Текст книги "Проект "Веспасий" (СИ)"

Автор книги: Анатолий Матвиенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Это очень, очень важная информация. Она меняет всю мою картину мира. Ты это хотел услышать? Так разложил бы Машку в спальне.

Генрих взвился так, словно хотел ударить напарника.

– Ты что, с ума съехал⁈ Она – порядочная девушка! А я – порядочный парень!

– Шестидесяти с гаком лет, которого ждут протез и немолодая жена. Остынь, Ромео. Понимаю, если бы ты нашёл чистую вдовушку без сифилиса и посещал раз в недельку – не аплодирую, но понимаю. Твой же юношеский романтизм, перемноженный на подростковое половое нетерпение, понимать не хочу.

– Иди ты в…

На самом деле, Генрих ушёл сам – в соседнюю комнату.

Товарищи поссорились впервые с момента подписания контракта с «Веспасием».

Глава 11

Глеб кипел гневом. Если бы Генрих не знал его столь хорошо, то поверил бы, что гнев – искренний.

– Ты называешь это ювелирной работой? Эту дрянную халтуру?

Мастер пытался казаться хладнокровным, хоть видно было – волнуется и трясётся от страха.

– Таки что ви хотели всего за полтора месяца?

На самом деле, за тот короткий срок Исаак действительно выжал максимум из возможного. Изображения святых, конечно, не были эмалью, просто аккуратные цветные картинки, покрытые лаком и довольно похожие на фото. Медные пластинки, покрытые тончайшим слоем золота, действительно на первый взгляд смотрелись как золотые, шарики из слоновой кости имитировали потемневший от времени жемчуг. Цветные блестяшки, вероятно, позаимствованные из отходов стекла при изготовлении какой-то церковной мозаики, смотрелись вполне себе драгоценными и полудрагоценными камнями, если поместить под стекло и не приближаться.

– Негодяй! Ты всерьёз полагаешь, что отец настоятель согласится освятить это непотребство, а живущие в Париже русские офицеры примут его как реликвию?

В дверном проёме отирались двое крепких юношей, тоже в кипах и с пейсами, длинные полотняные рубахи спускались ниже чёрных жилеток. В разговор не вмешивались, изображая некую силовую поддержку, правда, Исаак больше нуждался в морально-аргументированной.

После десятка минут горячих премий Глеб «смилостивился»:

– Отдавай моё золото. И тогда не заставлю возместить потерянное в Риге время.

Старый еврей, надеявшийся быть осыпанным золотым дождём, а теперь – ещё и отдавай кровное, натурально позеленел. Руки затряслись, горбатый нос – тоже. Он выдал длинную тираду на малопонятном языке, наверно – на идиш, явно проклиная заказчиков и тот день, когда повёлся на их посулы.

В общем, те покинули лавку с крестом в руках и не доплатив ни рубля, даже револьверы не пришлось доставать. Совесть чиста: ювелир заработал отменно. А что его обломали по поводу сверхприбыли, то – не судьба. Иначе Мироздание вмешалось бы.

– Вот жук… Ему ещё мало! – сказал Глеб, и оба расхохотались. Правда, Генрих быстро растерял остатки хорошего настроения. Коль крест готов – пора в путь. А мадемуазель Мэри?

– Поклянись, что в обратный путь двинемся через Ригу!

– Решу на месте в Полоцке. По выполнении задания, – отрезал Глеб.

– Тебе – что, жалко? Вернёмся в ту же секунду, из которой ушли в прошлое. Сам поживёшь пару лишних неделек бодрый, здоровый, не натирая по вечерам спину Фастум-гелем.

– Каждые лишние сутки в прошлом увеличивают риск неожиданностей. Я понимаю, когда мы рискуем ради задания. Но чисто ради потрахаться…

Маша два раза за последнюю неделю оставалась на ночь, и из соседней комнаты до Глеба доносились звуки, напоминавшие озвучку немецкого порнофильма. Правда, мадемуазель предпочитала французские, а не германские крепкие выражения.

Генрих, хоть и достиг желанного в покорении девственницы, от сего факта разошёлся не на шутку и горел любовной страстью под стать возрасту тела, а не умудрённой опытом души. Как бы ни был силён разум, гормоны победили.

