки, на которых спят полусидя. Причем, чем богаче дом, тем они больше. Подушки дороги: пух для них щиплют вручную, и необходимо извести десятки птиц, чтобы набрать нужное количество. Потому эту рухлядь берегут, выделяют в приданное и отписывают по наследству. Так вот и спят поколениями на одном и том же. Представляете, сколько гадости там скапливается!
Почему я согласился на массаж? Бог знает. С одной стороны, давно не делал и воскресить навыки полезно. Неизвестно, что меня ждет при дворе царя, вдруг и там придется лечить спины? С другой получить шанс на законном основании погладить красивую женщину, да еще графиню, приятно. То, что ей понравится, я не сомневался. Дамы любят массаж. Как говорил мой коллега, жуткий циник: «Женщины обожают, чтобы их гладили». И добавлял после паузы: «Спереди и сзади», после чего ржал.
После процедуры графиня дала понять, кем меня считает. Здесь показать грудь постороннему – скандаль. Но какому-то лекаришке… Так римские матроны раздевались перед рабами, которых не считали за людей. Я, впрочем, не огорчился – в женихи не набиваюсь, в любовники – тоже. Характер у графини еще тот – ну, так Орлова дочка. Папенька воспитал. От таких дамочек лучше держаться на расстоянии. А вот с Катей я бы замутил. Очень приятная девушка. Ей бы сделать полный массаж – спереди и сзади. Ха-ха.
Обедали мы на свежем воздухе. Встали у придорожной поляны в обрамлении кустов. Хорошее место: с дороги не видно и пыль не достигает. Ручеек обочь журчит. Слуги натащили из повозок стульев и столов. Последние накрыли скатертями и расставили приборы. С комфортом графиня путешествует. Повар раскочегарил походную жаровню и подогрел приготовленные на постоялом дворе блюда – их везли в кастрюльках. К нам присоединился подъехавший Виллие. Слуги обедали в стороне, сидя на расстеленных покрывалах, и еда у них была своя, как и повар. Наших с Виллие денщиков тоже накормили. Кате подавали блюда с нашего стола, но ела она в стороне, сидя на скамеечке.
Чем кормили? Супчик, мясо, тушенное с овощами, свежий пшеничный хлеб. Разнообразные рыбные и мясные балыки, соусы и вино. За столом почти не разговаривали. Графиня пребывала в задумчивости, и никто не взял на себя смелость вывести ее из этого состояния. Очнулась сама. Поставив бокал, посмотрела на меня.
– Вы хороший наездник, Платон Сергеевич?
– Некудышный, – признался я. – Как говорил император Петр Алексеевич: в седле – как собака на заборе.
– Не слушайте его, Анна Алексеевна! – улыбнулся Виллие. – Платон Сергеевич скромничает. Видел я его на коне. Вполне уверенно держится.
Вот же генерал медицинский! Не мог промолчать? Сообразил я, что барынька задумала.
– Вот и хорошо, – кивнула графиня. – Мне надоело ехать в дормезе, хочу прокатиться верхом. Одной скучно, так что Платон Сергеевич составит мне компанию. Вам, Яков Васильевич, не предлагаю. Не в обиде?
– Что вы! Что вы! – замахал руками Виллие. – Мне в коляске лучше.
Графиня отдала распоряжение. Очень скоро к нам подвели двух оседланных лошадок – одну с женским седлом (дамы в этом времени ездят, сидя боком), другую с нормальным. Графиня с Катей удалились в дормез, чтобы облачить хозяйку в «амазонку», то бишь платье для верховой езды. Ко мне подошел Пахом.
– Вот, ваше благородие, – сказал протягивая перевязь со шпагой и ремень седельными кобурами, из которых торчали рукояти «шкатулок». Мыша я оставил в батальоне, а вот пистолеты забрал – на всякий случай. В войну дороги неспокойные.
– Это зачем? – спросил я, указав на «шкатулки».
– На постоялом дворе говорили: пошаливают на дорогах, – пояснил Пахом.
– Даже здесь, неподалеку от Петербурга?
– Ну, дык, – пожал плечами денщик.
– Неудобно ехать с дамой, вооруженным до зубов.
– Прикроем попонкой, – успокоил Пахом. – Завернем ее к седлу и прижмем под лукой. – А отдернуть при нужде – один момент.
– Делай! – махнул рукой я.
Пока денщик занимался пистолетами, я накинул перевязь со шпагой, пропустив ремень под погоном. Не люблю я эту железяку, но положено. Офицер, растудыть его в качель. На другую сторону поместил походную сумку на таком же плечевом ремне – с ними все ходят. Карманов в мундире не имеется, где бумажник носить? А еще карманный пистолетик, который уже доказал свою полезность. Смешно: собираюсь как на войну. И где? В двухстах верстах от столицы?
Едва закончил вооружаться, как из дормеза появилась графиня. На ней был коричневый редингот с бархатным воротником и такого же цвета длинная юбка. На голове что-то вроде цилиндра с длинной кисеей на затылке. В руках она держала хлыст.