Когда садились в вагон поезда до станции Динабург, то есть до Даугавпилса, девушка, которая уже больше не девушка, провожала, утирала слёзки под очками кружевным платочком. Кавалер страстно обещал вскоре вернуться, Глеб благоразумно двинул в купе, не желая врать или портить душераздирающее расставание.

Ехали молча. По прибытии на конечную расстроенный любовник проявил полную пассивность, Глеб, чертыхаясь, взял на себя основные заботы. Требовалось полностью сменить гардероб и обзавестись самым ненавистным для Генриха транспортом.

– Читал, что будущий маршал Победы Георгий Жуков всего за семь суток доскакал от Ленинграда до Минска, без малого тысяча вёрст. Нам ближе и торопиться не надо.

В ответ послышалось энергичное непечатное выражение.

Лошади, что Глеб сторговал на одной из конюшен, подходили под определение «третий сорт ещё не брак». Крепкие немолодые кобылы, явно выработавшие не менее половины ресурса, такой путь должны были выдержать. Возможно – выбракованные из армии или украденные, на крупе каждой чернело характерное клеймо.

Переоделись. Удобные партикулярные костюмы пришлось оставить, им на смену пришли гимнастёрки с косым воротом, застёгиваемые под горло, ношеные кожаные тужурки британской выделки, галифе с кожаными вставками на внутренней поверхности бёдер, блестящие кожаные сапоги. На головах – кепки.

В таком прикиде доехали до границы с одной ночёвкой, приноравливаясь к верховой езде, на латышском кордоне предъявили российские имперские паспорта с двуглавым орлом. Бдительным товарищам у опущенного шлагбаума рядом с красным флагом, лениво шевелившимся на шесте, ещё и мандаты ВЧК, подписанные самим Дзержинским. Во всяком случае, сам Железный Феликс не отличил бы эти подписи от своей, как и серпасто-молоткастую печать от подлинного оттиска.

– С возвращением домой, товарищи! – радостно поприветствовал «коллег» начальник заставы, и конские копыта застучали по советской территории.

Разумеется, обладателей таких мандатов никто даже не подумал обыскать. Вообще, они служили вездеходами и универсальной отмычкой, даже когда въехали в белорусский Полоцкий уезд, то есть на территорию как бы другого государства, имея практически чудодейственную силу. «Триумфальное шествие Советской власти», установившейся в полный рост здесь несколько позднее и не столь энергично, как в Москве и Петрограде, происходило при непосредственном участии товарищей с горячим сердцем, хоть здесь они были вынуждены действовать через местную милицию. Чекистов боялись.

Полоцк их встретил июньским утром, и так как въехали с севера, не открылась панорамная картина замков и соборов, в отличие от прибытия в 1654 году. Собственно, даже граница города размазалась, потому что к нему примыкала чахлая неказистая деревенька.

Под копытами чавкала грязь, пока грунтовка не сменилась на булыжную мостовую. Деревянные настилы ушли в прошлое, люди носили хоть и предельно простую, но иначе скроенную одежду. На улицах кое-где виднелись фонари.

Ни одного автомобиля, ни единой мотоциклетки не встретили. Только телеги, запряжённые одной худосочной лошадёнкой, большинство жителей передвигалось одиннадцатым номером, то есть на своих двоих. Вместо стражника заметили одинокого милиционера в гимнастёрке, галифе и ботинках с обмотками, на голове – фуражка неопределённого цвета, за спиной – трёхлинейная винтовка, наверно, самое неподходящее оружие для такой службы. Страж порядка лениво курил самокрутку и на пару верховых не обратил внимания.

Солнце припекало уже по-летнему. Над полусонным царством городка звенели мухи. Трудно поверить, что это – столица некогда великой державы средних веков, Полоцкого княжества, нагибавшего соседей как ураган берёзу… А теперь – обычная уездная дыра с зияющими свидетельствами бедности после Мировой и Гражданской войны.

– Мало что изменилось, – сделал вывод Генрих. – Будто не две с половиной сотни лет минуло. Даже хуже стало.

Это было заметно в центре. Исчезли оба замка. Возвышенность сохранилась только вокруг Софийского собора, в XVII веке огороженная бревенчатой стеной с башенками, всё это кануло в лету, а если что-то и сохранилось – то фрагментами. Впрочем, к Двине они не поехали а, спросив дорогу у крестьянина, свернули вправо, к Свято-Ефросиньевскому монастырю. По сохранившимся сведениям, именно там хранился крест.

Обитель стояла на некотором удалении от города, на возвышении. Белокаменные строения храмов и колоколен окружали избы затрапезного вида, всё это великолепие опоясывал очень условный забор из почерневших брёвен.

– Монастырь – женский, – предупредил Глеб.

– Да знаю! И знаю также – Мари меня ждёт. И я – встречи с ней. А монашки не сексуальные. Сказки про них, что извелись без мужского общества – брехня. Туда идут мужененавистницы.

– Не только. К делу. Собор при монастыре должны быть открыт всем желающим. В том числе – паломникам издалека, там мужчины тоже, поклониться Кресту Ефросиньи и её мощам.

Взопрев в кожанках, и ведь не снимешь же – образ такой, они привязали лошадей к коновязи. Глеб отцепил саквояж с Библией и её недрагоценным содержимым.

Так и зашли в обитель. Действительно, внутри неторопливо шастали и женщины, и мужички-богомольцы. Достаточно импозантный Крестовоздвиженский собор обтекали стороной, направляясь в белокаменную церковь не в пример скромнее – Спасо-Преображенскую.

– Коробка с крестом переносится с места на место, – шепнул Глеб. – Может быть, и в главном соборе монастыря, и там. На какие-то праздники его отправляли в Софийский собор. А ещё могли увезти в Питер или Москву. Но вообще это всё по сведениям, сохранившимся до XXI века, как оно на самом деле было…

– Как было – сейчас узнаем.

Под церковными сводами стояла тишина, едва нарушаемая шарканьем ног по плитке пола, потрескиванием свечек перед образами, изредка – тихими разговорами. В основном молились про себя.

Темпонавты у входа стянули с головы кожаные кепки, перекрестились.

Верующие по одному проходили мимо золочёного контейнера, кланялись, крестились, шептали молитвы, прикладывались губами к его поверхности. Глеб и Генрих стали в очередь.

По крайней мере, реликвия ещё не была реквизирована.

И, как ни удивительно, в тусклом освещении и через стекло она смотрелась более похожей на поделку рижского ювелира, чем на белорусскую копию конца века – та была чересчур роскошной.

Конечно, напарники не лобзали контейнер, не бились лбом в пол и вообще были далеки от религиозного экстаза. Но когда отошли на десяток шагов, Генрих шепнул:

– Ты почувствовал?

– Ещё бы. Какая-та мощная энергетика прёт. Жутко даже. Не сравнить с нашим поленом.

– Ага… Аж есть захотелось.

– Обожди. Давай сначала найдём настоятельницу.

Вышли во дворик и спросили – как отыскать игуменью. Пожилая монахиня с абсолютно бесцветным лицом указала на деревянное одноэтажное строение позади Спасо-Преображенской церкви.

– Зачем вам матушка Елена? Проверяет послушания она, – сварливо произнесла старушка.

– Дело важное. Спасибо, сестра, – попробовал успокоить Глеб, но дама была не из тех, кто благословит или перекрестит спину.

Никаких изображений игуменьи Елены до следующего тысячелетия не сохранилось, сведения о её биографии – отрывочны. Погибнет, вероятно, в сталинских лагерях ещё до войны, но, как и любая другая информация о прошлом, это не точно. Оказалась строгой дамой, бледные губы стянуты в нитку, на носу очки в металлической оправе, совершенно асексуальные, в отличие от очков Мери, придававших ей некий шарм, в эту эпоху женщины вообще чрезвычайно редко что-то цепляли на переносицу. Лет сорок или шестьдесят – сразу не разберёшь. На голове – высокий чёрный головной убор, с которого спадает на плечи и на спину водопад чёрной ткани.

Женщина сидела за столом, заваленным бумагами, явно – хозяйственного назначения. Впрочем, слово «завал» не совсем точно передаёт обстановку. Документы лежали аккуратно, стопочками. Просто их слишком много.

Глеб без приглашения подтянул к её столу стул с высокой спинкой, взгромоздился на него и развернул мандат ВЧК.