– Готовы, Платон Сергеевич? – спросила, окинув меня взглядом. – Вижу, что да. Даже при шпаге. Будет у меня отважный защитник, – не замедлила съязвить.
Это ты еще про пистолеты не знаешь…
– Почту за честь, – поклонился я. А что еще ответить?
Слуги помогли графине забраться в седло, я вскочил сам. Лошадка подо мной заволновалась и стала перебирать ногами.
– Успокойся! – я похлопал ее по шее.
– Голубка своенравна, – отреагировала на это графиня. – Недолюбливает мужчин. Обычно на ней езжу я, но в этот раз выбрала Ласточку, – рукой в перчатке он погладила шею своей кобылки. – Ну, что, Платон Сергеевич, вперед?
Она сорвалась с места и порысила к дороге. Я дал Голубке шенкеля, и та устремилась следом. К моему удивлению ехать на ней оказалось очень комфортно. Не сразу, но я сообразил, что кобылка – иноходец. Дорогая лошадь! Хотя для графини такого понятия, как «дорого», не существует.
Мы миновали поляну и порысили по дороге. Ласточка шла впереди такой же иноходью. Я догнал графиню – неохота глотать пыль из-под копыт. Хотя вчера прошел дождь и ее слегка прибило, но не настолько, чтобы держаться позади комфортно.
– Как вам Голубка? – спросила графиня, когда я поравнялся.
– Чудная кобылка, – похвалил я. – Удивительно мягкий ход.
– Две тысячи рублей отдала, – похвасталась графиня, – как и за Ласточку. Ни разу не пожалела.
Ну, да, это для меня с Семеном четыре тысячи рублей – состояние. Для Орловой – карманные деньги.
– Давайте на перегонки! – предложила графиня. – Вон до того поворота, – она указала рукой. – Там дерево приметное.
Я присмотрелся – где-то километр, даже больше.
– Поскакали!
Графиня огрела Ласточку хлыстом, и та, заржав, устремилась вперед. Я дал шенкеля и поскакал следом. Графиня сразу вырвалась вперед, с каждой секундой я отставал от нее все больше. Пыль, поднятая копытами Ласточки, лезла в нос, застилала глаза, и я видел, что расстояние между нами растет. Ну, и фиг с ним! Меня за поворотом приз ждет, что ли? Я даже слегка притормозил кобылку – не хочу, чтобы пыль летела в лицо. Спустя пару минут Ласточка с графиней скрылись за поворотом, и я слегка прибавил, чтобы изобразить торопливость – не то барыня будет сердиться. Ха-ха.
Голубка неуклюже вошла в поворот, я выскочил на продолжение дороги и увидел то, что мне не понравилось. Дорогу Ласточке преградили трое солдат с ружьями и штыками. Они держали их, уперев приклады в плечи, и целились в графиню. Это что за хрень?
Я подскакал ближе и встал рядом Орловой. Так… На солдатах – мундиры ополченцев: длинные серые сюртуки и такие же шаровары, заправленные в сапоги. Длинные бороды, на головах папахи с крестом и гербом.
– Что тут происходит? – рявкнул я. – Как смеете заступать дорогу благородной даме?
– Охолони, благородие! – сказал один из ополченцев, обладатель рыжей бороды, и прицелился в меня. – Не то пальну – и конец тебе! Ружье у меня заряжено.
В доказательство он взвел курок. Тот щелкнул, встав на боевой взвод. Плохо дело. Ополченец не егерь, но с пары шагов не промахнется. Я оглянулся. Позади на дороге выросли еще трое солдат – и тоже с ружьями. Дула и штыки смотрели на нас. Попали! Наверняка дезертиры. Приходилось читать о них в своем времени. Не все крестьяне рвались воевать с французами – их-то отдавали в армию силой. Многие бежали и сбивались в разбойничьи шайки. Вот на одну из них, судя по всему, мы и нарвались. На наш поезд они побоялись бы напасть – экипажей много, как и людей. Запросто можно словить нехилый отпор. А тут беззащитная дамочка на лошади и какой-то подпоручик со шпажонкой…
– Перед вами графиня Орлова-Чесменская, – решил я попробовать запугать. – Фрейлина ее императорского величества государыни Елизаветы Алексеевны. Ежели причините ей вред, повисните на суку, – я указал на дуб, росший у дороги.
– Вон оно как! – деланно испугался рыжебородый, похоже, что главарь шайки, и ухмыльнулся, показав гнилые зубы. – Хорошо, что упредил, ваше благородие. Будем знать.
«Блин! – понял я. – Только что я подписал нам приговор. Живыми не отпустят». Я глянул на графиню. Она похоже, тоже сообразила. Лицо бледное, закушенная губа.
– Что вам нужно? – спросил я, подпустив в голос страха.
– Все, что на вас есть, – вновь ухмыльнулся рыжебородый. – Деньги, золотишко, одежа. Ты, благородие, только за шпажонку не хватайся. Вытащить не успеешь, как пристрелим. А вот отдадите добро – не тронем.