– Я представляю отдел по борьбе с враждебной деятельностью церковников. Это Генрих Павлович, мой помощник.

– Чем же… деятельность святой обители враждебна русской революции? – откликнулась игуменья.

– Товарищи Ленин и товарищ Дзержинский считают, что церковь неправедно удерживает великие народные ценности – реликвии, золотые оклады икон, в то время как народ голодает. Так что, матушка, готовьтесь к реквизиции.

– Ленин… Дзержинский… Я не знаю этих мирян. Моё дело – божье. Содержать монастырь и храмы. Принимать паломников. Заботиться о сёстрах.

– Так никто не препятствует. Отдайте церковные ценности и молитесь себе на здоровье.

Её лицо помертвело. Дошло, наконец, до сознания страшное слово «реквизиция».

– Вы намерены забрать реликвии⁈ Но это же… Безбожно! Кощунственно! Гореть вам в геене огненной с вашими товарищами…

– Лениным и Дзержинским, – любезно подсказал Генрих.

– Матушка игуменья! Сами посудите. Советы официальной религией объявили атеизм. Православие – опиум для народа. Попы – такие же угнетатели народных масс, как помещики и капиталисты. В Бога большевики не веруют. Вы же, пусть отрешась от жизни мирской, не можете не знать главного!

Судя по документам, в том числе – о сделках монастыря с мирскими установлениями, игуменья совсем не оторвалась от грешной земли.

– Знаю. На Русь пришёл Антихрист. Бог послал нам это испытание.

– Вы примете его смиренно? Отдадите нам Крест Ефросиньи беспрепятственно?

Игуменья молчала, долго смотрела в пространство невидящим взглядом, потом перевела глаза на Глеба.

– Неправду глаголешь. Не из че-ки ты. И не из слуг Антихриста. Кто ты, раб Божий?

Глеб услышал, что Генрих натурально поперхнулся. Да и сам был не в своей тарелке. Священнослужителей они обманывать не умели. Это – факт, доказанный и бесспорный ещё по первой вылазке. Но как его раскусила матушка Елена? Ведь простая и во всём, не касающемся церковных дел, малообразованная баба. О событиях вне монастыря наслышанная минимально. Так что произошло?

– Если не из ВЧК, то откуда?

– То не открыто мне. Вижу лишь, когда человек распахивает сердце, а сердце не обманет, и его не обманешь. Или когда льётся яд лжи. Ты – другой. Не столь отвратителен, как пытаешься казаться с этим мандатом. Но и не правдивый. Говори как есть или уходи.

Вся заготовка разговора с вариациями что делать, если настоятельница уйдёт в глухой отказ, полетела под откос. А ведь предусматривали даже вариант – силой забрать коробку с крестом и тикать, отстреливаясь под ноги да поверх голов.

Глядя в блекло-серые и странно гипнотические глаза игуменьи, убившей своё женское начало под чёрным балахоном, Глеб вдруг почувствовал, что на примитивный грабёж не решится. Даже проваливая задание.

– Ты права. Скажу правду, но она более удивительна, чем любая выдумка. Мы – из будущего. Из две тысячи двадцать четвёртого года. Сто три года с сего времени. Я не соврал также, что большевики намерены конфисковать крест и всё мало-мальски ценное в монастыре.

Повисла пауза. Так, например, бывает, когда раковому больному сообщают смертельный диагноз и с ним прогноз: сколько осталось привычной жизни и сколько мучительной, и того, и другого – немного.

– Ты смог меня удивить. И ведь не врёшь! По крайней мере, сам веришь тому, что говоришь.

– Продолжать?

– Изволь.

Последнее её словечко заставило переменить впечатление о матушке. «Изволь» говорили только дворяне. Значит, до монастыря… Глеб оставил в стороне догадке и выпалил исторический минутный дайджест: богопротивная власть Советов протянет ещё семь десятков лет, пока не обветшает и рухнет, тогда храмы и монастыри возвратятся верующим.

– Семьдесят лет! Никто из наших сестёр не доживёт. А что будет со Спасо-Ефросиниевской обителью?

«В двадцать четвёртом году её закроют. Монахинь выбросят на улицу, они будут скитаться. Позжё вас арестуют, и вы не выйдете из ГУЛАГа». Глеб открыл было рот произнести страшное пророчество, но горло сдавил спазм, слова застряли, не добравшись до гортани, раздался лишь невнятный сип.

– Господь не желает, чтоб вы раскрыли мне будущее, – необыкновенно спокойно сказала игуменья.

В её устах Бог и Мирозданье были синонимами.

– Видимо – так, – отказавшись от намерения предсказать будущее полоцких монахинь, Глеб обрёл дар речи. – Сестра! Через сто три года очень нужен будет крест. Но большевики выломают золото и драгоценные камни, деревянная основа, в ней останутся раки мощей и немного жемчуга, будет безвозвратно утеряна через двадцать лет. Я предлагаю обмануть судьбу. Генрих, дай Библию.

Вырезанная середина Священного Писания вызвала у монахини гнев, с трудом подавленный, а подделка – презрительную гримасу. Она достала из ящика стола свою копию, предназначенную для водных процедур. Та в наилучшей степени соответствовала.

– Вы хотите заменить подлинник на подобие его. А к кому в руки попадёт истинный Крест Ефросиньи?

– Митрополиту Минскому и Заславскому, Патриаршему Экзарху всея Беларуси. Он получит крест весной две тысячи двадцать четвёртого года. И передаст в Спасо-Ефросиниевский монастырь. Он – действующий в наше время.

– Беларуси? Не России?

– Церковь сохранила единство – Русская православная Московского Патриархата. А Беларусь и Россия – разные государства, хоть близкие и дружеские.

– Хорошо как…

– Не всё хорошо. Козни Антихриста вылезают тут и там. Западнее Польши содомитский грех больше не считается грехом. Священники благословляют на брак женские и мужские пары. Много чего происходит… о чём мне вряд ли будет позволено поведать. Крест нужен как духовная опора. Пусть не главная, не единственная, но всё же. А его обретение станет добрым знаком.

– О Господи… Неужели всё это – правда? И ведь вижу: не лжёшь!

– Не лжёт он, матушка, – вставил необычно молчаливый сегодня Генрих.

Игуменья всмотрелась в него и вдруг расцвела улыбкой – впервые за весь нелёгкий разговор.

– А в тебе растёт любовь! Не к Богу, простая земная и грешная… Но любовь!

– Воистину, матушка, – смутился тот.

– Береги её и не отпускай.

Через сутки с небольшим, глубокой ночью, Глеб с Генрихом отвалили крупный камень в фундаменте Спасо-Преображенской церкви. Место хранения не было запланировано в «Веспасии», но Елена настояла, и мужчины не противились. С некоторым элементом комизма святая женщина и будущая великомученица стояла на стрёме как сообщница, чтоб никто не увидел их потуги.

Наконец, крест, многократно обёрнутый промасленной бумагой, занял место в нише, заваленной камнем. Партнёры замазали щели раствором, сверху втёрли немного грязи, маскируя отличия от соседней кладки.

Генрих извлёк купленный днём портняжный метр и отмерял ровно три метра от юго-восточного угла. Осталось сообщить координаты в будущее.

– И так, господа офицеры, – произнесла Елена, снова подмочив образ божьей невесты, в ней ещё раз проснулась дворянка. – Договорились. Я жду до конца двадцать четвёртого года. Если ваши пророчества ложны, и большевики не осмелятся тронуть обитель, я достану крест к Рождеству Христову и верну на прежнее место. Если начнутся гонения… То секрет тайника умрёт вместе со мной.

Глеб счистил грязь с гимнастёрки и рук, отряхнулся.

– Слышал, у монахинь не принято… Но ты когда-то была мирянкой. Позволь обнять тебя перед расставанием.

– И даже дочерью камергера, за которой ухаживали самые видные гвардейские офицеры из лучших питерских семей… Ах, Глеб. Всё это – суета перед ликом Вечности.

Они действительно обнялись. А потом стук копыт оповестил, что мужчины уехали из монастыря.

У границы лжечекистов перехватил армейский патруль. Глеб надменно потребовал, чтоб их провели в Особый отдел, где мнимый коллега качал головой: как же плохо подготовлен переход границы московскими товарищами. Но пошёл навстречу и даже выделил провожатого.