Так я и поверил.
– Ладно, грабьте! – Я достал из кармашка золотые часы и раскачал их на цепочке. – Годятся?
– Чичас!
Рыжебородый закинул ружье за спину и протянул руки.
– Кидай!
Осторожный, близко не подошел. Но нам и не надо. Я бросил часы. Он поймал их и стал разглядывать. Стоявшие по сторонам ополченцы сначала скосили взгляды, а затем подошли ближе, опустив ружья. Ага! Такая добыча!
– А теперь кошелек, – сказал я и полез в сумку. Рыжебородый поднял на меня взгляд и успокоился: сумка маленькая, оружия в ней быть не может. Это вы так считаете… Я нащупал рукоять карманного пистолета и взвел курок. Негромкий щелчок. Рыжебородый его не услышал. Он как раз открыл крышку часов и наслаждался боем. Пора!
Бах! Стоявший справа от меня ополченец выронил ружье и сунулся лицом в пыль. Рыжебородый выронил часы и заскреб пальцами ружейный ремень. Не успеешь… Карманник бросить, попону – вперед, «шкатулку» – в руку, большой палец взводит курок… Ополченец слева от главаря вскинул ружье к плечу, но ствол пляшет – руки трясутся. Ты ведь не воевал, орясина, стрелять не умеешь. Вон, даже курок не взвел.
Бах!
Орясина, выронив ружье, схватился за живот. Хватайся не хватайся, а свинец не переваришь. «Шкатулку» на землю, вторую – в руки… Главарь наконец вытащил из-за спины ружье, но поздно, поздно…
Бах!
Из головы главаря выплеснулся фонтан крови – перед выстрелом он успел пригнуться и получил пулю под обрез папахи. Я оглянулся. Трое ополченцев застыли столбами. Нет, не солдаты.
– Убью! – я прицелился в них из разряженного пистолета. Ближний ко мне ополченец, бросил ружье и ломанулся в придорожные кусты. Следом, устремились остальные, также побросав ружья. Вояки, мать их!
Сунув «шкатулку» в кобуру, я подъехал к убитому главарю. Спрыгнув на дорогу, поднял выроненное им ружье. Отщелкнул огниво. Пороха на полке не было, похоже, не заряжено. Блин, на понт брали! Хотя, не будь у меня пистолетов, не вырвались бы. Со шпагой против штыков не навоюешь. И неважно, что ружье держит вчерашний крестьянин – вилами пырять они умеют. Подумав, я подошел к раненому мной ополченцу. Тот был в сознании и лежал на спине, прижимая окровавленные руки к животу.
– Не убивай, барин! – заголосил. – Это все Фролка. Он подбил нас бежать и промышлять на дороге. Говорил, что чичас война, и никому не будет до нас дела. Добычу богатую возьмем, заживем, как баре.
– Много взяли? – поинтересовался я.
– Не успели. Вы первые были.
Сомневаюсь. Но, в принципе, плевать.
– Помоги, барин! – застонал ополченец. – Христа ради! В животе огнем горит.
– Там у тебя пуля, – сказал я. – С ней не выжить. Но помогу.
Вскинув ружье, я вогнал штык разбойнику в грудь – прямо в сердце. Тот вскрикнул и затих. За спиной раздались странные звуки. Я оглянулся. Графиня, свесившись с седла, блевала. Черт, совсем забыл о ней! Я не на войне, а вокруг не егеря. Подбежав к Ласточке, я помог графине спуститься на дорогу, а затем отвел на обочину, где усадил на пыльную траву.
– Посидите, ваше сиятельство! Я сейчас…
У первого из застреленного мной разбойника я заметил на спине ранец с привязанной к нему манеркой. Завладев ей, стащил с горлышка жестяной стакан и понюхал – вроде, вода. Плеснув на ладонь, попробовал языком – она. Хорошая, колодезная.
– Вот, ваше сиятельство! – сказал я, вернувшись к графине и протянув ей манерку. – Выпейте и омойте лицо.
Сам же решил посмотреть, что у разбойника в ранце. Предчувствия меня не обманули. Внутри, кроме грязной рубашки и прочего барахла нашелся небольшой сверток. В чистую онучу завернули нечто плотное. Я откинул края портянки. Блин! Деньги! Ассигнации двадцатипятирублевого достоинства, причем, новые. Я взял одну и проверил на признаки подделки – настоящие. И зачем, спрашивается, эти придурки лезли грабить? Тут деревеньку купить можно. Дебилы…
Я оглянулся. Графиня, повернувшись ко мне спиной, умывала лицо, сливая себе в ладонь из манерки. Я завернул деньги обратно в онучу и сунул в сумку. Позже разберемся. Сходил, подобрал пистолеты и часы, разложил их по кобурам и карманам, не забыв зарядить. Мало ли еще грабители случатся. Пока занимался этим, графиня привела себя в порядок и теперь стояла, посматривая на меня. Выражение лица у нее было странным.