И так, четыре месяца спустя они снова были в лесу около Гродно. Опять в странной полувоенной форме, с «наганами» по карманам и паспортами бывших подданных Государя Императора. Спрыгнув с лошади и похлопав на прощание по её крупу, Глеб извлёк из саквояжа лист бумаги, а также ручку самописку, составив подробное описание – где искать крест. Документ упаковал в водонепроницаемый тубус.

– Ты же через минуту личного времени уже будешь втирать Алесю, почему оставили крест не в условленном месте, – хмыкнул Генрих.

– Вдруг что-то пойдёт не так? Страхуюсь, – швырнув тубус в яму, он резко обернулся к напарнику. – «Будешь втирать»… Ты произнёс это так, словно решил не возвращаться в «Веспасий»?

– Именно, – грустно подтвердил тот. – Ты же слышал: у меня любовь. Её надобно беречь и не отпускать. Святой человек сказал! Христова невеста.

– Твою мать… Хоть понимаешь, что если в двадцать четвёртом году крест не окажется у экзарха, из «Веспасия» сюда пришлют киллера? Не исключаю, он сидит рядом и слушает разговор.

– Шлёпнув меня, исключить утечку информации о месте хранения креста…

– Вплоть до того, что игуменью тоже. Если Мироздание за неё не вступится. Крест нужен любой, ты пойми, любой ценой! Наша неудача не остановит «Веспасий». В прошлое пойдут другие люди. Не такие как я, рассиропившийся, когда Елена меня расколола. Мы в разведке. А в разведке сантименты – непозволительная роскошь. И так. Ты уходишь, зная, что в следующую минуту можешь быть застрелен?

– Да. Знаю. И ухожу, – просто ответил Генрих. – Смерть – только вероятность. А если шагну в яму и вернусь в одноногое тело, Мэри не увижу никогда, сто процентов. Надеюсь на лучшее. Прощай!

Глеб вывернул карманы, отдал свой «наган» и остатки денег.

Генрих взял обеих кобыл за поводья и отправился в лес – по направлению к дороге на Друскеники. Не обернулся ни разу.

Майор обождал минут пять. Выстрела не услышал.

Выдохнул. Смерть, пусть и скоротечна, всё равно ни разу не приятна.

Шагнул в яму и мешком скатился на дно без дыхания и пульса.

Глава 12

Алесь встряхнул безжизненное тело Генриха, влепил пару пощёчин…

– Можете не тянуть его к аппарату сердце-лёгкие, – выдохнул Глеб.

Язык ворочался тяжело, будто душа пребывала в дисконнекте с телом все эти месяцы, а не микросекунду. Наверно, она переживала смену физического обличья не слишком легко.

– Что случилось? Он погиб?

– Решил не возвращаться.

– Факинг щит! – ругнулся еврейский белорус. – Крест?

– Замурован в фундаменте Спасо-Преображенской церкви. Три метра от юго-восточного угла. Думаю, мой труп нежно обнимает схему тайника. Да я и сам найду – недели не прошло, как лично замазывал раствором щели.

– Полковник спросит: почему не в заранее оговоренных местах?

– По требованию игуменьи Елены, – Глеб спустил ноги с койки и осторожно встал. – Настоятельница была необходима, чтоб всучить чекистам подделку вместо оригинала, и они ничего не заподозрили.

Осокин, зашедший в зал экспериментов, выразился гораздо энергичнее, чем «факинг щит», правда, ничуть не повысив голос, когда узнал, что в двадцать первом осталось двое, кто в курсе местоположения тайника.

– Майор! Вы в своём уме?

– Абсолютно! – в голосе Глеба зазвенел металл. Его много раз песочили начальники самого разного уровня, но это не привило ему терпения, когда упрёки были несправедливыми. – Мироздание жёстко вмешивалось в момент разговора с настоятельницей. Очевидно, исчезновение креста до визита ВЧК настолько провоцировало парадоксы. Нам не позволили бы обыкновенную кражу. Елена принесла клятву, что не выдаст тайну даже на смертном одре. Генриха я предупредил: если артефакт не окажется на месте, лично попрошусь обратно в двадцать первый, подкараулю к моменту прибытия нас к яме и лично пристрелю, когда другое моё воплощение уйдёт в будущее. Думаю, ценность находки окупит ещё один спуск на сто три года назад.

– Давай точное место… Отставить! Вызываю вертолёт. Покажете на месте.

Он развернулся на каблуках и фактически выбежал.

– Алесь! Сходим на мою могилку? Ни один вертолёт в мире не примчится за четверть часа.

Учёный согласился. Вскоре они стояли на краю и созерцали истлевшее тело, на этот раз не тронутое зверями. А ещё несколько минут назад оно, довольно молодое и совершенно здоровое, исправно служило душе… Что интересно, кожаная тужурка «настоящего чекиста» не рассыпалась в прах – развалилась только при поворачивании трупа, лежащего на свёртке с инструкцией по поиску.

– Ты – единственный человек на планете, у кого два комплекта останков, а он ещё жив.

Винтокрылая карета для уникального пассажира прибыла часа через два – в раскраске погранвойск Беларуси. Глеб прикинул, что за это время его «тойота» покрыла бы минимум половину расстояния до Полоцка. Это не на лошадях. Но коль дело межгосударственной важности…

В Ми-8 сердце заныло от ностальгических воспоминаний. Спуск под аккомпанемент выстрелов, слышных через звуки турбины и хлопанье лопастей, высадка кувырком, зачастую – сразу с автоматной очередью в сторону вспышек, перекат под укрытие… А главное, он был молод и силён, рядом стреляли надёжные товарищи, не то что Генрих, парень с первого взгляда неплохой, но променявший службу на амур и молодость. Если называть вещи своими именами, то – предавший. А если ещё от нужды и безысходности продавший кому-то тайну креста, то вообще – кранты. Конечно, пресечь его измену отправят другого. Глеб из доверенных лиц вышел. Или, точнее, выйдет, когда тайник раскроет пустое нутро.

– Заменили оригинал нашей копией? – громко рявкнул на ухо Алесь.

– Нет. Его спёрли у нас ещё по пути – польские жандармы. Изготовили грубую подделку, но игуменья использовала свой дубликат, мало отличимый от настоящего. Наш крест, из XXI века, здорово отличался.

– Надеюсь, скоро увижу.

Вертолёт сел на площадку около города. Сейчас обитель, занимавшее то же пространство, плотно обнималась городской застройкой.

Их ждали. Глеб забрался в микроавтобус «фольксваген», чёрный и с густо затемнёнными стёклами, Осокин с какими-то другими людьми сел в другой. Водитель тоже был облачён в чёрную форму с трикотажной шапочкой на голове – такого же цвета.

– Антрацитовое царство, – удивился Глеб. – Алесь, кто это? Спецслужба, машины без всяких надписей…

– Не догадался? Витебский ОМОН. У них любая операция – по правилам. Скорее всего, у храма будут стоять космонавты, то есть в доспехах для подавления беспорядков.

Космонавтов не увидели. Автобус проследовал мимо аккуратного решётчатого забора к главным воротам, практически не изменившимся за сотню лет. А вот деревянные хибары исчезли. Город вообще изменился после тысяча девятьсот двадцать первого больше, чем за все предыдущие столетия. На Святую Софию и другие храмы вдоль Двины вообще было любо-дорого смотреть с высоты, Глеб пожалел, что с собой нет смартфона с камерой.

Храмы Свято-Ефросиньевского монастыря. Источник: polotsk.info

ОМОН расположился и внутри обители, оцепив Спасо-Преображенскую церковь. Молящихся оттуда вывели. Монахини стояли поодаль, в их глазах заметно было откровенное неодобрение нашествием мирян. Спецназовцы стояли в обычных брюках и куртках, опустив низ балаклав, так что виднелись только глаза, и это смотрелось излишне мрачно. Ждали какие-то мужчинки в штатском, преисполненные чиновничьей важности. Наконец, переминался с ноги на ногу оператор с камерой телеканала ОНТ, начисто опрокидывающий всякую секретность происходящего.

Около фундамента Глеб увидел рабочих, генератор и электрический перфоратор. Уверенно ткнул пальцем.

Загрохотал инструмент. Поднялось облако цементно-известковой пыли.

Глеб готов был поклясться, что тайник не вскрывали много лет. Кладка была старая. Но если крест достали сразу после их визита, то раствор выглядел бы так же…

– Там пустота, – заявил рабочий, вырубив перфоратор, и выпрямился.

У Глеба сжалось сердце. Лишь усилием воли заставил себя не зажмуриться.

К фундаменту мухой метнулся полноватый чиновник при галстуке и сунул руку в образовавшуюся дыру, не стесняясь запачкать рукав пиджака, явно – дорогого, не фабрики «Большевичка».

– Что-то есть, товарищи. Ура!

Отлегло. Свёрток был тот самый. И крест, блеснувший в лучах заходящего весеннего солнца – тоже.

– Ура! – дружно гаркнули омоновцы, а пожилая монахиня, растолкав их, бросилась вперёд и упала перед реликвией на колени, истово накладывая на себя крёстное знамение.

Другие опустились на колени где стояли.

А Глеб почувствовал лёгкий стыд. В конце концов, это – их обитель и их крест, подаренный монастырю Святой Ефросиньей. Сейчас хозяином ситуации выглядит сияющий мужчина с артефактом в руках, как выяснилось из его спича перед телекамерой – мэр Полоцка.

Слава Богу и Ефросинье, сам не попал в объектив и в эфир. Иначе жена спросила бы: ты выполнял «спецзадание» в женском монастыре?

– Идём! – позвал Осокин.

Он по-прежнему сохранял маску невозмутимости, но и через неё было очевидно – подобрел.

Вертолёт их не ждал. Глеба, Алеся и полковника отвёз к Островцу на исполкомовской «джили» водитель мэра, бухтевший из-за неожиданной командировки. До постелей добрались после полуночи.

И без комментариев майор знал, что Крест Ефросиньи Полоцкой – куда более ценный трофей, чем собрание рукописей из первого вояжа. Интересно, «спасибо» скажут? А в какой сумме?

* * *

Следующий день, как водится, был посвящён писанине. Восстанавливая в памяти события весны-лета двадцать первого года, Глеб стучал по клавиатуре персоналки, что-то правил и набирал снова. То, что касалось естественным и единственно верным там, смотрелось на распечатке совсем иначе. Наверняка его засыплют вопросами: как вы допустили потерю копии? Почему вздумали заказывать дубликат в Риге? Почему не пресёк неделовую половую связь подчинённого с аборигенкой? Что заставило пересечь не латышско-белорусскую, а латышско-российскую границу? Чем руководствовался, раскрывшись перед игуменьей Еленой? И, наконец, вишенка на торте: какого многочлена допустил бегство отставного капитана Генриха Волковича? Почему не ранил его и силой не спихнул в яму?

Сложнее всего объяснить необъяснимое.

Анализируя свои ощущения и решения, Глеб чувствовал – отчасти выбор вариантов был предопределён помимо его воли. На самом деле, свобода действий в прошлом призрачна. Конечно, история человечества обладает достаточной инерцией и жёсткостью. Вмешательства в прошлое нивелируются, всё в итоге придёт к тому же общему знаменателю.

Но нельзя убивать и даже просто калечить людей. Каждый человек – это узелок на огромном семейном дереве жизни. Убивая несостоявшихся отца или мать, отрезаешь целую ветку. Мироздание не допустит.

Ровно то же самое с реликвиями, оставившими след в истории. Сравнимой с Крестом Преподобной Ефросиньи можно считать чудотворную икону, обретённую в Казани в тысяча пятьсот семьдесят девятом году, во всяком случае, в этом был убеждён Алесь. Он же предполагал, что Казанская Богоматерь станет следующим таргетом. Изучив её историю, Глеб однозначно ответил: крайне сложно. Основная версия утраты иконы, отражённая во множестве источников и повторённая в Википедии, гласила: она украдена из Казанского Богородицкого монастыря летом тысяча девятьсот четвёртого года. Похитителей нашли, ими оказались Варфоломей Чайкин (Стоян), крестьянин двадцати восьми лет и его сообщники. На суде Стоян отрицал участие в краже. Однако следственные действия показали, что икона была сожжена на квартире Стояна. Варвара интересовали только золотые оклады, бесценная реликвия представлялась лишь уликой против вора.